Текст книги "Убийство на Аппиевой дороге (ЛП)"

Автор книги: Стивен Сейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Телохранитель вывел нас во двор. Завидев нас, Цицерон поднялся, но наш провожатый отрицательно качнул головой, и Цицерон снова сел, скрестив на груди руки. Я пытался поймать его взгляд, но он сосредоточенно рассматривал фонтан посреди двора. Мне стоило больших трудов сдержать улыбку.

Глава 26

Обедали мы с Метоном в большой палатке вместе с множеством солдат. При других обстоятельствах я счёл бы еду едва съедобной, а общество – едва терпимым; теперь же, после сорока дней в душной яме, на хлебе и воде и с единственным сотрапезником в лице Эко, простая, грубая пища казалась мне амброзией, а громкая, щедро пересыпанная скабрезностями речь сотрапезников звучала в ушах сладчайшей музыкой.

В разгар беседы за столом прозвучало имя Марка Антония. Заметив, как мы с Эко насторожились, Метон спросил.

– Вы его знаете? Ах, да; я же сам познакомил вас, когда вы приезжали ко мне в прошлом году. Здесь, в Равенне.

– Да, верно.

– А он заметно раздобрел, – заметил один из солдат. – Видать, климат Рима пошёл ему на пользу.

– Уж казалось бы, Рим в эти дни опасное местечко, – произнёс другой.

– Ну, Антоний наверняка упражнялся каждый день, чтобы не потерять форму.

– Ещё как упражнялся – в доме Фульвии!

Раздался взрыв хохота.

Я обернулся к Метону.

– А он что, здесь?

– Да, на днях приехал – доложить Цезарю, что делается в Риме. Завтра едет обратно. А что?

– Ничего, просто так. – Видя, что мой ответ Метона не удовлетворил, а жестом показал, что нам лучше выйти наружу, где нас не услышат.

– Так что же, папа? – спросил Метон, когда мы шагали втроём между рядами палаток.

– Вчера, когда я рассказывал тебе о нашем расследовании, я забыл сказать про Марка Антония.

– Он-то тут причём?

– Может, и ни причём; только в прошлом году он пытался убить Клодия. Гнался за ним с мечом через всё Марсово поле. Клодий удирал, как заяц от охотничьей своры. Спрятался на каком-то складе на берегу Тибра, забился под лестницу, сидел там, ни жив, ни мёртв.

– А, вот ты о чём! – расхохотался Метон.

– Ты что, слышал об этом?

– Да все слышали. Антоний любит рассказывать эту историю; особенно когда выпьет лишку. Всегда говорит при этом, что и не собирался убивать Клодия. Просто хотел узнать, какой из него выйдет евнух.

– А что они вдруг сцепились?

– Ну, на ножах-то они были давно – с тех самых пор, как влюбились оба в одну и ту же женщину. Кто их знает, может, они и друг в друга в своё время были влюблены. Думаю, в тот раз, столкнувшись нос к носу на Марсовом поле, они стали подначивать друг друга. Слово за слово, Клодий сказал что-то такое, что Антонию было как серпом по яйцам…

– Метон! – возмущённо воскликнул Эко.

– И Антоний схватился за меч. Но с чего вдруг вытаскивать на свет эту историю, если Клодий отделался лёгким испугом?

Вчера я не стал рассказывать Метону о разговоре с Фульвией, потому что полагал, что разговор этот никак не связан и нашими злоключениями.

– Фульвия попросила меня выяснить, не замешан ли часом Антоний в убийстве её мужа.

– Но ведь он один из тех, кто ратует за привлечение Милона к суду.

– Это ещё ничего не доказывает.

– А разве ты нашёл хоть одно доказательство, что он соучастник?

Прежде чем ответить, я хорошо подумал.

– Ни один из видевших убийство и то, что случилось потом, ничего не говорил о Марке Антонии.

– Вот видишь. Значит, Антоний ни причём.

– Возможно.

– В конце концов, папа. Антоний храбрый солдат и мой добрый друг. Я не намерен спокойно слушать, как его называют убийцей.

– Никто его пока убийцей не называл.

– Но ты считаешь, что он вполне может им быть.

Как это сказал обо мне Цицерон? «Осторожничающий, собирающий доказательства по крохам, избегающий любых утверждений, пока все доказательства не будут у него на руках». Будем оправдывать репутацию.

