Текст книги "Рассказ о брате (сборник)"

Автор книги: Стэн Барстоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Подойдя к углу дома, я обшарил лучом лужайку. Все тихо, ничто не шелохнется. Хлопнула дверца – вылез кто‑то еще. Я совсем уже собирался уходить, как вдруг зацепил краешком глаза какое‑то пятно возле кустов. Между задней стенкой гаража и соседями. Туда, под приземистые ветви яблони, мы кидали садовые и домашние отбросы в светлой надежде, что мусор перегниет в компост. Нацелившись под ветви фонариком, я подошел поближе. На ржавой тележке, доставшейся нам по наследству от прежних владельцев, горбилась фигура. Я осветил лицо, и тут же взметнулась, прикрывая лицо, рука.

– Миссис Нортон?!

На ней пальто наброшено поверх не то ночной рубашки, не то длинного белесого халата.

– Как вы тут очутились, миссис Нортон?

Знакомство наше носило характер самый поверхностный. При редких встречах я здоровался, вовсе не уверенный, что она признает во мне соседа. Из‑за угла появилась Эйлина. Я окликнул ее, и, чтобы не слепить, опустил фонарик к земле.

– Кто тут?

– Миссис Нортон.

– Господи! Что с ней?..

– Кто ее знает. Слушай, у Бонни есть ключ, пускай зайдет в дом и включит свет, а ты быстренько сюда.

Она ушла. На нижнем этаже у Нортонов сквозь шторы пробивался свет. Миссис Нортон так и не отрывала руку от лица. Когда я снова обратился к ней, принялась потихоньку раскачиваться из стороны в сторону, как‑то попискивая горлом. Вернулась Эйлина.

– А теперь что?

– Давай отведем ее в дом.

Наклонившись, я тронул женщину за локоть.

– Миссис Нортон, голубушка, тут оставаться нельзя. В саду холодно, вы простудитесь насмерть. Ну‑ка давайте поднимемся, – я поддержал ее за руку, помогая. Она послушно принялась выкарабкиваться из тачки, ноги взметнулись сверху, тачка опрокинулась набок. Я обхватил соседку обеими руками, приводя в вертикальное положение, и в нос мне шибануло перегаром.

– Эйлина, поддержи ее за другую руку, – мы повели ее через лужайку.

– У них свет горит, – заметила Эйлина. – Может, туда отведем?

– Нет! Не хочу! – вскрикнула миссис Нортон и стала вырываться, упираясь.

– Ладно, ладно, – успокаивал я, крепко удерживая локоть. – Пойдем к нам. Посидим спокойненько в тепле. Расскажете нам, что стряслось.

Мы отвели ее в гостиную и усадили в кресло у газового камина. Хотя батареи были горячие, я разжег и камин.

– Погрейте ноги у огонька, миссис Нортон. Эйлина приготовит вам попить чего погорячее.

Бонни и Юнис тоже пришли на кухню.

– Откуда она свалилась? – недоуменно спросила Юнис.

– Соседка наша, рядом живет.

– Но она в шлепанцах, а под пальто у нее, по – моему, ночная сорочка. Она что, больна?

– Или пьяна. А может, и пьяна и больна, – ответил я. – Она попивает, и, как слышно, муженек ее поколачивает.

– Неплохо! – высказался Бонни.

– Да уж.

– Но ведь мужу все равно надо сообщить, где она. Правильно?

– С ней минуту назад чуть истерика не приключилась, когда я предложил пойти к ним. Пусть ее отогреется, а там видно будет.

– Чем ее поить? – спросила Эйлина. Она уже включила электрический чайник.

– Кофе свари. Я запашок учуял. Не знаю, что она пила и сколько, но виски я бы не рискнул ее накачивать.

– От кофе может и стошнить, – засомневалась Юнис.

– Свари все‑таки кофе, – решил я. – Захочет – выпьет, не захочет – нет. Волю она еще не до конца растеряла. Хоть в чем‑то.

– Кстати, о виски, – вступил Бонни. – Виски в самый бы раз. Не посчитайте за наглость.

– Я и сам не прочь. Сейчас притащу бутылочку.

