Текст книги "Бутылка демона (ЛП)"

Автор книги: Стивен Блэкмур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20

– Боже правый, – говорит Габриэла, падая в одно из кожаных клубных кресел. – У тебя не было ощущения, что это было какое-то испытание? У меня точно было такое ощущение.

– Да, – говорю я. – Но для чего?

– Мы живы, так что, наверное, мы прошли испытание? –  Она оглядывает апартаменты. – Это место построил твой дед? Вот это пространственный карман. Я вижу, ему нравились сороковые.

– В этом есть какая-то ирония, учитывая, как сильно его подкосила война.

– Может, он пытался исцелиться?

– Может быть. Но если так, то у него плохо получилось, если судить по всем этим трупам. Он не мог построить всё это в одиночку. Не знаю, кто ему помогал. Для холостяцкой берлоги или даже убежища это слишком сложно.

– Я хочу знать, есть ли у тебя здесь выпивка? – говорит она. – Кажется, ты что-то говорил про то, что выпьешь со мной? После всего этого мне действительно нужно выпить.

– Вообще-то есть. Не спрашивай, откуда она, но она настоящая, вкусная и ударит в голову так же сильно, как и любая выпивка по ту сторону. Что будешь?

– О, что-нибудь в духе той эпохи. Можешь сделать "Гимлет"?

– Сейчас проверю. –  Я открываю бар. И что вы думаете: – У меня есть джин. И лаймы. Не помню, чтобы раньше здесь были лаймы.

– Может, ты просто никогда раньше не делал "Гимлет".

Я беру шейкер, достаю лёд из ведерка со льдом, которое всегда наполнено, и начинаю наливать. Я наливаю ее напиток в хайбол и протягиваю ей.

– Я предпочитаю пить ром прямо из бутылки. Иногда использую воронку или, может быть, соломинку. – Я наливаю немного рома в стакан и сажусь на диванчик напротив нее. – Но ты же видишь, что я пью из бокала. Потому что я чертовски стильный.

– За чертовски стильный образ, – говорит она, и мы чокаемся бокалами.

– Ты правда сказала, что у тебя "кружилась голова"?

– Да. Мне показалось, что это правильный ответ.

– Это прозвучало очень странно, – говорю я. – Как и то, что ты назвала меня "милым". Пожалуйста, не делай так больше.

– Во мне есть скрытые глубины. – Она делает глоток. – И никаких обещаний. Хм. Не так уж и плохо. Если с некромантией ничего не выйдет, ты всегда можешь подрабатывать барменом.

– Я бы просто плевал в напитки посетителей, если бы они меня раздражали.

– Вот видишь, ты прирожденный бармен.

Мы долго молчим. Приятно побыть в тишине. Ни шума машин, ни криков перепуганных мертвецов, ничто не отвлекает мое внимание, пока Миктлантекутли ищет среди мертвых того, кто укажет ему путь, никто не пытается в меня выстрелить. На несколько минут я могу просто остановиться и не двигаться с места.

– Кажется, мы впервые выпиваем вместе, и ни у кого из нас нет крови на лице, – говорит Габриэла. – Это довольно странно.

– Мы что, пересматриваем свои жизненные решения? Сожалеем о чем-то? Потому что у меня тут целый список.

– Не знаю, – говорит она. – Куда ни глянь, везде какая-нибудь гребаная трагедия. Сверхъестественных бездомных больше, чем я могу помочь. И людей-бездомных гораздо больше. Магам до этого нет никакого дела. Правительству до этого нет никакого дела. Никому не нужны бездомные в своем районе, будь то люди или нет. Зачем я вообще этим занимаюсь? Может, стоит выпустить Дариуса? Пусть он оторвется по полной и сожжет все дотла.

– Я знаю, в чем твоя проблема, – говорю я.

– Если ты скажешь, что мне нужно потрахаться, я тебя пристрелю.

– Я и близко к этому не подойду. Проблема в том, что ты слишком переживаешь. Подожди. Я не то хотел сказать. Ты слишком переживаешь.

Она смеется.

– Что ты мне все время твердишь? – спрашивает она. – Про камни и стеклянные дома?

– Что? Я бессердечный ублюдок. Все это знают.

– Ты точно ублюдок.