– Спроси меня сейчас Фульвия, я не смогу с полной уверенностью утверждать, что доказал обратное.

– А давай спросим у него самого.

– Что?

– У него спросим.

– Вот так вот просто возьмём и спросим?

– Ну да. А что тут такого? Антоний не простак; но скрытным его никак не назовёшь. Он прямодушный, хитрить и скрытничать не умеет совершенно. Душа нараспашку. Пошли.

– Куда?

– К Антонию, куда же ещё. Он на вилле живёт. Вход с той стороны.

И не медля больше, Метон направился к вилле.

– Но, Метон, это же чистой воды безумие! – тщетно взывал я, следуя за ним вместе с Эко. – Что, по-твоему, я должен ему сказать? «Здравствуй, Антоний. Помнишь меня? Я отец Метона. И кстати, раз уж мы свиделись: не приложил ли ты часом руку к убийству Публия Клодия?»

– Ну, я думаю, ты не столь прямолинеен.

– А если он надумает выхватить меч и устроит нам хорошую пробежку, не хуже, чем Клодию тогда на Марсовом поле?

– Ты же слышал, что болтали в палатке: Антоний малость потяжелел от всех этих званых обедов в Риме. Так что, вполне возможно, он тебя и не догонит. Вот мы и пришли.

Здесь тоже у входа стоял охранник. Я уповал на то, что Антоний окажется слишком занят и не сможет нас принять; но, заслышав голос Метона, помощник Цезаря тотчас высунул голову из-за занавесей.

– Метон! – весело сказал он, расплывшись в широкой улыбке. – Ты уже обедал?

– Я уже проглотил свою дневную порцию пойла, если ты об этом.

– Всё равно, присоединяйся. Мне тут удалось кое-что стащить из общего котла. А кто с тобой? А, вижу: твой брат. И твой отец – знаменитый Сыщик.

– Знаменитый? – переспросил я, вместе с Эко проходя за Метоном за занавесь.

– Ну, или пресловутый. Как тебе больше нравится. Садитесь. Маний, ступай, займись там чем-нибудь. – Антоний махнул рукой секретарю, который тотчас же собрал таблички, стило и вышел. – Вина? Ну да; о чём я спрашиваю. Я знаю, как ты пьёшь, Метон – неразбавленное. Метон вроде меня: вода не на пользу его желудку. А вам, Гордиан, Эко?

– Мне побольше воды и поменьше вина, – сказал я. – Я довольно долго пил одну лишь воду и теперь боюсь захмелеть с непривычки. Кроме того, – добавил я тихонько, – мне, возможно, скоро придётся побегать.

– Мне то же самое, – сказал Эко.

Сказать по правде, вид у Антония был внушительный. Даже грозный. Мощный, как борец, с мускулистой шеей и широкой, выпуклой, как бочонок, грудью. Он напоминал сложением Милона, только был повыше и помоложе. Я помнил, что он года на четыре-пять старше Метона – значит, теперь ему должно быть лет тридцать или тридцать один. В профиль, из-за кустистых бровей и расплющенного носа, Антоний выглядел настоящим громилой; но стоило посмотреть ему в лицо, и впечатление начисто сглаживалось благодаря открытому, приветливому взгляду, нежному очертанию рта и округлости щёк. Говоря словами Бетесды, он был приятно красив. Такая красота завоёвывает любовь женщин и безотчётное доверие мужчин. Мой сын Антонию явно доверял.

– А когда вы приехали? – Взгляд Антония был открытым и честным. Помощник Цезаря никак не походил на коварного, расчётливого убийцу – или на человека, способного схватить людей и держать их в яме, если уж на то пошло.

– Только вчера.

Антоний кивнул, потом вдруг нахмурился.

– Погоди, вы что, приехали с Цицероном?

– С ним. Но мы повстречались уже в дороге, случайно, в одном дне пути отсюда, и дальше поехали вместе.

– Это хорошо. Значит, ты никак не связан с его миссией к Цезарю?

– Не имею к ней ни малейшего отношения.

– Мой папа и Эко прибыли сюда по совсем другому делу, – заявил Метон.

– По какому? – поинтересовался Антоний.

– Они хотят допросить тебя.

– Метон! – в негодовании воскликнул я. В самом деле, это уж было слишком.