Я пошел в гостиную, к серванту. Миссис Нортон сидела, застыв на краешке кресла, выпрямившись, вперясь в огонь. Глаза ее – мне с наших встреч помнилась в основном их диковатая отрешенность – были не видны. Свет от лампы падал сзади, затеняя щеку, темные тяжелые завитки волос, и она казалась совсем молодой.

Да и вообще, если она не старше мужа, ее еще и пожилой‑то не назовешь. Достав бутылку, я вышел, не заговаривая с ней. Не поймешь, заметила она меня или нет.

От виски отказалась только Эйлина.

– Может, врача ей вызвать? – предложила она.

– Как же можно? Не сообщив мужу?

– Но чего же он не выходит? Не разыскивает ее? – недоумевала Юнис. – Для нее такие побеги обычны?

– Про то нам неведомо.

– Может, он думает: спит себе жена спокойно в постельке, – заметил Бонни.

– Гордон, есть у них телефон? – спросила Эйлина.

– Не знаю.

– Все‑таки надо сообщить ему.

– Сначала вольем в нее кофе и подождем, может, что расскажет.

Эйлина залила кипятком кофейные пакетики и придавила ложкой, чтобы быстрее растворились.

– Как думаешь, ей понравится?

– Подлей чуть – чуть молока, а сахара не клади.

– Бедолага пристрастилась к бутылочке из‑за того, что муж бьет? – поинтересовался Бонни. – Или все наоборот – муж колотит за тягу к бутылочке?

– Опять же неведомо, – ответил я. – Даже точно не знаем, вправду бьет или так, пустые сплетни.

– У них сынишка умер, – объяснила Эйлина. Лейкемия. Может, с этого началось. – Она налила в чашку кофе и добавила молока. – Посмотрим, может, попьет. Миссис Нортон, я сварила кофе, – внятно и ровно произнесла она. – Выпейте. Вам станет легче.

Та не отвечала. Наклонив голову, заплакала.

– Ну будет, будет. Не так уж все и худо. Верно, а? – Эйлина протянула руку, словно бы намереваясь погладить соседку по голове, но вдруг судорожно глотнула воздух и словно ошпаренная, отдернув руку, рывком выпрямилась. Обернулась. Чашка застучала о блюдечко: Эйлину била дрожь.

– Что такое? – Я забрал чашку и блюдце. Эйлина скорым шагом прошла мимо, зажимая рукою рот.

Когда я вошел на кухню, она, склонившись над раковиной, плескала в лицо ледяной водой. Бонни с Юнис не отрывали от нее глаз. На стук поставленной чашки она обернулась.

– Ты что? Что случилось?

Она сглотнула, ее передернуло.

– Ее волосы, – с трудом выталкивая слова, выговорила она. – На них упал свет, и я увидела. Я же чуть не притронулась к ним… В них кишмя кишит.

Меня обдало холодом. Я вспомнил, как близко стоял к миссис Нортон в саду.

– Фу – у! – Юнис брезгливо поморщилась.

– Гордон, позови кого‑нибудь, – попросила Эйлина. – Мы ничем не можем ей помочь. – Она запустила пальцы в свои волосы. – Боже! Да как же ей самой‑то не противно!

Бонни поднялся с табурета.

– Так у них есть телефон? Или за мужем сходить?

– Сейчас загляну в справочник.

Я вышел в прихожую. Боковая дверь, через которую мы ввели миссис Нортон, распахнута настежь. Легко догадаться, и не заглядывая в гостиную, что там уже нет никого.

– Давай, ищи телефон, – сказал Бонни, – а я пошарю в саду.

Я списал из справочника номер Нортонов и подошел к двери. Бонни, вскарабкавшись на забор в саду, стоял, высматривая.

– Что, видно где?

– Ни следа.

– А свет у них еще горит?

– Ага.

– Ладно, слезай, я позвоню ему.

Я набрал номер. На другом конце провода звонки – пять, десять, пятнадцать, двадцать. Я решил перезвонить – опять десять, двадцать… Спит без задних ног? Я положил трубку.

– Без толку? – спросил Бонни.

– Что‑то тут нечисто. Как думаешь, Бонни?

– Ну, что дальше? Двери на запор – и из головы вон?

– Она, пожалуй, всю ночь блуждать будет.

– А вернется – муж отмолотит.

– Нет, забегу все‑таки к нему. Растолкаю.