– Что мы делаем не так? Я хочу сказать, что мы не можем быть единственными, кому не все равно, что произойдет, когда Дариус выйдет на свободу. Не так ли?

– Налей мне еще, – говорит она, протягивая мне свой бокал. – Только джин со льдом. Или просто джин. Или немного льда и много джина. Черт, мне все равно. Вот что я думаю. Есть два типа людей. – Я протягиваю ей новый бокал, и она тут же приступает к его наполнению. – Люди, которым не все равно, и люди, которым все равно. – Я наливаю себе еще виски, может быть, даже с горкой, и залпом выпиваю. Каким-то чудом я не давлюсь. Наливаю еще. – Нет, – говорит она. – Есть люди, которые не знают, и люди, которые не хотят с этим разбираться. Те, кто не знает, – они просто не знают. Они понятия не имеют, насколько все запущено. Они даже не знают, что в мире вообще есть что-то, что можно запутать. Мир чертовски сложен. Они не глупы, просто невежественны.

– Да, но в мире все еще много глупых людей, – говорю я. – Ладно, невежественных, а иногда, чаще всего, глупых. – А те, кто не хочет с этим разбираться?

– Иногда они бывают глупыми и невежественными. Но по-настоящему важны те, кто успевает на последний самолет до того, как революционеры захватят аэропорт. Те, кто строит бункеры и надеется, что варвары не смогут прорваться за их стены. Те, кто ждет и знает, что такие люди, как мы, решат проблему.

– Это три типа людей, – говорю я.

– Что? – спрашивает она. – Ой. Верно. Три типа. Налей мне еще. – Она протягивает мне свой бокал.

– Ты уверен, что справишься? – спрашиваю я, забирая у нее бокал.

– Я очень умелая пьяница, – говорит она. – Себе тоже налей. Ой, да ладно, не обращай внимания. – Я уже налил нам обоим и вернул ей бокал.

– Те, кто не хочет с этим разбираться, не ждут, пока такие, как мы, решат проблему, – говорю я. – Они ищут тех, кто способен решить проблему. Не знаю, как ты, но я не припомню ни одного случая, когда я пытался что-то исправить, а в итоге все не становилось еще хуже. Если бы эти люди были умными, они бы и на пушечный выстрел ко мне не подходили.

Она смеется.

– Ой, да ладно тебе, – говорит она. – Ты не так уж плох. – Она щелкает пальцами. – Ты не дал мне умереть, когда та сумасшедшая сикария ударила меня ножом на той фабрике.

Я пожимаю плечами.

– Но я позволил ей уйти.

– Я жива, а она мертва. Я считаю это победой.

– А что случилось из-за того, что она ушла?

Она пожимает плечами.

– Ладно, да, взрыв в Верноне, это плохо. Отлично. Хочешь притягивать дерьмо, притягивай.

– Спасибо, – говорю я. – Что, черт возьми, мы здесь опять делаем?

– Я подумываю о том, чтобы пережить апокалипсис, если выпивка не прекратится.

– Ах, да. Пытаюсь найти выход из этого дерьма. – Я встаю и тут же сажусь обратно. – Наверное, мне стоило сегодня что-нибудь съесть. Кажется, я немного пьян.

– У меня есть заклинание, которое может это исправить.

– Я не жаловалась, просто прокомментировал. Как у тебя дела?

– Так же. Где этот твой волшебный гроссбух?

– Стол на колесиках.

Она встает, сосредотачивается, и на ее лице такое выражение, какое бывает у пьяниц, когда они пытаются не выглядеть пьяными.

Габриэла выдвигает ящик стола и достает бухгалтерскую книгу. Вместе с ней из ящика выпадают два кольца с камнями разных цветов: красным и синим.

– Что это такое? – спрашивает она, беря в руки одно из колец.

– Помнишь то кольцо для портала, телепортации или как там его, с помощью которого я забрался на крышу здания в Скид-Роу?

– Да. Удобно.

– Их больше, чем одно. Они оба связаны друг с другом. Помимо телепортации куда угодно, тот, у кого есть один, может открыть портал туда, где находится другой. Вот как Хэнк попал сюда. Мне удалось стащить его кольцо, когда он избивал меня до полусмерти в коридоре снаружи, я перешел на другую сторону и оставил его здесь.

– А потом умерла.

– Ну да, и это тоже.

– Я возьму одно .Мне нравится красный.