– Меня? – Антоний сузил глаза. – Это что, насчёт той дочери Птолемея в Египте? Клянусь, я её и пальцем не тронул! – И оба, Антоний и Метон, расхохотались. Как видно, то была их давняя излюбленная шутка.

– Нет, – сказал Метон, – тут совсем другое. Это в связи с…

– С нехорошими слухами, которые ходят по Риму, – перебил я. Слишком долго мой сын держал инициативу в своих руках. В конце концов, если он непременно желает идти напролом, но почему бы не извлечь из этого максимальную пользу. – Для начала скажу тебе то же, что сказал сегодня Цезарю: Гней Помпей поручил нам с Эко разузнать как можно больше об обстоятельствах смерти Публия Клодия. И как это ни отвратительно, до нас донёсся слух – я рассказываю тебе об этом, Марк Антоний, потому что ты друг моего сына, и думаю, тебе следует знать, что о тебе говорят такие вещи – до нас донёсся слух, что ты замешан в этом деле.

– Но это же просто смешно! – сказал Антоний, которого услышанное явно не развеселило.

Я пожал плечами.

– Отвратительные слухи, как я уже сказал. Ни один здравомыслящий человек им не поверит, разумеется.

– Но кто же мог сказать обо мне такое? – Антоний вскочил на ноги и заходил взад-вперёд. – Кому могло придти в голову, что я имею какое-то отношение к убийству Клодия? Человеческой подлости нет предела! Нет такой чудовищной лжи, которую один бы не придумал, а другие бы не поверили! Цицерон! Ну, конечно же! Ты слышал это от Цицерона, по дороге сюда, так?

– Нет.

– Скажи мне правду, Гордиан. О, это в его духе: сказать самую невообразимую ложь, чтобы, услышав её, все подумали: «Такое нельзя выдумать на пустом месте; видать, нет дыма без огня». Но это последний раз – слышите? – последний, когда старая лысуха умудрилась какнуть мне на голову. Я до него доберусь. Я сверну ему шею. Я откручу ему его плешивую башку, хоть бы он держал речь перед самим Цезарем!

– Марк Антоний, я клянусь тебе, что слух исходит не от Цицерона.

– Тогда где ты это слышал? Кто распускает обо мне такие грязные сплетни?– Разъярённый Антоний заполнил собой маленькую комнату. Казалось, от него идёт жар, точно от жаровни. Но я знал, что мне нечего опасаться его гнева.

Это потому, что я отец Метона, догадался я. Я отец его друга, потому он относится ко мне с уважением и верит на слово. Метон прав. Антоний далеко не простак, но при этом совершенно не умеет скрытничать и вообще весь как на ладони. Душа нараспашку. И при этом у него хватит выдержки. Он может быть вне себя от ярости, но будет сдерживаться, пока не найдёт того, кто действительно его оскорбил.

– Это было на рыбном рынке, помнишь, папа? – заговорил молчавший до сих пор Эко.

– Что?

– Мы услышали это на рыбном рынке. – Мой старший сын, в отличие от Марка Антония, хитрить умел.

– О Геркулес! Что, эти сплетни повторяют уже и на рынках? – Казалось, Антоний готов был что-то сломать; но вместо этого лишь заново наполнил свою чашу.

– Да, припоминаю, – сказал я. – Но я слышал такое только от одного человека – нет, вернее, от двух. Да и то они, наверно, что-то напутали, потому что поминали какую-то давнюю историю про то, как ты сцепился с Публием…

– Это на Марсовом поле? Ну, может, с моей стороны это и была глупая выходка; но он тогда сам нарвался.

– Они думали, что ты гнался за ним, чтобы его убить.

– Знаешь, что бы я сделал, если бы его догнал? Отшлёпал бы плашмя мечом по заднице, только и всего.

– А чем он тебя так достал? – спросил Метон.

