Текст книги "Убийство на Аппиевой дороге (ЛП)"

Автор книги: Стивен Сейлор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Цицерон прочистил горло и продолжал.

– Сенат гудел, как растревоженный улей.

Не уловив в его голосе обычного смакования, я пригляделся к Цицерону повнимательнее и тут только заметил, что он явно сдал с нашей последней встречи. Он мог сколько угодно прохаживаться по поводу нашего с Эко убогого вида, но у него самого вид был далеко не цветущий.

– Сторонники Клодия потребовали от Милона выдать его рабов, чтобы их можно было допросить. Ну, тут они просчитались: Милон успел отпустить этих рабов на волю, а вольноотпущенников даже сенат не может подвергнуть допросу под пыткой. Мы, в свою очередь, потребовали от Фульвии выдать рабов Клодия, которые были с ним в тот день, чтобы им хорошенько развязали языки. Ей наше требование пришлось не по душе. – При воспоминании об этой мизерной победе губы Цицерона тронула слабая улыбка. – С тех пор, как Помпей стал консулом, сторонники Клодия из кожи вон лезут, пытаясь добиться расследования. Им нужен громкий суд, им нужно, чтобы Милона повесили на кресте, как какого-нибудь раба. Затем они объявят, что Милон совершил преступление настолько неслыханное, что Сенату просто пришлось принять специальный закон, дабы покарать виновного по заслугам. Они потребовали, чтобы убийство Клодия была признано преступлением против республики. Мы не стали возражать, просто прибавили к их требованиям ещё и свои: признать преступлением против республики также поджог курии и нападение на дом интеррекса Лепида. Дескать, таким образом все три случая будут равны в глазах закона, и все преступники получат равное наказание. Видел бы ты, как они взвились! В отместку за смерть их обожаемого лидера кто-то должен быть казнён; а их самих за сожжение половины зданий на Форуме и тронуть не смей! Ну, мы ещё посмотрим. – Цицерон назад голову и сузил глаза. Похоже, он либо недостаточно разбавлял своё вино, либо выпил его слишком много. Прежде мне никогда не доводилось видеть его захмелевшим.

Цицерон же продолжал.

– У Помпея свои идеи насчёт того, как навести порядок. Он появился в сенате с целой охапкой новых законов. Они, по его мнению, ускорят судопроизводство, покончат с волокитой и тем самым предотвратят недовольство и беспорядки. Он думает, будто закон и порядок – это побыстрее вынести приговор и привести его в исполнение, а всякие мелочи, вроде виновности и невиновности, Помпея не интересуют! Некоторые из его, с позволения сказать, реформ, просто смешны! Суд надлежит вершить без проволочек, говорит он. Теперь у оратора не будет времени на выстраивание неопровержимых аргументов – долой, некогда! Прежде и у защитника, и у обвинителя был целый день для произнесения речи в суде – долой, некогда! На обвинительную речь – два часа, на защитную – три! А если время истечёт, а адвокат ещё не закончит свою речь, ему, надо думать, силком рот заткнут! И свидетели! Свидетели будут выступать перед выступлением защиты и обвинения, а не после, как бывало всегда! Теперь свидетели будут в центре внимания суда, а речи обвинения и защиты – это так, дополнения к свидетельским показаниям! Помпей сам всегда был неважным оратором; ему не давалось искусство красноречия – вот он ему и не доверяет. Пытается лишить значимости. Это ещё понятно; но придавать первостепенное значения свидетельским показаниям – чистейшая глупость! Всякий здравомыслящий человек знает, что в большинстве случаев свидетель если не обманут или предубеждён, то подкуплен. К тому же свидетелей, дающих показания о репутации обвиняемого, больше не будет! Помпей запретил заслушивать свидетельства о репутации – и не важно, что за доброе имя обвиняемого готова поручиться половина сената! Судей можно назначать лишь из числа указанных Помпеем – он сам составил список. Вообразите только – судей назначают из списка, составленных кем-то одним, потому что в этом году у нас только один консул – да и тот не был избран гражданами, как положено!

Тирон предостерегающе положил руку ему на локоть, но Цицерон стряхнул её.