– Ну и я с тобой. Не то еще кинется на тебя. Зачем, скажет, в чужую личную жизнь суешься. Куда фонарик положил?

– Да вон на столике.

– Ладно. Пойду девочкам скажу, куда мы.

Мы подошли к двери Нортонов. Окна зашторены наглухо – ни щелочки, с улицы не заглянуть. Возле дома не было сада, только мощеная площадка, на ней чугунная скамья с деревянными планками да кадки с цветами. Я постучал. Бонни, обшаривая фонариком площадку, отступил и оглядел окна.

– Говоришь, одни живут?

– Да.

– Обитай тут семья побольше, сразу оживилось бы.

Я стукнул громче.

– Прочухивайся давай, мерзавец! – подбодрил Бонни. Подскочив к окну, он прислушался. – Телик работает, – и вдруг выдал барабанную россыпь по стеклу. – Может, в пивнуху заскочил, вот женушке и взгрустнулось?

– Едва ли он по пивным шатается. Не из таких. Хотя кто его знает. Я не очень‑то с ним общаюсь.

– Ну‑ка толкнись попробуй.

Безрезультатно.

– Заперта.

– Уверен? Ну‑ка, в сторонку!

Бонни взялся за ручку, поворачивая ее и одновременно налегая плечом на дверь. Скрипуче застонав – дерево покоробилось и заедало – она подалась. Он распахнул дверь, направив фонарик в тьму коридора.

– Мистер Нортон! – я шагнул через порог. – Вы дома? Это Гордон Тейлор, ваш сосед.

Тонкая полоска света из слегка приотворенной двери падала на узорчатый кафельный пол. Я стукнул в эту дверь и, позвав опять, отступил вбок, словно бы загодя уступая дорогу – сейчас дверь распахнется и вывалится туша Нортона.

– Мистер Нортон! – гаркнул Бонни. Наклонившись, он пихнул дверь и подал мне знак рукой – давай, заходим.

Я топтался в нерешительности.

– Да ну же! – Бонни крикнул погромче: – Вы в пристойном виде, мистер Нортон? А вообще мы так и так входим.

Мы вошли. На экране черно – белого телевизора Майк Паркинсон оживленно беседовал с какой‑то кинозвездой. Зрители в студии покатывались со смеху. За каминной решеткой тлела груда головешек. На коврике перед камином валялась железная кочерга с острой загогулиной на конце. Загогулина указывала точно на Нортоновы ноги в шлепанцах. Остальное скрыто за облезлым кожаным креслом. Нортон, видимо, с него свалился. Кресло, подумалось мне позднее, опрокинулось бы вместе с ним, не будь так массивно и устойчиво.

– Господи! – выговорил рядом Бонни.

Мне совсем не хотелось заглядывать за спинку кресла, но я пересилил себя. Так, удостовериться. И меня тотчас вынесло на свежий воздух.

– Говорить они намерены со всеми, – уведомил я Юнис. – Так что неизвестно, надолго ли эта канитель. Эйлина постелит вам у нас.

– Но обе кровати для гостей в комнате Бонни, – сказала Эйлина.

– А, ерунда. Я тут на диване перекантуюсь, – вызвался Бонни.

– Ну вы договаривайтесь, – сказала Эйлина, – а я пойду вымою волосы и приму душ. Ощущение такое, будто по всему телу что‑то ползает. И ты, Гордон, обязательно вымойся как следует, не то в постель не пущу. Одежду отдадим в дезинфекцию и чистку.

– Лин, милая, у тебя разыгралось воображение.

– То, что я видела, – это не воображение.

– Не спорю, но…

– И мы оба до нее дотрагивались. Как‑никак даже в кресло могли переползти.

– У нас вроде где‑то валялся ДДТ, посыплю швы подушки.

– Сейчас же!

– Но порошок в гараже, полиция…

– Ну и пусть. А то потом весь дом придется дезинфицировать.

– Ладно. Ступай.

– Помнишь трюк старых солдат в первую мировую войну? – спросил Бонни, когда Эйлина ушла. – Горящей спичкой они проводили по швам одежды.

– Господи! Ну что мы плетем? Рядом в доме человек с раскроенным черепом.

– Да знаю. Плесни еще виски.