– Попробуй сама.

– Какой радиус?

– Не уверен, но думаю, что не очень большой. Я смог подняться с нижнего этажа на верхний этаж здания, но сомневаюсь, что смог бы воспользоваться этим, чтобы избежать пробок на 405-м шоссе.

– Ты не пробовал?

– Когда? Я был мертв все это время.

– Точно.

Она бросает мне второе кольцо. Я кладу его в карман. Странно чувствовать себя без кольца на пальце, но могу сказать, что будет еще более странно, если это будет не обручальное кольцо.

Она кладет гроссбух на кофейный столик, садится рядом со мной на диванчик и открывает его. Он раскрывается, как распускающийся цветок.

– Ладно, что за чертовщина?

– Внутри больше страниц, чем должно быть. Я думаю, что он расширяется, чтобы вместить все новое, что будет записано.

– Здесь много записей. Есть ли указатель?

– Это было бы удобно? Нет. И организация странная. Я понятия не имею, все ли, что написано в книге, действительно есть на складах.

– На складах, во множественном числе?

– Ну, в складских помещениях. С тем же успехом это могут быть склады. Я был только в одном из них, но есть еще как минимум один. Плюс недвижимость, разбросанная по всему городу. Мои родители владели кучей всего.

– Ты из землевладельцев, – говорит она. – Мне следует называть тебя милордом?

– Это звучит лучше, чем "эй, придурок", – говорю я.

– Милорд Придурок. Звучит неплохо. – Она листает страницы, и я вижу, как на ее лице появляется осознание того, какой это огромный беспорядок.

– Это просто кошмар для библиотекаря, – говорит она. – Некоторые из этих вещей кажутся просто нелепыми. Зонт, который меняет цвет и форму? И это все? И это все, на что он способен? А вот этот? "Боксерская капа 1923 год. Один удар мгновенно выбьет зубы тому, кому не посчастливится ею воспользоваться". Кто, черт возьми, будет ею пользоваться?

– Там много таких вещей. Волшебных? Абсолютно бесполезных? Самые лучшие даже не говорят, на что они способны. Вот, например. – Я переворачиваю несколько страниц, пока не нахожу запись 1920-х годов, и указываю на нее. – "Клетка для птиц, латунь: не открывать".

– И все? – спрашивает Габриэла.

– И все.

– Почему?

– Ты правда хочешь это узнать?

– Да, – отвечает она.

– Я тоже. Просто у меня не было времени на поиски. Кстати, записи о бутылках с духами бесполезны. Я нашел только две, которые, как мне казалось, могли бы помочь поймать Кецалькоатля, и одна из них оказалась бутылкой Дариуса.

– А вторая?

– С ядерным двигателем, – говорю я. – Техномаги.

– В колледже я встречалась с одним из них. Он пытался сделать летающую машину.

– Что у этих ребят за страсть к летающим машинам?

– Да? В общем, он съехал на ней с обрыва. Ничего не вышло.

– Жаль это слышать.

– Мы всё равно собирались расстаться. – Она листает страницы, быстро просматривая записи.

– А это что? Вострая Бритва? – читает она. – Ой. Это бы нам пригодилось.

– Я видел такую. Говорят, ей можно разрезать что угодно, но особенно хорошо он справляется с отрезанием голов. Я боюсь к ней приближаться. В первый раз я порезал руку, чтобы пустить кровь, и чуть не лишился кисти.

– Да, это было бы проблемой. К тому же для бритья им нужна очень твердая рука, – признается она. Она пролистывает несколько страниц. – Это займет несколько часов.

– Наверное. Может, ты возьмешь одну сторону, а я другую, и когда мы закончим, перевернем страницу?

Этот способ работает на удивление хорошо. По крайней мере, мы быстро понимаем, что он чертовски бесполезен.

– Сколько мы уже прошли?

– Я бы сказал, около двух процентов. С меня хватит. Подвинься.

– Зачем?

– Нужно больше места. Или нет. Мне все равно. – Она прислоняется ко мне, закидывает ноги на диванчик и отодвигает меня в сторону. Через мгновение она начинает храпеть. Это хуже, чем когда у тебя на коленях спит кошка. По крайней мере, кошка не швырнет в тебя огненным шаром, если ты ее разбудишь.