– Я знаю, что говорю. И я не пьян. Просто смертельно устал. Переезды всегда выматывали меня. Кроме того, Гордиан ценит искренность. Ты ведь ценишь искренность, Гордиан? Ах да, я и забыл. Ты же теперь человек Помпея, верно?

– Ты это о чём?

– Да ну же, надо быть слепым, чтобы не заметить всех этих дюжих молодцев, с некоторых пор охраняющих твой дом. Разве не Помпей их прислал?

– Может, и так, – сказал я, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом Цицерона и в то же время радуясь, что Помпей сдержал слова и не оставил наши семьи без защиты. – Это ещё не значит, что я человек Помпея.

Цицерон моргнул.

– Чего я никогда не понимал, так это кому ты служишь. Кто тебя разберёт. Может, ты шпионишь за Помпеем – и при этом как-то убедил его дать охрану твоим близким.

– Ты говорил о реформах Помпея, – сказал я, желая вернуть разговор к прежней теме.

Цицерон расхохотался. Сколько же он успел выпить?

– Именно. О реформах. Знаешь, что мне понравилось больше всего? Блестящая идея Великого, как искоренить коррупцию. Обвинённый в получении взятки будет прощён, если сумеет изобличить двух других взяточников! Если так пойдёт, то скоро каждый будет указывать пальцем на соседа. И все вместе будут слишком заняты, чтобы заметить, как республика уплывает у нас из-под носа. Эти реформы – просто насмешка над законом. Но Помпей никогда не понимал закона. Он лишён уважения к закону, лишён начисто – точно так же, как и уважения к ораторскому искусству. Помпей почитает лишь учреждения, вроде сената – да и то лишь чисто отвлечённо. Абстрактно. Как дань традиции. А почитания к закону в нём нет ни на грош. Помпей не способен понять его красоты, сложности, совершенства. Он не видит, как закон охватывает нас всех, связывает воедино, подобно золотой нити. А Помпей прёт напролом, разрывая и стряхивая его, как паутину. У него вульгарное, прагматичное мышление автократа.

Он скривился и прижал ладонь к животу.

– Хвала богам, Целий в этом году трибун и не допустит никакого посягательства на гражданские свободы. Он так и сказал Помпею, что наложит вето на все его новые законы. Знаешь, что Помпей ответил? «Поступай, как считаешь нужным; а я буду действовать ради спасения республики». Почему бы ему не выхватить меч и не размахивать им перед Целием, если уж на то пошло? Дело, конечно же, закончится компромиссом. Как всегда. Мы уступим Помпею, иначе он заявит, что не получил необходимых полномочий для наведения порядка и потребует ещё больших – и до чего мы так дойдём? – Цицерон с хорошо разыгранной брезгливостью пожал плечами. – Однако ты что-то почти не ничего не рассказываешь о ваших злоключениях, Гордиан.

– Так ведь ты почти не спрашивал.

– Эти полтора месяца, должно быть, были для вас ужасны. Схватили, увезли неизвестно куда, продержали в яме… Кто мог решиться на такой чудовищный произвол?

– Я тоже много раз задавал себе этот вопрос. Чего-чего, а времени у меня хватало.

– Да уж, я думаю. И к какому выводу ты пришёл?

Действительно ли Цицерон глядел на меня с хитрым прищуром, или же это веки у него отяжелели от усталости и выпитого?

– Пока ни к какому.

– Узнаю своего старого друга Гордиана. Осторожничающего, собирающего доказательства по крохам избегающего любых утверждений, пока все доказательства не будут у него на руках. Из тебя вышел бы никуда не годный адвокат, Гордиан. Ты слишком основателен. У тебя и вправду ни малейшего представления, кто захватил вас и почему?

– Никаких. Наши похитители не дали нам ни малейшей зацепки, кто они и на кого работают. И почему они нас не убили, если уж на то пошло. Мы их и разглядеть-то толком не смогли.

– К счастью, вы сумели вырваться.

– Что верно, то верно. Но мне очень хочется узнать, кто обошёлся со мной и моим сыном, как со скотиной. Мы оба целы, невредимы и в добром здравии…

– На удивление в добром здравии, учитывая обстоятельства, – вставил Цицерон.