– Тем, что язык у него слишком длинный. И тем, что трепался о моих делах. Никакой политики. – Антоний поколебался. – Ладно, Гордиан, откровенность за откровенность. Клодий отпустил поганую шутку насчёт моей дружбы с Гаем Курионом. Курион был тогда квестором в Азии, а его отец как раз недавно умер. В своё время старый Курион из кожи вон лез, чтобы отвадить нас друг от друга – не иначе, как по совету Цицерона. Ну, и в тот день мы с Клодием случайно повстречались на Марсовом поле, и он сказал что-то вроде: «Теперь, когда старик умер, вы с Курионом наконец-то сможете пожениться. Кто же из вас будет невестой?» В другой день я, пожалуй, просто посмеялся бы над ним, и дело с концом; но в тот день я с утра был не в духе и выхватил меч. Наверно, я выглядел злее, чем был на самом деле – со мной почему-то всегда так – и Клодий перепугался. Завопил, будто его режут, и кинулся наутёк! – Антоний расхохотался при одном воспоминании. – И я погнался за ним. Просто не мог удержаться. – От хохота он согнулся. – Клянусь, догони я его, я сорвал бы с него тогу и хорошенько отшлёпал бы мечом плашмя по голой заднице – а потом отпустил бы нагишом, и пусть бы гулял так по Марсову полю, чтоб все видели! После такого он не скоро решился бы показаться людям на глаза. Чернь отшатнулась бы от него. Его политической карьере пришёл бы конец. Зато сегодня Клодий был бы жив.

Антоний оборвал смех. Лицо приняло непроницаемое выражение. Он снова наполнил свою чашу до краёв, осушил её и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

– Гордиан, я клянусь тебе тенью своего отца, что не имею ни малейшего отношения к смерти Публия Клодия. Надеюсь, что вернувшись в Рим, ты найдёшь этих торгашей и вправишь им мозги.

Мне стоило усилий выдержать его взгляд. Не часто приходится иметь дело со столь прямодушным собеседником; ещё реже – самому кривить перед ним душой.

– Я так и сделаю, Марк Антоний.

– Вот и хорошо. Такие слухи надо пресекать на корню, пока какой-нибудь Цицерон не успел ими воспользоваться. – Внезапно он хлопнул себя ладонью по лбу. – О, Меркурий и Минерва!

– В чём дело? – спросил Эко.

– Что если эти слухи дойдут до Фульвии? С тех пор, как Клодия убили, я из кожи вон лезу, пытаясь заслужить её доверие, внушить ей, что на меня она всегда может положиться. Я просто не вынесу, если… Хотя что я это я? Фульвия ни за что не поверит в такую чушь. Она слишком хорошо меня знает.

Я пожал плечами и изобразил сочувственную улыбку.

Вечером мы узнали от Тирона, что они с Цицероном понапрасну прождали весь день. Назавтра Цицерон собирался снова добиваться встречи с Цезарем; а это значило, что в обратный путь он тронется самое раннее послезавтра утром. Для нас с Эко, жаждущих поскорее увидеться с близкими, каждый день вдали от Рима был вечностью.

– А какие проблемы? – удивился Метон, узнав об этом. – Завтра утром Антоний выезжает в Рим. Почему бы вам не поехать с ним?

– Не хочешь же ты сказать, что после такого разговора…

– Да что тут такого, папа? Хочешь, я сам его попрошу?

– Не вздумай, Метон! Мы из-за тебя сегодня один раз уже чуть не влипли.

– Но вам же нужно поскорее вернуться домой, а ехать одним опасно. Цицерон когда он ещё поедет. И потом, своими речами он вас с ума сведёт. Да и ехать будет медленнее. Поезжайте с Антонием. Вы оба пришлись ему по душе, я это сразу заметил. Он будет рад вашей компании. И потом, в дороге вы лучше узнаете его и увидите, что он за человек. Видите, как удачно всё складывается. Должно быть, сами боги решили вам помочь.

– Ну, даже не знаю. Как по-твоему, Эко?

– По-моему, я хочу вернуться в Рим как можно скорее, а Цезарь намерен мариновать Цицерона как можно дольше.

– Ладно, Метон, если ты думаешь, что Антоний не будет против…

– Пошли, спросим у него.

Видимо, тут все вопросы решались так запросто. Мне, прожившему много лет в Риме, где к цели шли путём многоходовых хитроумных комбинаций, такие нравы были в новинку.

На следующее утро мы ещё затемно выехали в Рим.