Я просыпаюсь на диванчике, не понимая, который час. Похмелье не такое сильное, как я ожидал. Я сажусь, протираю глаза. Габриэла сидит на стуле у окна, шторы раздвинуты, на плечах у нее одеяло. Из-за оранжевого неба за окном кажется, что в комнате закат, а шогготы бродят вокруг или делают что-то еще, что обычно делают шогготы.

– Я чувствую запах кофе, – говорю я.

– Он на кухне, – отвечает она. – Я нашла его в кофеварке. А еще там есть молоко, сахар и теплые черничные маффины под кухонным полотенцем на столе. Я убью тебя и буду жить здесь отшельницей.

– Эй, ты вернула меня к жизни, так что теперь я твой, – говорю я. Я бреду на кухню, и она протягивает мне свою кружку.

– Что это за хрень?

– Долей, – говорит она. – Пожалуйста. Немного молока, два кусочка сахара. – Я слишком устал, чтобы спорить с ней, поэтому иду на кухню, наливаю себе чашку кофе и доливаю в ее кружку. Сахара кладу слишком много. Потому что я такой мелочный.

– Я думала, это карманная вселенная, – говорит она. Она потягивает кофе, но если и замечает, что я положил в кружку восемь кусочков сахара, то ничего не говорит. Наверное, магия здесь все исправила. Моя мелкая месть сорвалась из-за гостиничного номера.

– Не думаю. Не так, как с бутылкой Дариуса. Мне кажется, это скорее мост между двумя, не знаю, планетами, реальностями?

– Я слышала о подобных вещах. Это не мосты, а скорее ямы. Отверстие в одной реальности, а остальная часть уходит в другую реальность. Стабильность структуры обеспечивается взаимодействием обеих реальностей. Пока ты не нарушаешь целостность структуры изнутри, все в порядке.

– А что произойдет, если нарушить целостность?

– Вся структура разрушится. Сложится сама в себя. Перестанет существовать.

Что-то в этом мне не дает покоя. Что-то связанное с бутылкой. Не с бутылкой Дариуса, а с какой-то другой.

– Чем это отличается от бутылки Дариуса?

– Думаю, принцип тот же, но это не связано с другими реальностями. Скорее, они его окружают. Мы их не видим, но они там, и именно они удерживают все это вместе. Это объясняет, почему никому не удавалось разрушить барьер и почему Дариусу так и не удалось выбраться.

– Постой, – говорю я. – Если нарушить целостность этого места, оно разрушится, верно?

– Да.

– Так зачем здесь окно?

– Вот этого я и не понимаю, – говорит она. – Тот, кто это построил, должен был знать, как это работает. Зачем вставлять внутрь что-то такое хрупкое, как стекло? Хрупкое стекло. Прочное снаружи. Хрупкое внутри.

– Ах ты, хитрый ублюдок, – говорю я.

– Прости?

– Помнишь, я говорил, что для убежища это слишком сложно? Это не убежище.

– Тогда что это?

– Ловушка.

Глава 21

– Это не сработает, – говорит Габриэла, когда я делюсь с ней своей идеей.

– Почему бы и нет? Ты же говорила, что все рухнет.

– Я так и не понял, о чём думал мой дед, когда строил это место. Он хранил здесь бутылку Дариуса, и я думал, что это просто дополнительная мера безопасности. При обычных обстоятельствах эта комната безопаснее любого хранилища. Но, думаю, у него были другие планы.

Во-первых, бутылка, это отдельная вселенная, связанная с другими вселенными. Пока она запечатана, обрушение этого места ее не уничтожит. Честно говоря, я не знаю, что произойдет. Она может с тем же успехом оказаться в нашей реальности, как и в другой, но я думаю, что с Дариусом все будет в порядке. Хотя он может разозлиться.

– Не уверен, что это решающий фактор, – говорю я.

– Тогда как насчет этого? Кто разобьет окно?

– Детонатор с таймером?

– Ты собираешься положиться на таймер? Ладно, допустим, мы это сделаем. Бутылку нужно открыть. Ты единственный, кто может это сделать. Тебе придется открыть ее, разбить стекло и выбраться до того, как Дариус что-нибудь предпримет.

– Я могу это сделать, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал убедительно.