– Но это не их заслуга. Будь кто-то из нас ранен при нападении, или же заболей он в этой сырой яме…

Тирон заметно вздрогнул. Цицерон рассеянно кивнул

– Но я докопаюсь, кто за всем этим стоит. Пожалуй, для начала надо вернуться и разузнать, кто хозяин той развалюхи, где нас держали. Но сомневаюсь, чтобы сумели её найти. Ты сумеешь отыскать дорогу, Эко?

– Не уверен, папа. Мы слишком следили за тем, как бы нас никто не заметил, чтобы хорошенько запомнить незнакомую местность. А кроме того, это мало что нам даст. Заброшенная полуразвалившаяся конюшня посреди заброшенного поля может принадлежать кому угодно. Совсем не обязательно тем, кто нас там держал. А людей, что нас стерегли, скорее всего, давно уже и след простыл.

– И всё же поискать стоит. Правда, без охраны нам не обойтись. – И я вопросительно взглянул на Цицерона.

Цицерон смутился, но ненадолго.

– Я бы рад вам помочь, но у меня нет ни единого лишнего телохранителя. Думаю, что их и так слишком мало – сами видите, как опасны дороги в наши дни.

– А ты не мог бы отложить поездку на день или два? Ты и твои телохранители поможете нам найти конюшню и тех, кто держал нас в яме.

– Об этом не может быть и речи. Мне необходимо быть в Равенне по срочному делу.

– Ах, да. Ты говорил, что тебе нужно видеть Цезаря. Что у тебя за дело к нему? Конечно, если это секрет государственной важности…

– Это действительно важное дело, но никакого секрета тут нет. Всё из-за Марка Целия. Вот уж кому выпал хлопотливый год. Цезарь намерен добиваться консульства на следующих выборах; но это невозможно, пока он отсутствует в Риме; а вернуться в Рим он не может, пока является командующим. Теперь его сторонники в городе добились, чтобы для него было допущено исключение, позволяющее ему баллотироваться на выборах, не находясь в Риме. Разумеется, это означает создать неприятный прецедент; но уж если мы пошли на то, чтобы в этом году у нас был лишь один консул, то по утверждению сторонников Цезаря будет только справедливо дать Цезарю возможность добиваться консульства, находясь в Галлии. К тому же, это послужит поддержанию мира – я имею в виду, равновесия – между Великим и Цезарем. Так вот, Целий угрожает наложить вето на этот законопроект – точно так же, как и на реформы Помпея.

– А твоя роль во всём этом?

– Определённые круги обратились ко мне с просьбой использовать своё влияние на Целия, дабы убедить его воздержаться от применения своего права вето и не препятствовать избранию Цезаря. Целий согласен изменить своё решение; но прежде мы оба хотим точно знать, каковы цели и намерения Цезаря. Так что я еду в Равенну, дабы побеседовать с Цезарем по душам. Что называется, прояснить обстановку.

– Колёсики внутри колёсиков, – пробормотал Эко.

– Уж лучше так, чем одно большое колесо, движущее весь мир – чего хотелось бы некоторым, – отвечал Цицерон. – Но я не могу терять времени. В любой день Цезарь может оставить Равенну и двинуться обратно в Галлию. Носятся слухи о начавшемся там восстании. Возглавляет его какой-то галл с их типичным именем, которое не выговоришь, языка не сломав. Как его, Тирон?

– Верцингеторикс, – без запинки произнёс Тирон. В отличие от патрона, он был совершенно трезв.

– Да. Так что, сами видите, у меня нет времени отвлекаться на поиски – как ты сказал, Эко? Полуразвалившейся конюшни посреди заброшенного поля. И вам бы я тоже не советовал. Не искушайте Фортуну. Со мной вам ничего не грозит. Вы будете обеспечены всем необходимым. Поезжайте со мной в Равенну, а потом мы вместе вернёмся в Рим.