Путешествие продлилось четыре дня и обошлось без особых приключений. Антоний действительно оказался человеком прямодушным. Он пил больше, чем следовало, и под влиянием вина не скрывал ни мыслей своих, ни чувств. Я легко мог представить себе, как он убивает в припадке ярости или на поле боя – в конце концов, он ведь солдат; но на роль заговорщика Антоний совершенно не подходил. Он равно искренне говорил и о тех, кого терпеть не мог, и о тех, кто был ему дорог. К первым относился, главным образом, Цицерон; ко вторым – Курион, Фульвия, Цезарь, а также его жена и родственница Антония – насколько я мог судить, именно в таком порядке. Его безыскусность подкупала уже сама по себе, точно так же, как простота черт лица придавала ему своеобразную красоту. Словом, Антоний и вправду совершенно не умел скрытничать. С ним было легко. Я начал понимать, почему мой сын доверяет ему и так горячо за него заступается.

В последний день пути речь зашла о его службе в Египте. Четыре года минуло с тех пор, как Антоний помог римскому квестору в Сирии вернуть на престол египетского царя Птолемея по прозвищу Флейта, свергнутого своей дочерью Береникой.

– Ты бывал когда-нибудь в Александрии? – спросил Антоний. – Мне там понравилось. И александрийцам я пришёлся по душе.

– Да, бывал. Там я познакомился со своей женой. – Я вдруг вспомнил, о чём говорили Антоний с Метоном в Равенне. – Антоний, а что вы тогда говорили про эту дочь Птолемея?

– Это когда? Напомни-ка мне.

– На вилле, когда мы первый раз пришли к тебе. Ты тогда сказал Метону: «Клянусь, я её и пальцем не тронул!» Я ещё подумал, что это наверняка какая-то ваша шутка. По крайней мере, вы оба смеялись.

– А, это про другую дочь, младшую.

– И что? – спросил Эко, многозначительно поднимая бровь.

– Да ничего! Ей и было-то всего четырнадцать – слишком молода на мой вкус. – Что верно, то верно: Фульвия была старше Антония. – А нашим почему-то втемяшилось, что я от неё без ума. До сих пор не уймутся со своими шуточками. Ерунда, короче. Хотя должен признать, в ней что-то есть.

– Очень красива? – Я вспомнил Диану, от которой меня отделяло лишь несколько часов пути.

– Не сказал бы. И не в красоте дело. Мало ли на этом свете красивых женщин; да и мальчиков тоже. Нет, дело не в красоте. Это что-то другое, более замечательное – и более редкое. Что-то в характере. Даже не знаю, как это назвать. Она даже чем-то напомнила мне Цезаря.

– Четырнадцатилетняя девчонка? Цезаря? – рассмеялся Эко.

– Звучит по-дурацки, знаю. Будь она хоть чуточку постарше…

– Но ведь прошло четыре года, – заметил я. – Теперь ей должно быть восемнадцать.

На лице Антония появилось странное выражение. Как там говорили его товарищи? Без ума от неё.

– Что ж, может, когда-нибудь я и загляну в Египет, чтобы поглядеть, что с ней стало.

– И как же зовут эту необычную девицу?

– Клеопатра.

Глава 27

На исходе четвёртого дня, когда дневной свет уже сделался по-вечернему мягким, мы оставили за спиной Тибр, и Рим открылся нашим глазам.

По правую руку от нас простиралось Марсово поле. По левую старые городские стены окружали застроенные холмы города. Впереди Фламиниева дорога убегала туда, где возвышался увенчанный храмами Капитолийский холм. Много раз доводилось мне возвращаться из поездок, но ещё никогда вид города не радовал так моё сердце.

У Родниковых ворот мы спешились и распростились с Марком Антонием. Ворота, вопреки обыкновению, охраняли вооружённые солдаты, но это не резануло мне глаз: в лагере Цезаря и в свите Антония я успел к ним привыкнуть.

Но чуть позднее, идя через Форум мимо обугленных развалин Гостилиевой курии, я отметил, что вокруг много солдат и все с оружием, точно за время нашего отсутствия город был захвачен неприятелем. На протяжении своей истории Рим знавал гражданские войны и не раз видел вооружённых солдат на своих площадях и улицах; но никогда прежде армии не поручалось поддерживать порядок с согласия сената. Горожане, насколько я мог судить, вели себя как обычно; но меня не покидало ощущение, что вокруг всё сделалось чужим. Перед рострой собралась толпа – похоже, там происходило контио. Мы с Эко далеко обошли её, обогнули храм Кастора и Поллукса и достигли Спуска. Здесь солдат было особенно много. Сердце моё заколотилось чаще, но не от усталости, а от нетерпения. Подняться по Спуску, перейти улицу – и вот я у дверей своего дома.