– Нет, не можешь. И знаешь почему? Потому что эта дверь должна быть заперта на засов, иначе он просто выйдет отсюда, пока ты и глазом моргнуть не успеешь. А если она не заперта, то я вообще не знаю, сработает ли это. Может, все, что здесь есть, просто выплеснется в наш мир, как зубная паста из тюбика.

– Звонит портал. Я открываю бутылку, разбиваю стекло и телепортируюсь в безопасное место за пределами комнаты. – Если кто-то может телепортироваться внутрь, то и я смогу телепортироваться наружу.

– Допустим, все получилось и ты все запечатал. Потом ты используешь кольцо и открываешь дверь, через которую нужно пройти. С чего ты взял, что Дариус не пойдет за тобой и не шагнет в дверь до того, как все полетит к чертям?

– Значит, мы и меня запрём в комнате. Только так это и сработает. Я открою бутылку, разобью стекло и проблема решена.

– Какая часть фразы "перестанет существовать" до тебя не доходит?

– Я понял. Я не просто умру, я умру дважды. Но послушай, я же даже не совсем я, верно? Я частица души, вырезанная у бога смерти и помещенная в тело массового убийцы, которое как раз подошло по размеру.

–  Нет.

– Холт сам это сказал. Я должен быть мертв. Черт, если бы больше людей узнали, что я жив, за мной бы охотились целые отряды магов. Даже Летиция знает об этом, черт возьми. Миру будет лучше без меня.

– Я вернула тебя, чтобы...

– Чтобы сделать именно это. Смысл был в том, чтобы избавиться от Дариуса до того, как он сбежит. Мы не найдем ничего, что могло бы ему подойти, не говоря уже о том, чтобы держать его взаперти.

– А может, и найдем.

– Не в те сроки, что у нас есть.

– Черт возьми, Эрик. Ты такой зануда.

– Это мой бренд.

– И идиот.

– Тоже мой бренд.

– Да пошло оно все, – говорит она, протягивает руку, притягивает меня к себе и целует. Это приятный поцелуй. Он длится какое-то время. Когда мы отстраняемся друг от друга, она смотрит на меня с таким ужасом, будто только что случайно взорвала бомбу.

– Э-э...

– О боже, – говорит она. – Я... я не хотела... это была ошибка, – говорит она. – Черт. Может, забудем об этом? – Она встает и начинает расхаживать по комнате. – Я не понимаю, что, черт возьми, только что произошло. Черт.

– Вот зачем ты меня вернула, – говорю я. Она перестает расхаживать. Но не произносит ни слова, как будто если она не говорит об этом, значит, ничего и не было.

– Это... я не знаю, что это такое, – говорю я. – Но, кажется, у нас нет на это времени. Может, потом?

– Или никогда, – говорит она. – Никогда не работает. Я больше никогда об этом не заговорю.

– Все в порядке. С нами всё в порядке.

Правда? Она разорвала меня пополам, чтобы поместить часть моей души в тело моего деда и что-то сделать с бутылкой Дариуса. И это была единственная причина? Да. Конечно, было. И даже если бы не было, я все равно злюсь на нее за то, что она сделала.

Но, черт возьми, это был классный поцелуй.

– Точно, – говорит она. – Да. Хорошо. На чем мы остановились?

– Я единственный, кто может открыть эту бутылку. А когда она откроется, это место нужно будет запереть наглухо. Так что мне нужно быть здесь, чтобы разбить стекло.

– Да, – говорит она. – И это все равно дурацкая затея. Мы слишком мало знаем об этом месте, чтобы ставить на кон все, что у нас есть.

– Да, но тот, у кого можно спросить, вроде как мертв.

– Правда? – спрашивает Габриэла.

– Если нет, то он будет очень зол из-за того, что я разгуливаю в его теле.

– Я не про твоего дедушку.

– Ну, это приятный сюрприз, – говорит Аманда, взяв трубку. Мы с Габриэлой припарковались у убежища и созваниваемся. – Новости о бутылке? Или ты просто хотел со мной поговорить?

– Бутылка, – говорю я. – Прости. Что мне действительно нужно, так это поговорить с твоим отцом.

– О, – говорит Аманда. – Да, я могу что-нибудь устроить, но он бывает довольно неприветливым, когда дело касается, ну, знаешь, людей.

– Я это заметил. Как тебе удалось этого избежать?

– О, у меня просто тщательно выстроенная маска, скрывающая тот факт, что я законченный социопат.