– Мы должны завтра же двинуться в Рим, – мрачно сказал Эко. – Там же Бетесда и Менения места себе не находят. Для них каждый лишний день…

– Но ведь у тебя в армии Цезаря брат, верно? – спросил Цицерон. – Твой младший, Гордиан – его, помнится, зовут Метон. И он тоже не находит себе места. Ведь ваши родные наверняка успели написать ему о вашем исчезновении. У вас есть возможность повидать его прежде, чем Цезарь со своим войском снимется с лагеря и двинется на север. Так что сами видите, вам будет лучше ехать со мной. Но уже поздно. Всем пора спать, если мы завтра хотим выехать рано. У тебя усталый вид, Гордиан. А Эко зевает вовсю. Я позаботился, чтобы этой ночью вы спали на хорошей мягкой постели в отдельной комнате, самой лучшей из всех в этой харчевне. Думаю, спать вы будете как убитые.

Цицерон оказался прав.

Глава 25

Ставка Цезаря находилась в большой вилле на окраине города, окружённой множеством палаток и на скорую руку возведённых построек. Всякий военный лагерь напоминает маленький город, рассчитанный на обслуживание большого количества молодых здоровых мужчин, наделённых отменным аппетитом, и обладает тремя отличительными признаками: азартные игры, присутствие большого числа проституток и грубая, щедро пересыпанная руганью речью обитателей.

Мы прибыли в Равенну вскоре после полудня. Цицерон и Тирон отправились договариваться насчёт встречи с Цезарем, а мы с Эко пошли искать Метона. Найти его оказалось нетрудно. Первый же легионер, которого мы спросили, указал нам палатку, откуда доносился шум множества голосов. Едва мы вошли, он стих; но виной тому, как тут же выяснилось, было вовсе не наше появление. Послышался частый дробный стук, а затем взрывы смеха и ругань. Здесь играли в кости. Кости использовались самые примитивные – сделанные из костей животных, пожелтевшие от времени, заточенные с двух сторон, с грубо намалёванными на четырёх гранях цифрами. Один из грудившихся вокруг стола подхватил их. Затем он выпрямился, и я узнал Метона.

С тех пор, как мой сын пошёл на службу к Цезарю, мы виделись от силы два-три раза в год, да и то лишь урывками. И перед каждой встречей я боялся, что увижу его с искалеченной рукой или ногой, лишившимся пальцев, глаза или уха; увижу, что к полученному в первой битве шраму на лице, ставшему с годами почти незаметным, прибавился новый. До сих по удача сопутствовала Метону, и хотя на теле у него и прибавилось рубцов, увечье его миновало. И каждый раз меня поражало, какой же он, в сущности, юный. Теперь ему было двадцать шесть, по всем меркам он был зрелым мужчиной. На висках поблёскивали седые волоски, и лицо приобрело коричневый оттенок. Долгие годы под палящим солнцем и пронизывающим ветром давали себя знать.

Но когда он, подхватив кости, широко улыбнулся, сквозь загрубевшие черты проглянуло лицо того самого мальчугана, которого я двадцать лет назад выкупил из рабства и усыновил. Он всегда был хорошим мальчиком – привязчивым, смешливым; озорным, но добрым и отзывчивым. Трудно было представить, что теперь он живёт тем, что убивает незнакомцев, не причинивших ему прежде никакого зла.

Военную карьеру Метон начал в шестнадцать лет, когда удрал из дому, чтобы сражаться в рядах армии Катилины. В битве при Пистории он и заработал свой первый шрам, которым гордился до сих пор. Я полагал – да чего там, надеялся – что на этом с юношеским безрассудством будет покончено. Но Метон продолжил искать себя и нашёл на службе Цезарю. По счастливой случайности, и Цезарь нашёл Метона, заметив в нём умение грамотно писать под диктовку, и сделал чем-то вроде личного секретаря. Цезарь-политик придавал первостепенное значение описанию побед Цезаря-полководца, так что секретарей ему требовалось много, и работы хватало на всех. А в последние год-два Метон выдвинулся также и в качестве переводчика, обнаружив немалые способности к усвоению галльских диалектов. Но даже при этих мирных занятиях ему нередко приходилось сражаться с оружием в руках – зачастую плечом к плечу с самим Цезарем. Страх за него никогда не оставлял меня.