На мой стук дверь отворилась, и в неё просунулась незнакомая свирепая физиономия. На миг я почувствовал себя как во сне. Этот дом не был моим домом. И город этот не был Римом – по крайней мере, тем Римом, который я знал. Должно быть, так чувствуют себя лемуры умерших, когда идут по земле, превратившись в тени и обнаруживая, что всё вокруг теперь чужое.

Но это, конечно же, был мой дом. А лицо открывшего было незнакомым, потому что открыл мне присланный Помпеем охранник.

– Чего надо? – прорычал он. Вид у него был такой, точно при малейшей попытке проскользнуть в дом он разорвёт нас в клочья. Мне же на миг захотелось заключить его в объятия. Значит, наши родные живы и здоровы.

– Остолоп! – рявкнул в ответ Эко. – Это Гордиан, хозяин; а я его сын. Беги скажи…

Его речь был прервана радостным воплем. Охранник шагнул в сторону с широкой улыбкой, преобразившей его лицо. В следующий миг я уже обнимал Диану, а за её спиной стояли Бетесда и Менения, и дети. Их счастливые, смеющиеся лица я видел, как сквозь пелену: в глазах у меня стояли слёзы.

А потом я увидел ещё одно знакомое лицо, выражавшее не столько радость, сколько облегчение, смешанное с неловкостью.

Давус. Он держался позади всех, так что сперва я видел его лишь мельком, между объятиями и поцелуями.

– Я так и думал, что Давус жив, – говорил я позднее, полулежа на своей любимой кушетке и обнимая Бетесду. Эко лежал на кушетке напротив меня рядом с Мененией, а слева от них примостились Тит и Титания. Мы поужинали в доме, а потом вынесли стулья и кушетки в сад, чтобы насладиться остатком дня. Погода для мартовских ид стояла тёплая, больше напоминая апрельскую – ничего удивительного, если учесть, что год был високосный, и между февралём и мартом прошёл дополнительный месяц. В саду уже вовсю порхали бабочки. Деревья оделись весенней листвой. И лишь разбитая статуя Минервы, лежащая на земле, омрачала картину.

– Я думал, что его убили. – Эко всё ещё глядел на Давуса, словно не знал, верить ли своим глазам. Давус покраснел и потупился под его взглядом.

– Я сначала тоже так думал. Когда я видел его тогда лежащим на земле на Аппиевой дороге, я думал, что он мёртв. Те, кто напал на нас, тоже, наверно, так решили, и бросили его там. И только пару дней назад я понял, что Давус должен быть жив.

– Я ударился головой, когда падал, – не поднимая глаз, тихо сказал Давус. – Они, должно быть, оттащили меня от дороги, потому что очнулся я за чьей-то гробницей. Было уже совсем темно. На голове у меня была здоровенная шишка.

– А как же ты понял, что он жив? – спросила Бетесда, легонько скользя кончиками пальцев по моей шее и мочке уха.

– Когда внимательно перечитал письмо Дианы к Метону. Она ни словом не упомянула о Давусе; но откуда-то знала, что на нас напали уже на обратном пути. Откуда ей было это знать? Конечно, какой-нибудь случайный прохожий мог увидеть, как всё случилось, узнать нас и рассказать вам; но это маловероятно. Маловероятно и то, что некто, знавший, что Давус принадлежит мне, проходил там позднее, обнаружил его тело и доставил вам; а уж вы, узнав, где его обнаружили, поняли, что произошло. Остаётся одно: Давус остался жив, вернулся и всё рассказал. Это наиболее простое объяснение; а самое простое объяснение чаще всего и оказывается самым правильным. Правда, оно тоже маловероятно; но мне хотелось в это верить – и я поверил. И очень рад, что оказался прав. Потерять ещё и тебя после того, как я потерял Белбо…

Давус покраснел ещё сильнее, по-прежнему избегая моего взгляда.