О прибытии полиции возвестил визг тормозов и заливистые трели звонка. Мы с Бонни проводили констеблей к Нортонову дому, и тут прибыла «скорая помощь», ее я тоже вызвал. Оказалось, услуги врачей куда неотложнее, чем полисменов: к нашему изумлению, Нортон – как заключили врачи – был еще жив. Его тут же увезли. Полицейские точно разметили, где он лежал, и переставили кресло обратно – его отодвигали, когда оказывали Нортону первую помощь и перекладывали его на носилки.

Один из полицейских отправился к машине вызывать по радио подмогу.

– Мы ничем ему не могли помочь? – спросил я у другого.

– Нет. Вы бы не сумели.

– Мы не сомневались, что он мертв. Может, кому‑то следовало остаться при нем. Но в голову не пришло…

– Неудивительно, – полицейский был совеем молоденький. Я подумал, что, наверное, на его служебном веку это первое покушение на убийство. – Вы ничего не трогали?

– Я телевизор выключил, – ответил Бонни. – Он работал, когда мы вошли. Шла передача Майка Паркинсона.

– Чего‑то мне лицо ваше будто знакомо, – взглянул на него констебль. – Тут где неподалеку проживаете?

Боини объяснил, кто он.

– А, – парень посмотрел уважительно. – Я и сам помаленьку гонял в футбол. Очень о себе воображал одно время. Но ведь профессионал – это ж колоссальная разница, правда ведь?

– Да, разница большая, – подтвердил Бонни.

Мрачные тона, тускло – зеленые стены. Незнакомый запах чужого жилья, да еще вдобавок аромат, от которого першит в горле. Интересно, кто у них убирает? И как часто?

– Мы вам тут еще нужны? – спросил я у молоденького полицейского. – Может, нам домой можно?

– Знаете, сэр, погодите до сержанта.

Сержант прибыл, не прошло и пяти минут. Тот самый, что приезжал накануне по поводу Гринта.

– А, снова вы, – с порога проворчал он.

– Только этого мы огрели кочергой, – отозвался Бонни.

– Что? – нахмурился сержант.

Бонни раздраженно передернул плечом и отвернулся. Молоденький полицейский стоял с дурацким видом.

– Ну, я вас слушаю, – обратился ко мне сержант.

Рассказ получился довольно длинный. Полиция тут же развила бурную деятельность. В больницу послали человека выяснить состояние Нортона и дежурить там на случай, если тот очнется и что‑нибудь сообщит. Организовали поиски миссис Нортон, пешком ей особо далеко не забрести, конечно, но все‑таки мили две могла отшагать. Комнату, где мы наткнулись на Нортона, скрупулезно обыскали и опечатали, затем нас дотошно выспрашивал детектив из уголовного розыска. У Эйлины и Юнис дознавались тоже.

Наконец глубокой ночью, когда я уже подумывал, что дом мой реквизирован под опорный пункт полицейских операций, я запер дверь за последним блюстителем порядка, уверившись, что можно спокойно ложиться, тормошить нас больше не будут.

– Ну что, Юнис, домой поедешь? – спросил Бонни. – Если хочешь, подброшу. Нет проблем.

– Я б лучше осталась.

– Жутковато, а?

– Да, как‑то тоскливо оставаться одной, – призналась девушка.

– Говорят, – тут же заметил я, – что на практике убийства – а это почти всегда убийства в семье – заурядны и банальны.

– Да это же не убийство! – вскинулась Эйлина. – Пока что нет.

– Ну едва ли Нортону выкарабкаться. Не понимаю, как он до сих пор жив. – Я вздрогнул, меня опять затрясло.

– Бедняга! Дошла, наверное, до точки, – рассудила Юнис. – Как думаете, что ей будет?

– В тюрьму посадят. Умрет Нортон или нет, тюрьма ей обеспечена.

– А ты, Гордон, так кресло и не обработал, – упрекнула Эйлина.

– Господи! – воскликнул я. – Да что ж я середь ночи за ДДТ в гараж помчусь? Обивки на кресле нет, а подушки я вынесу. Утром обработаю.