Всё ещё не замечая нас, он принялся трясти кости. Я видел, как двигались его губы. К кому он взывал – к богам, к возлюбленной? Каким богам поклоняется теперь мой сын, и кто теперь его возлюбленная? Как давно мы последний раз разговаривали о таких вещах…

Метон тряхнул чашку последний раз и бросил кости. Палатку вновь наполнили смех и ругань Шум перекрыл ликующий крик Метона.

– Я выиграл! Платите, платите все! – Он победно вскинул руки. Рукава туники скользнули вниз, и я увидел свежий шрам – багровый, зигзагом по левому бицепсу. Выглядел он уродливо; но похоже, двигаться не мешал и боли не причинял. Метон достал из складок туники кошель и открыл его, чтобы проигравшие бросили туда монеты.

И тут он увидел нас.

Я хорошо представляю выражение своего лица в такие моменты. Выражение это бывало у меня всякий раз, когда я долгое время не получал от Метона вестей, не знал, жив ли он – а потом он вдруг появлялся в Риме, чаще всего неожиданно, не известив заранее о своём приезде. Это выражение человека, чьи глаза наконец узрели то, чего так долго жаждало его сердце.

– А Цезарь разрешает вам играть на деньги? – спросил я.

– Только на те, на которых отчеканен его профиль, – отвечал Метон и сам расхохотался своей шутке. Всем известно, что на римских монетах чеканятся лишь изображения умерших и ни в коем случае не живущих. Даже Цезарь не дерзнул отчеканить монету со своим профилем.

Мы покинули шумную палатку и направились на виллу. Метон привёл нас в тесную комнатку, заваленную пергаментными свитками и картами; мы трое едва могли разместиться в ней. Здесь мой сын работал, перечитывая и правя последние главы надиктованных Цезарем мемуаров. Самой сложной проблемой, насколько я понял, было произношение и написание галльских имён.

Я спросил Метона, знал ли он, что мы пропали.

– Да, я получил письмо от Дианы, – отвечал он. – Оно здесь, у меня. Это здорово, что ты научил её писать, папа. Правда, фразы она строит ужасно безграмотно. Тебе стоит либо заняться с нею как следует, либо нанять ей хорошего учителя.

Он пошарил среди пергаментных листов, извлёк тонкую дощечку, сложенную вдвое и протянул мне.

– Вот оно. У неё, видно, руки дрожали, когда она писала.

Я развязал ленту и раскрыл дощечку. Должно быть, у Дианы и правда тряслись руки. Буквы на слое воска распрыгались вкривь и вкось.

Дорогой брат

Мы все очень встревожены. Папа и Эко несколько дней назад уехали по делам. На обратном пути на них напали, схватили и увезли неизвестно куда.

Мы стараемся не отчаиваться. Сегодня утром какой-то человек, скрывавший лицо, передал охраннику у дверей записку. Записка была для мамы, но она же сама не умеет читать, так что я прочитала ей. В записке говорится: «Не волнуйтесь за Гордиана и его сына. Они целы и невредимы и позднее вернутся к вам». Но как нам знать, от кого записка? И можно ли ей верить? Меня она напугала ещё сильнее.

В городе теперь спокойнее, но всё ещё опасно, особенно по ночам. С нами всё в порядок, и с Мененией, Титом и Титанией тоже. Великий прислал нам достаточно людей для охраны, так что не беспокойся за нас. Но пусть бы папа и Эко скорее вернулись домой! О Кибела, дай им вернуться!

Я напишу тебе ещё, когда смогу сообщить что-нибудь новое. А может, папа сам тебе напишет. Будь осторожен и береги себя.

Я закрыл письмо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

– Стиль моей сестры оставляет желать лучшего; но не настолько же он убогий, чтобы довести тебя до слёз, – лукаво заметил Метон.

Я прочистил горло.

– Как подумаю, что они там сейчас чувствуют, в страхе за нас…

Метон посерьёзнел.

– Я приехал в Равенну позавчера вечером. До этого был на севере. Письмо ждало меня, оно пришло давно. Можешь представить, как я перепугался. Я сразу же попросил Цезаря об отпуске. Собирался выехать домой завтра утром, чтобы во всём разобраться. И тут появляетесь вы! Да, боги любят нашу семью, это уж как пить дать.