– Я думал, мы все такие, – говорю я.

– Да, но у меня это хорошо получается. Когда тебе нужно с ним поговорить?

– Как можно скорее. Мне нужно узнать, работал ли он когда-нибудь с моим дедом в конце 1940-х в начале 1950-х годов.

– Он, конечно, уже в возрасте. Сейчас проверю и перезвоню.

– Спасибо.

– Без проблем. И, кстати, ты у меня в долгу, – говорит она.

– С радостью, – отвечаю я и кладу трубку.

– Спасибо, Мириам, – говорит Габриэла и тоже заканчивает разговор. – Мириам уже в пути. Будет здесь через полчаса. Ты уверен, что хочешь поговорить с ней об этом?

– Нет. Мне бы хотелось думать, что, что бы ни натворил мой дед, она об этом ничего не знала, но она не дура. Если он кормил "Амбассадор" и тысячами людей, она должна была об этом знать. Надеюсь только, что она ему не помогала.

– Удалось что-нибудь выяснить с Вертером?

– Аманда договаривается о встрече.

Раздается телефонный звонок. Аманда. Это произошло быстрее, чем я ожидал.

– Папа сказал, что да, – говорит она. – Он сказал, что, если бы ты не догадался сам, ему пришлось бы тебя искать. Не знаю, что это значит. Можешь заскочить домой? Он очень хочет с тобой поговорить.

–Сейчас.

Габриэла кивает.

– Я могу это сделать. Сейчас же поеду. О, кстати, можно мне номер Артура? Мне нужно с ним поговорить.

– Не уверена, что он захочет с тобой разговаривать.

– Это по поводу бутылки.

– Вот об этом он точно захочет с тобой поговорить.

Я записываю номер на случайном чеке из фастфуда и протягиваю его Габриэле.

– Пожалуйста, – говорю я.

– Я впущу тебя в поместье, когда ты приедешь, – говорит она и кладёт трубку.

– Зачем тебе нужно поговорить с Доллма…

– С Артуром. Или Холтом. Да хоть с Джеппетто, если хочешь.

Кто бы ни был. Я тут размышляла о том, каково это, оказаться в комнате, которая вот-вот рухнет. У меня есть идея, которую я хотел бы с вами обсудить.

Мне требуется минут десять, чтобы все объяснить, и Габриэла то и дело вставляет замечания, пока мы не приходим к варианту, который, похоже, вполне осуществим.

– Я позвоню ему, – говорит Габриэла. – Надеюсь, он согласится и быстро все сделает.

– А что насчет Мириам?

– Я поговорю с ней после того, как позвоню Артуру, – отвечает она. – В любом случае лучше, чтобы с ней говорила я. Ты же знаешь, что выглядишь как ее покойный парень.

– Верно подмечено, – говорю я. – Я сообщу тебе, что узнаю от Вертера.

– Будь осторожен, – говорит она, открывая дверь машины и выходя. Она с тревожным выражением лица наблюдает, как я отъезжаю от тротуара.

Маги по большей части любят выставлять напоказ свою силу. Но как это сделать так, чтобы обычные люди ничего не заметили? Просто. Вы никогда не дадите им этого понять. Дом Аттилы Вертера, почти типичное поместье в Голливудских холмах. Забор увит виноградом, перед домом автоматические ворота.

Но стоит пройти за ворота, и все становится немного другим.

– Ты знаешь, как пройти к дому? – спрашивает Аманда.

– Я уже бывал здесь. Ты не идешь?

– Он сказал, что будет лучше, если меня не будет на встрече, а это обычно означает, что там будет какая-то хрень, о которой я не хочу знать, чтобы не разрушить мое преклонение перед лучшим отцом, который только может быть у девочки.

– Такое часто случается?

– С тех пор, как мне исполнилось десять. К этому моменту я уже знаю, где похоронено большинство его жертв. Вряд ли он мог сделать что-то такое, что оскорбило бы мою тонкую душевную организацию.

– Должно быть, с тобой было непросто.

– Ты и половины не знаешь. Я буду здесь, когда ты вернешься. Если, конечно, он не убьет тебя на месте.

– Это обнадеживает.

– Просто предупреждаю. Да, и еще кое-что: в последнее время папа в каком-то странном настроении.

– Странном?