8

Ночью Нортон умер. Новость сообщил мне газетный репортер. По телефону. Телефонный звонок вызволил меня из частокола ночных кошмаров. Едва я раскрыл глаза, все растаяли. В памяти застрял один – единственный – отчетливое видение: Эйлина в длинном белом платье сидит недвижно, как изваяние, на стуле в гулкой пустой комнате, окно в густом переплете решетки, комната подернута зеленым отсветом, словно бы от пышной листвы вымокших деревьев за окном… Живая, теплая Эйлина лежала рядом. Я прикоснулся к ней, и тут тишина раскололась трезвоном телефона.

– Чтоб тебя! – ругнулся я.

Когда звонки смолкли, я выполз из постели, набросил халат и раздвинул шторы: за окнами серело утро. На мостовой сторожит полицейский фургон. В доме тихо, спокойно. Я спустился на кухню. Проходя мимо гостиной, сунул голову в дверь. Шторы задернуты. Бонни спит, укрывшись одеялом, на диване. В кухне я поставил на огонь чайник, выставил четыре чашки, сахарницу и маленький молочник.

Немного спустя я забрался наверх с подносом. Эйлина лежала на боку, точно еще спала, но когда я, поставив чашку у изголовья, потянулся разбудить ее, то увидел, что глаза у нее раскрыты и смотрят остекленело, не мигая, в пространство. Она ничем не показывала, что замечает меня.

– Эйлина, пей чай, – позвал я.

– Хорошо.

– Смотри, остынет.

Следующий заход – через площадку, в комнату для гостей. Я постучался, приотворив дверь, заглянул и только по совершении всех этих церемоний вошел.

– Доброе утро, Юнис, – еще от двери окликнул я, предупреждая о приходе. Девушка завозилась под простынями. Через спинку стула переброшена ночная рубашка – вроде бы Эйлины. Когда Юнис повернулась и села, придерживая простыню на груди, обнажились полные плечи.

– Вот! Чай принес.

– Ой, спасибо.

– Так и не вспомнил, с сахаром пьете или без?

– Без. Спасибо. Уф, вкусный какой! Который теперь час?

– Десятый. Телефон не разбудил?

– Нет.

– Хочется еще поспать – ради бога. Но я скоро примусь готовить завтрак.

– Ну чудненько. Пожалуйста, откройте занавески.

– Там и утра‑то толком не получается.

– Ничего.

Без очков ее глаза казались темнее и беззащитнее. Интересно, у нее привычка спать нагишом? А если так – чего ж не отказалась от сорочки? Тут я припомнил, что Эйлина предлагала застелить свежую постель, но Юнис сказала, что поспит и на этой.

– Ну, – вымолвил я, вдруг осознав, что мешкаю намеренно, – желаете ванну – горячей воды вдоволь.

– Спасибо, – потянувшись за очками, она надела их. И тут же я почувствовал дотошное оценивающее рассматривание.

– Пока.

По лестнице я сбегал под возобновившееся верещанье телефона. Я прямиком прошагал на кухню и, сняв чайник, налил чаю себе и Бонни. Он уже маячил в дверях, почесывая ребра.

– Не возьмешь трубку – примчатся.

– О, господи!

– Правда, снимешь – все едино прискачут. Но может, хоть время выгадаем…

– Чай свежий, плесни мне чашечку. – Я снял трубку.

Настырничал газетчик из местного корпункта «Дейли глоб». Он сообщил мне о смерти Нортона и о том, что полиция разыскала его жену.

– Как я понял, жертву обнаружили вы с братом?

– Да.

– Ваш брат – Бонни Тейлор, правильно?

– Правильно.

– Когда будет удобно подъехать потолковать с ним? И с вами, разумеется, – спохватился он.

– О себе он говорить не станет. Он приехал передохнуть. В тишине и покое.

– Мне это понятно, мистер Тейлор. Но происшествие…

– Полиция осведомлена о нем во всех деталях.

– Понимаете, подобные сообщеньица мы обычно запихиваем внутрь разворота. А то и вовсе не даем. Эка, подумаешь, невидаль… Но ваш брат знаменитость. Естественно, интервью с ним будут добиваться и другие. Кстати, вам уже звонил кто?

– Нет пока.

– Ну великолепно. Назначьте мне время. Вот вам и предлог отбиться от других. Скажете, что уже беседовал с нами у и больше вам добавить нечего…

– Нам и теперь добавить нечего.