– Это потому, что семья у нас очень уж необычная, – рассмеялся Эко. – Второй такой не сыскать! Как бросок Венеры – есть все по разу! Должно быть, богов это забавляет.

– По крайней мере, хорошо, что им наскучило смотреть, как мы с тобой сидим в этой яме, – заметил я.

– А про каких это телохранителей пишет Диана? – спросил Метон. – «Великий прислал нам достаточно людей для охраны». Что это значит? И где, в конце концов, вы пропадали всё это время?

Мы вкратце рассказали ему о наших приключениях. Я снова перечитал письмо Дианы. Кто же послал Бетесде записку, убеждая её не тревожиться? Что за удивительное похищение!

Должно быть, пребывание в вонючей яме притупило мои умственные способности, потому что лишь когда я стал перечитывать письмо в третий раз, до меня дошло, что что-то не так. «На обратном пути на них напали, схватили и увезли неизвестно куда». Откуда Диана знает, что на нас напали, когда мы уже возвращались в Рим? Если уж на то пошло, откуда она вообще знает, что на нас напали? Ведь в записке говорилось только, что мы живы и невредимы. Получалось, что кто-то видел, как всё было, и рассказал ей. Но кто?

На ночлег Милон устроил нас на вилле, в маленькой комнате – ещё меньшей, чем та, где хранил свои записи. Довольно долго я ворочался с боку на бок. Сон бежал от меня. Эко захрапел. Я вдруг почувствовал, что готов задушить его. Сорок дней я просидел с ним в одной яме, и теперь не мог больше находиться рядом с ним ни одной минуты.

Я сгрёб одеяло, вышел на улицу и пошёл разыскивать Метона. Он был у себя в палатке, болтал с товарищами прежде, чем лечь спать. Для меня нашлась лишняя походная койка. Я выволок её наружу и улёгся под открытым небом, где ничто не заслоняло звёзд. Я готов был всю ночь смотреть на них и вдыхать чистый холодный воздух. Но едва улёгшись, я тотчас же уснул и проспал до рассвета без сновидений.

Наутро мы все трое отправились к Цезарю.

Телохранитель, с которым Метон разговаривал по-приятельски, провёл нас во внутренний дворик. Мы уселись на скамью и приготовились ждать. Вскоре тот же телохранитель привёл Цицерона и Тирона. Оба были в тогах, как надлежит для официальной встречи.

– Цезарь очень занят сегодня, – обратился телохранитель к Цицерону. – Но я доложу о вас и скажу, что вы по важному делу.

Цицерон и Тирон сели на скамью напротив. Я заметил, что Цицерон выглядит разражённым.

– Вы не виделись с Цезарем вчера? – спросил я.

– Нет. Мы ведь приехали уже под вечер, и он не сумел выкроить время. Эти командующие занятой народ; вечно у них минуты свободной нет. С Помпеем та же история. Иной раз приходится ждать по нескольку дней, пока он найдёт время для встречи с тобой. Казалось бы, Цезарь должен принять меня сразу же – ведь я приехал, чтобы сделать возможной его избирательную кампанию. Так нет же. Но Цезарь, конечно же, занятой человек. Его время расписано по часам.

Я кивнул.

Снова появился телохранитель. Цицерон торопливо поднялся, оправляя складки тоги, но телохранитель, не глядя на него, обратился к нам.

– Цезарь ждёт вас.

Проходя мимо Цицерона, я с трудом сдержал улыбку. Выражение его лица дорогого стоило.

Мне уже доводилось встречаться с Цезарем – впервые несколько лет назад, когда меня представил ему Метон. Я не ждал, что он запомнит меня; но он запомнил и при всех последующих встречах неизменно узнавал меня и обращался ко мне по имени. Память Цезаря была подобна рыбачьему неводу: то, что попадало туда – лицо, имя, обстоятельство, факт – уже не могло выскользнуть.