– Теперь мы все вместе, живы и здоровы, – сказал я и привлёк к себе Бетесду. Какое счастье было ощущать её теплоту и близость. Другой рукой я провёл по густым чёрным волосам Дианы, сидевшей на низеньком стульчике слева от меня. Ни у кого в мире больше нет таких прекрасных волос. Диана улыбнулась; но лицо её оставалось омрачённым. Наверно, после стольких дней тревоги и неизвестности ей было трудно поверить, что все несчастья позади.

Мы поговорили ещё немного – о нашем плене, о том, что делается последнее время в Риме, и о том, как Бетесда сумела вымуштровать охранников Помпея так, что они ходят у неё по струнке. Потом Эко и Менения уложили детей спать и сами удалились в свою комнату. Вскоре удалился и Давус, а чуть погодя ушла и Диана, всё ещё с омрачённым лицом. Мы с Бетесдой остались одни.

– Мне так тебя не хватало, – прошептала она, приблизив своё лицо к моему.

– О, Бетесда, я с ума ходил от страха за тебя.

– Я тоже ужасно боялась за тебя; но я сейчас не об этом. Мне так тебя не хватало. – Она провела пальцами по моей груди, а затем рука её недвусмысленно скользнула вниз.

– Бетесда!

– Но, муж мой, ты, должно быть, изголодался за столько времени.

Странное дело, но за долгие дни пребывания в яме я почти не ощущал желания. Пару раз, ради чистого облегчения, я прибегал к необходимым мерам, пока Эко спал. Думаю, что и он тайком от меня проделывал то же самое, разве что чаще. И раз или два при этом я предавался фантазиям, в которых участвовала некая высокородная дама, имеющая обыкновение разъезжать в носилках с занавесками в красно-белую полоску. Но большую часть времени я старался абстрагироваться от телесных нужд. Наверно, забывая о возможных наслаждениях, я забывал также и о почти наверняка ожидающих меня боли и смерти. Меня словно похоронили заживо – что, собственно, было недалеко от истины.

Теперь же я снова был дома – живой и здоровый; в окружении близких, целых и невредимых, после сытной трапезы. Но я чувствовал себя смертельно усталым. Четыре дня езды верхом вымотали меня; к тому же я ещё не совсем оправился после заточения в яме. Словом, я был слишком утомлён для того, чего хотела Бетесда… и всё же прикосновения её пальцев не оставляли мня безучастным, и тепло её тела вливало в меня силы. Я погружался в состояние, когда перестаёшь думать; я был словно кусок соли, растворяющийся в воде.

– Но только не здесь, – прошептал я. – Пойдём… в дом…

– Но почему?

– Бетесда!

Мы сделали это в саду, как молодые любовники – и не раз, а дважды, и луна светила нам, а ночной холод лишь заставлять сильнее гореть наши тела. В какой-то миг мне показалось, что на нас смотрят, и я обернулся – но то была лишь голова Минервы, валяющаяся на недавно проросшей траве. Я снова забыл о ней и вспомнил лишь когда всё уже было кончено. Минерва всё смотрела на меня глазами из ляпис-лазури. Грустный взгляд, казалось, вопрошал: «А обо мне ты когда позаботишься?» – точно я мог своими силами поднять её и вернуть на пьедестал.

Потом мы с Бетесдой перешли в нашу спальню. Позднее ночью мне понадобилось выйти. В саду я увидел чью-то тень и уже хотел поднять тревогу, но тут узнал Давуса.

– Давус, почему ты не спишь? Ночью дом охраняют люди Помпея.

– Я не мог заснуть.

– Но тебе нужно выспаться. Завтра ты мне будешь нужен. Я не хочу, чтобы ты зевал на ходу.

– Да, хозяин. Я постараюсь заснуть. – Ссутулившись, он двинулся было прочь, но я удержал его.

– Давус, я и правда очень рад, что ты спасся. Я уж боялся, что мы тебя навсегда потеряли.

– Спасибо, хозяин, – выдавил из себя Давус, глядя в сторону. Да что с ним такое творится? Откуда этот виноватый вид?

– Давус, никто не винит тебя, что всё так получилось.

– Но если бы я умел ездить верхом…

– Да я всю жизнь езжу верхом – и что с того? Они стащили меня с седла без особого труда.

– Но меня-то не стащили! Меня сбросил конь. Если бы я удержался, то мог бы поскакать за подмогой.