– Кто это? – спросил Бонни, ставя чашку на телефонный столик.

– «Глоб». Нортон умер. Желают беседовать с нами.

– Пускай. От газет теперь ни в какую не отвертишься.

– И он твердит то же. Говорит, побеседуй – ты, разумеется, – с ним, – отступятся другие.

– А заодно его газетка переплюнет всех.

– Верно. Так на сколько договариваться?

Бонни взглянул на часы.

– На одиннадцать.

– Надо же, убили бедолагу, но убийство – событие только из‑за того, что наткнулся на него ты.

– Да нет, все наоборот. Это они предлогом воспользовались – ко мне подобраться. Придется на ходу выкручиваться.

– Ладно, пошел дальше завтрак готовить. Тебе что – сосиски, яичницу с беконом, грибы, тушеные помидоры?

– А котлеток рыбных нет?

– Чего нет, того нет.

– Ладно тебе, что дашь, то и съем. – Выйдя из кухни, Бонни поднялся по лестнице.

Из его комнаты донеслось невнятное бормотание. Наверное, переодевается. Интересно, Юнис уже встала или еще в постели? Голая под простынями. Я выпил чай стоя, посматривая на телефон, точно ожидая, что аппарат вот – вот разразится призывным звоном.

Когда я жарил и парил, на кухню вошла Юнис, одетая.

– Вам помочь?

– Можно на стол накрывать, – я показал ей, где что. – Как спалось?

– Отлично. Хотя кошмаров навидалась досыта.

– Я тоже. Нортон умер. Сейчас по телефону сказали.

– А ее нашли?

– Как будто да.

Юнис стояла у выдвинутого ящика, доставая ножи и вилки. Я потянулся через нее за лопаточкой, рукой опершись о ее плечо. Девушка словно чуть прильнула, точно соглашаясь на предлагаемое объятие, и, обернувшись, взглянула на меня. Я отступил назад.

– Пожалуйста, присмотрите тут минутку за всем хозяйством, я сбегаю к Эйлине. Тарелки в духовке, нагреваются. Яичницу начну жарить, когда все усядутся.

Я помчался наверх.

– Эйлина, завтрак готов. А ты и чай не выпила?

– Бедная женщина, – проговорила Эйлина и прикрыла глаза. По ее щекам поползли слезы.

– Не сосредоточивайся на этом, милая. Не надо. Присмотрят за ней.

– То есть упрячут куда подальше. Когда уже ничего не поправить.

– Слушай, звонили из газеты. На этот раз их, похоже, не проведешь. Так что предвидится суматоха. Хочешь, сюда тебе завтрак притащу? Отсидишься в сторонке, а?

– Нортон умер, да?

– Да. – Я не узнавал ее. Такое впечатление, словно она на грани забытья. – Так принести завтрак? Будешь есть?

– Пока ничего не хочется.

Отвернувшись, Эйлина натянула одеяло на голову, точно отгораживаясь от всего.

Я забрал остывший чай и снова поспешил вниз.

– Воскресных газет не получаешь? – осведомился Бонни за завтраком.

По воскресеньям киоскер, которому мы заказываем ежедневную газету и журналы, не приходит. И обычно после завтрака я отправлялся за прессой в магазинчик на главную улицу. Понятно, так обходилось дороже – роскошную воскресную заказывал бы всего одну, а перед разноцветьем обложек на прилавке я пасовал и частенько покупал две, да заодно еще и массовую, какой соблазнялся глаз. Случалось, из массовой я вырезал занимательный очерк о нравах человеческих – как вероятный сюжет для рассказа или романа. Где‑то я вычитал, что Чехов почерпнул множество сюжетов из бульварных газет. Моя папка распухла от вырезок, время от времени я их просматривал. Но энтузиазма приняться за что‑то все недоставало.

Я был не прочь глотнуть свежего воздуха, да ведь неминуемо атакуют расспросами соседи, алчущие кровавых деталей ночного происшествия.

– Так на машине, – предложил Бонни. – Или того проще – объясни где, сам сгоняю. А ты тут удерживай крепость.

– Слетай, – я объяснил, куда и что.

– Тебе какие взять?

– «Санди Таймс», «Обсервер», ну и все, что приглянется. Деньги у меня наверху, – я был еще в пижаме, – вернешься, расплачусь.