Цезарь принял нас в просторной комнате с высокими окнами, распахнутыми настежь, чтобы впустить свет утреннего солнца. Одну из стен целиком занимала карта, сделанная из сшитых овечьих шкур, раскрашенных в разные цвета для обозначения территорий различных галльских племён с названиями их городов и крепостей. Интересно, как выглядят улицы Лютеции? Или Алезии? Или Кенаба[14], почему-то обведенного красным? И вправду ли остров Британия столь обширен, как показано на карте? За свою жизнь мне довелось немало путешествовать на Востоке; но я никогда не бывал в Галлии. А Метон побывал во всех этих городах; побывал даже на острове Британия, где варвары раскрашивают свои тела в синий цвет. Он выучил язык битуригов и гельветов, и других варварских племён, и названия-то которых я едва мог выговорить. Моему младшему сыну выпало жить в удивительном, необыкновенном мире.

И служить удивительному человеку. Гай Юлий Цезарь был человек необыкновенный. За свою жизнь я не встречал никого другого, чья незаурядность ощущалась бы при любой мимолётной встрече, при обмене несколькими словами. Мне не доводилось по-настоящему иметь с ним дело, как некогда с Крассом и Катилиной, а теперь и с Помпеем; но я мог с уверенность сказать, что его отличало то же, что и их: стремление к власти и ещё к достижению того, что называют величием. И при этом он был проще, обыденнее. Не одержимым, как Красс; не искусителем, как Катилина; не грозным, как Помпей. Присутствовала в нём какая-то уязвимость; вдохновляя своих солдат, Цезарь в то же время вызывал у них стремление защитить его. Его тщеславие, по крайней мере, было вполне обыденным: хотя ему ещё не исполнилось и пятидесяти, волосы его заметно поредели – обстоятельство, доставлявшее ему, по словам Метона, немалое огорчение.

Он диктовал секретарю; но при нашем появлении поднялся, горячо обнял Метона и поцеловал его в губы.

– Значит, Метон, ты всё же не покинешь меня?

– Я не еду в Рим, если ты это имеешь в виду. Мои отец и брат, как видишь, здесь и в добром здравии.

– А! Гордиан и… – Цезарь замялся лишь на краткий миг. – Эко. Меня всегда сбивает толку, что вы трое совершенно не похожи друг на друга. Но, конечно же, приёмные сыновья уподобляются отцу по духу, а не внешне. Итак, слухи о вашем похищении были ложными?

– Вовсе нет, – живо отозвался Метон. – Моего отца и брата действительно схватили, и лишь три дня назад им удалось бежать.

– Подумать только! Расскажите всё с самого начала.

– Но ты, наверно, занят, – сказал я, памятуя о ждущем во дворе Цицероне.

– Нет, не особенно. Через несколько дней я снова выступаю в Галлию; но подготовка идёт без меня. Я пока диктую новую главу своих мемуаров. Эта небольшая стычка с эбуронами в прошлом году – ты должен хорошо помнить её, Метон. – Цезарь протянул руку и погладил его пальцами по щеке. Мне не понравились ни ласковый жест Цезаря, ни ответная улыбка Метона; но потом я сообразил, что Цезарь просто указывал едва заметный на щеке Метона шрам.

– На моих отца и брата напали на Аппиевой дороге, – сказал Метон. – Они расследовали по поручению Помпея обстоятельства смерти Публия Клодия.

– Это должно быть интересно. Что ты выяснил, Гордиан?

Я поглядел на Метона с укором, пораженный тем, что он запросто выложил всё Цезарю. Но у меня не было секретов от сына; и если у моего сына нет секретов от Цезаря, тут уж ничего не поделаешь.

– Я всего лишь нашёл подтверждение тому, что и так знал весь Рим: Клодий был убит рабами Милона в стычке на Аппиевой дороге.

– И только? Я всё же думаю, что у тебя есть что ещё сообщить Помпею. Но не хочу ставить тебя в неловкое положение, Гордиан, и в мои намерения не входит тебя выспрашивать. Доказать вину Милона и сделать так, чтобы он получил заслуженное наказание – забота Помпея, а не моя. Так и должно быть: в конце концов, Милон был его человеком, пока не стал человеком Цицерона. Пусть же у Помпея голова болит, как избавиться от Милона и восстановить порядок в городе. У меня же своя, более сложная задача: восстановить порядок в Галлии. Хаос, вызванный убийством Публия Клодия, докатился даже туда. Не правда ли, странно, какой отклик способна вызвать смерть одного-единственного человека?