– Ты поймешь, что я имею в виду. Только не позволяй ему себя одурачить, ладно?

– Договорились.

 Я прохожу через ворота, и все вокруг становится как в "Вилли Вонке". Небо ярко-зеленое, с розовыми облаками, похожими на сахарную вату, дорога к дому вымощена булыжниками в форме гигантских круглых мятных леденцов. Деревья по обеим сторонам выглядят как обычные деревья, но их кора похожа на шоколадные батончики "Кит-Кэт", а листья на фруктовую кожуру. Действительно странно.

Из бокового проезда выезжает ярко-розовая гольф-машина и останавливается передо мной. Водителя нет. Ну конечно. Я сажусь в машину, и она везет меня к дому, мимо шоколадной реки. Это викторианский особняк с галереей, остроконечными башнями и черепицей, которая сначала кажется деревянной, но потом я понимаю, что это не так, это имбирные пряники. Это гребаный пряничный домик. Может, стоило разбрасывать хлебные крошки по пути сюда.

Дверь открывается, когда я подхожу ближе. Я на секунду замираю, раздумывая, хочу ли я этого на самом деле, причудливый не значит безопасный, а потом захожу внутрь. В прошлый раз все было отделано черным и белым мрамором и напоминало уютную комнату для бальзамирования.

Теперь дом выглядит гораздо более уютным и обжитым. Выложенное плиткой фойе переходит в коридор, застеленный ковром. Я прохожу мимо напольных часов, сделанных из имбирных пряников, глазури и гигантских леденцов, мимо бюро, покрытого марципаном, с фотографиями Аманды в разных возрастах в рамках. Все выглядит почти как обычно, если не считать атмосферы пряничного домика и того факта, что коридор заканчивается одной-единственной комнатой, а других дверей я не вижу. Это как обратная ТАРДИС, только внутри она намного меньше.

Там Вертер, пожилой, представительный мужчина, которому на вид чуть за шестьдесят, хотя на самом деле это не так. Он в свитере, брюках и тапочках сидит в удобном кресле с легкой улыбкой на лице. Комната выкрашена в зеленые и коричневые тона, в ней пахнет дровами, горящими в камине, и кожей.

– Рад, что ты смог прийти, Эрик, – говорит он. – Пожалуйста, присаживайся. – Позади меня появляется стул, и я сажусь. И тут тени рассеиваются, и я вижу остальных.

– Я не знал, что здесь вечеринка, – говорю я. В полукруге вокруг Вертера сидят еще четверо. Двое справа от Вертера похожи на брата и сестру. У них полинезийские черты лица, длинные черные волосы, собранные в хвосты. Мужчина сложен как полузащитник, а женщина как волейболистка олимпийского уровня. Они очень хорошо одеты.

Слева от Вертера сидят пожилая чернокожая женщина с седеющими волосами и царственной осанкой, в красном платье и жемчугах, и совсем молодой мужчина, почти мальчик, угрюмо сгорбившийся рядом с ней. На нем форма одной из подготовительных школ: синий блейзер, брюки и полное отсутствие воображения.

– Прояви хоть немного уважения, черт возьми, – говорит мальчик, выпрямляясь и надувая щеки, чтобы казаться мужественным. Женщина рядом с ним дает ему такую пощечину, что даже я вздрагиваю.

– Простите, юного Лукас, – говорит женщина. В ее голосе слышится легкий французский акцент. – Он импульсивный.

– Ничего страшного... мэм Рошамбо, верно? Лизетт Рошамбо? – Я никогда не встречался с Рошамбо, но слышал о них.

– Да, – отвечает она и слегка кивает. Мальчик смотрит на меня с яростью, которую даже не пытается скрыть. Боже, парень, это же не я тебя ударил.

– А вы, должно быть, Аумакуа, – говорю я остальным. – Лейлани и... Дюк, верно? Близнецы.

 Я слышал кое-что интересное об Аумакуа. Строго говоря, Аумакуа, это гавайские семейные божества, которые принимают облик животных: совы, акулы, морской черепахи и так далее. Не знаю, просто ли семья взяла это имя или между ними есть более тесная связь. Никогда особо не задумывался об этом. Учитывая мои недавние проблемы с богами, я мог бы кое-чему у них поучиться.

– Ты носишь акулью кожу? В самом деле? Не слишком ли прямолинейно, вам не кажется?