– Глупости, Давус. Ты остался бы и сражался бы с ними до последнего, и они бы тебя убили как пить дать. Ты сделал, что мог.

И где только он набрался такой щепетильности, если всю жизнь был рабом?

– Давус, то была милость Фортуны. Твой конь сбросил тебя, ты упал, потерял сознание, тебя сочли мёртвым и оставили на дороге – и потому ты жив. Фортуна улыбнулась нам всем. Мы дома, мы живы и здоровы – так чего тебе ещё?

– Хозяин, я должен тебе кое-что сказать. – Впервые с момента нашего возвращения Давус смотрел мне в лицо. – Ты говоришь, что рад был увидеть, что я остался жив. Но ты даже не представляешь, как я обрадовался, когда увидел тебя! Потому что… Я не могу тебе объяснить. Рад бы, но не могу. – Казалось, он готов был расплакаться. – Я теперь пойду?

– Конечно, Давус. Иди и постарайся хорошенько выспаться.

Он поплёлся прочь, сутулясь, будто придавленный тяжестью. В тот миг мне казалось, что я понимаю его.

Позднее я подумал, что Минерва, глядевшая на нас снизу, должно быть, здорово потешалась надо мной в ту ночь.

Утром я попросил Дину показать мне записку – ту, что доставил Бетесде неизвестный. В записке было написано именно так, как передала Диана в письме к Метону.

Не волнуйтесь за Гордиана и его сына. Они целы и невредимы. Позднее они вернутся.

Записку я показал Эко.

– Тебе не кажется, что почерк знакомый?

– Нет.

– Мне тоже. И всё-таки кое-что по ней можно узнать. Видишь, пергамент хорошего качества, да и чернила тоже – значит, писал не какой-нибудь оборванец, а человек состоятельный. И явно образованный – написано без ошибок, и почерк хороший.

– Ну, писать-то мог и раб под диктовку.

– Думаешь? А по-моему, человек, пустившийся в такое предприятие, постарается обойтись без лишних свидетелей и писать будет сам. Думаю, не помешает пересмотреть все сохранившиеся у меня письма. Возможно, и отыщется что-нибудь с тем же почерком.

– Не так уж много сохранилось у меня писем; да и у тебя, папа, тоже. Письма почти всегда пишут на восковых табличках, чтобы на них же можно было написать ответ.

– Так-то оно так; но ведь есть ещё и расписки, и счета – они-то на пергаменте. А вдруг? Смотри, как он пишет букву Г в моём имени. Своеобразно, правда? Если мы узнаем, кто вот так пишет Г…

– То мы узнаем, кто нас похитил – или кому известно, кто нас похитил.

– Именно.

– Ладно. Я так и так собирался навести у себя порядок – просмотреть записи, выбросить ненужные. С чьего кабинета начнём?

– Лучше с моего. Или ты хочешь заглянуть к себе и проверить, всё ли там в порядке – ты ведь там долго не был? Вообще-то рано или поздно мы должны будем отправиться к Великому и доложить ему, что нам удалось выяснить.

Тотчас, словно актёр, услышавший реплику, после которой должен быть его выход, появился Давус.

– Посетитель, хозяин.

– Кто-нибудь, кого я знаю?

– Да. Ты ещё дал ему прозвище. Смешное такое… а, Детское Лицо!

– Ну вот, даже раньше, чем я думал, – сказал я Эко. – Как там погода, Давус? Стоит надеть плащи?

– Нет, сейчас не холодно. И небо чистое. Мне пойти с вами?

– Нет. Думаю, Детское Лицо и его молодцы сумеют позаботиться о нас. Оставайся дома. Ты хорошо присматривал за женщинами, пока нас не было.

Я думал подбодрить Давуса, но вид у него сделался ещё более несчастный.

Глава 28

Хотя формально Помпей оставался командующим армией в Испании, теперешняя должность консула давала ему право находиться в черте Рима. Он, однако же, не пожелал водвориться в своём старом родовом доме в Каринах, предпочитая виллу на Пинцианском холме.

Должно быть потому, что подступы к вилле легче защищать, подумал я, подымаясь на холм по уже знакомой вымощенной дорожке вместе с Эко и телохранителями и замечая, как то тут, то там среди статуй на садовых террасах маячат фигуры вооружённых часовых. Должно быть, именно так жил бы царь Рима – если бы у Рима был царь.