– Как это?

– Определённые круги среди варваров, недовольные нашим присутствием, прослышав, что в Риме неспокойно, решили, что беспорядки надолго задержат меня в Равенне и не позволят вернуться в Галлию. И воспользовались этим, чтобы поднять восстание, которое быстро охватило большую часть провинции. Первый удар был нанесён в Кенабе – вот он, на карте. Человек, которого я лично поставил во главе нашего тамошнего торгового поста, был убит, а его имущество разграблено. Некий молодой арверн по имени Верцингеторикс решил, как видно, что подвернулась возможность сделаться царём Галлии. Ему удалось объединить множество племён. Что хуже всего, он отрезал меня от основных сил. И теперь я решаю задачу, каким путём идти на соединение со своей армией. – Цезарь устремил взгляд на карту и, казалось, позабыл о нас; но лишь на миг. – Так что, сами видите, последствия убийства, случившегося на Аппиевой дороге, намного серьёзнее, чем гибель кого-то одного. Публий Клодий своей смертью вызвал ещё больший хаос, чем при жизни; а Милон, вместо того, чтобы остаться в памяти римлян консулом, останется убийцей. – Цезарь отвёл глаза от карты. – Но ты ещё ничего не рассказал о вашем похищении, Гордиан.

– Тут и рассказывать особенно нечего. На нас напали поблизости от гробницы Базилиуса, накинули на нас мешки и увезли – как потом выяснилось, в окрестности Аримина. Лиц своих похитителей мы толком не видели. Обращались они с нами не сказать, чтобы плохо. Три дня назад нам удалось бежать. Один из тех, кто стерегли нас, убит; другой удрал. Не думаю, чтобы мы теперь сумели найти место, где нас держали.

– Они требовали выкуп?

– Нет, не думаю. Правда, моей жене прислали записку, что мы живы и позднее вернёмся; но насколько мне известно, там не было ни слова о выкупе.

– Да уж, удивительная история. Думаешь, это может быть связано с расследованием, которое вы проводили по поручению Помпея?

– Возможно.

Цезарь рассмеялся.

– А ты не из болтливых, Гордиан. Мне по душе те, кто не говорит лишнего. Такие люди редкость. И тебя явно никогда не учили красноречию! Возможно, я ещё обращусь к тебе, если мне когда-нибудь понадобиться человек с твоим опытом и не болтливый.

– Это будет честью для меня, Цезарь.

Мимолётная улыбка тронула его губы и тут же исчезла. Карта снова приковала к себе его внимание. Рассказ о моих злоключениях отвлёк его на несколько мгновений; но теперь его мысли были поглощены восстанием в Галлии.

– Мы пойдём, Цезарь? – спросил Метон.

– Да, теперь я должен вернуться к работе. Рад, что ты остаёшься при мне, Метон, особенно в такое трудное время. Рад был повидаться с тобой, Гордиан, и с тобой, Эко. Счастливого пути и благополучного вам возвращения в Рим. И, Гордиан…

– Да, Цезарь?

– Когда будешь говорить с Гнеем Помпеем, расскажи ему, что виделся со мной, и передай мои наилучшие пожелания. Ты ведь знаешь, он был моим зятем и оставался бы им, не вмешайся судьба. Юлия родила бы ему сына, а мне внука. Но Мойры распорядились по-другому и нанесли тяжкий удар нам обоим.

– Я передам, Цезарь.

По зову секретаря появился всё тот же телохранитель, чтобы проводить нас.

– Позвать потом остальных, Цезарь? – спросил он.

– Кого остальных?

– Цицерона с помощником. Они ждут во дворе. Цицерон говорит, что прибыл по делу чрезвычайной важности.

Цицерон сплёл кончики пальцев, изучая карту Галлии.

– Нет, не сейчас. Я хочу закончить диктовку главы. Потом я буду обедать. Возможно, после обеда у меня найдётся время принять Марка Туллия Цицерона.