Как и Рошамбо, Аумакуа одна из самых влиятельных магических семей. И я имею в виду не просто влиятельные семьи магов. Это люди, которые манипулируют фондовыми рынками, погодой, временем.

Мужчина, Дьюк, громко хохочет.

– Я же говорил, что он заметит.

У него низкий голос и такой акцент, который можно приобрести, только прожив всю жизнь на Гавайях. Я слышал, что он использует его, чтобы люди его недооценивали.

– У моего брата чувство юмора как у двенадцатилетнего, – говорит Лейлани. В её речи нет и следа акцента. Может, они и близнецы, но она предпочитает сбивать людей с толку одним своим присутствием. Из них двоих я бы не хотел связываться с ней больше, чем с ним.

– Вы уже познакомились? – спрашивает Вертер.

– Я знаю вас только понаслышке, – говорю я. – Интересно, что здесь делают три самые могущественные семьи магов Лос-Анджелеса.

– Четыре, – поправляет Вертер. – Четыре семьи.

– Меня вы в эту категорию не включайте, – говорю я. – Все, кто обладал хоть какой-то реальной силой в моей семье, мертвы.

– Я же тебе говорил, мама, – говорит Лукас. – Не понимаю, зачем мы вообще с ним разговариваем.

– Лизетта, неужели обязательно было брать с собой сына? – спрашивает Вертер.

– Ему когда-нибудь нужно будет учиться, Аттила, – отвечает она.

– Может, и так, – говорит Дьюк. – Но обязательно было делать это в наше время?

– Ладно, тайм-аут, – говорю я. – Что, чёрт возьми, происходит? Вертер, если ты опять пытаешься меня убить, может, просто покончим с этим? У меня дел по горло.

– Прошу прощения, мистер Картер. Мы тут время от времени препираемся.

– Насколько я слышал, вы тут пытались поубивать друг друга.

– Мы отложили в сторону наши разногласия ради более важной задачи, – говорит Лизетта. – Но да, такое тоже случалось.

– Она имеет в виду бутылку, – говорит Дьюк.

– А нам-то какое дело? – спрашивает Лукас. – Ну, джинн выбрался из бутылки. Мир полон джиннов. Они в заточении, на свободе, бродят по храмовым руинам. Я убивал джиннов в пустыне, охотился на упырей на болотах, на асвангов на Филиппинах. Я не боюсь какого-то Аладдина.

– Можно я его сейчас стукну? –  говорю я.

– Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал, – говорит Лизетта. – В конце концов, в моей жизни так мало радостей. – Она переводит взгляд на сына. Тот тут же замыкается в себе и молчит.

– Если тебе от этого станет легче, малыш, то это хороший вопрос, – говорю я. – Вот что я знаю. Дариусу восемь тысяч лет. Он помог Эрнандо Кортесу поработить ацтеков и умудрился убить почти весь ацтекский пантеон богов.

– Дариус, это разновидность джиннов, известная как марид, – говорит Вертер. – О них чаще всего говорят, и они самые могущественные. Они исполняют желания. Маридов на Земле нечасто встретишь. Дариус единственный, о ком я знаю. Все остальные исчезли.

– Уничтожены? – без особой надежды спрашиваю я.

– Нет. Они просто решили вернуться домой. Они живут в альтернативном измерении. В исламском фольклоре оно называется Аль-Гаиб, но это такое же расплывчатое понятие, как "рай". Это царство Невидимого. Джинны не слишком охотно рассказывают о своем происхождении, так что нам остается довольствоваться фольклором.

– Что такого особенного в марид? – спрашивает Лукас. – Джинн есть джинн.

Вертер холодно смотрит на мальчика.

– Даже объединенная сила всех магов в этой комнате, скорее всего, не смогла бы убить марида.

– О, – говорит Лукас.

– Единственная наша надежда на то, что Дариус все это время был заперт в своей бутылке здесь, на Земле.

– Я бы не сказал, что он был заперт, – возражаю я. – Он отлично умеет впускать и выпускать людей, даже если сам не может выбраться.

– По сравнению с его прошлым, можно сказать, что да, – говорит Вертер. – Считается, что он был причастен к нескольким политическим скандалам и массовым убийствам, но после битвы в Миктлане он по большей части вел себя тихо.