– А! Угощаю! – отмахнулся Бонни.

Он уехал, а я поднялся наверх переодеться. Юнис осталась убирать со стола. Я зашел в спальню за одеждой. Окна зашторены. Раздвинув занавески, я выглянул во двор. На улицу вползала машина без всяких надписей. Водитель – огромный детина в плаще, в мягкой шляпе – направился к полицейскому. Тот, едва завидев его, мигом выпрыгнул из машины. Они обменялись несколькими словами, и детина двинулся к Нортонам. Зазвонил телефон. Я не стал подходить. Взяв одежду, закрылся в ванной, стараясь не беспокоить Эйлину.

Душ я принял накануне – умиротворяя Эйлину, поэтому сейчас только умылся и побрился, тщательно обводя края бородки. Натянул свой привычный воскресный наряд – свитер и свободные брюки. Раздумывая обо всем на свете, я не суетился.

Когда сошел вниз, Юнис уже все перемыла. Даже надраила пластиковые покрытия.

– Не знаю только, куда что поставить.

– И так все великолепно. Спасибо.

До чего ж легко прибираться на обочине чужой жизни. Спорить могу, что в собственной квартире у нее как и хлеву.

– Опять звонили.

– Слышал. Забыл предупредить – подходить не надо.

– Да я и не стала.

Растопырив пальцы, она шлифовала ногти большим пальцем другой руки. Непонятно, откуда вдруг внезапная забота о внешности. Может, подумалось мне, такова и есть ее истинная сущность? Возможно, на семинары она являлась в наряде, какой, по ее мнению, подобает настоящей писательнице? Вот ведь театральный режиссер заявил в интервью, что, приди он на репетицию в галстуке, никто из актеров просто – напросто не воспримет его всерьез. Я поймал себя на том, что снова таращусь на гостью.

– Ну как Эйлина?

– Спит.

– Любит поваляться по воскресеньям?

– Иногда не прочь.

– Та вчерашняя женщина нагнала на нее тоску.

– Да. Все так непонятно… и огорчительно.

– Признаться, я до сих пор не могу до конца поверить.

– Да, верится с трудом.

– У соседей кутерьма еще вовсю.

– Угу. А нас в одиннадцать навестит репортер.

– Знаю. Ему ведь нужен только Бонни?

– Точно. Какие планы на сегодня?

– Обычно по воскресеньям я стираю, прибираюсь в квартире, а потом сажусь писать.

– Одиноко вам?

– Нет, у меня друзей навалом. Но воскресенья целиком мои.

– А мы нарушили распорядок.

– Что вы! А в общем, двинусь тотчас, как начну мешать.

– Я не о том. Оставайтесь, коли охота.

– Спасибо. Посмотрим.

Опять не пойму, кто меня за язык тянул. За завтраком я только и надеялся, что Юнис не застрянет у нас на весь день.

Рассеянно оглядевшись, она пошла в гостиную. Я перехватил ее за руку, когда она проходила мимо, и развернул лицом к себе. Обнял ее, поцеловал. Юнис не противилась, пока объятье не стало чересчур крепким. Тут она, упершись мне в грудь, отпихнула меня.

– Чего это вы?

– Захотелось вдруг.

– Всегда слушаетесь нахлынувших желаний?

– Зависит от их силы и остроты.

– Неужели надеетесь, что примут всерьез?

– Простите.

– Да подумаешь! Невинный поцелуй да объятье между друзьями.

Хотелось высказать ей: вовсе она мне не нужна, толкнуло меня скорее любопытство, а не желание, моя сексуальная жизнь меня полностью удовлетворяет и так далее.

– Вы ведь не всерьез, правда? На самом деле желания у вас нет?

Да, хладнокровия ей не занимать. Ничего мудреного, что Бонни измывался над ней за ужином. Надо же, оба брата чуть ли не в один день. Я почувствовал, что заливаюсь краской.

– Готов поспорить, вы – первоклассная шлюха.

– А вас потянуло на шалости. Или позволяете себе иной раз?

– Если вам охота думать о себе как об обычной юбке.

– А что, я особенная?

– В забавы я не пускаюсь, – заявил я. – Посторонних женщин я оставляю в суровом одиночестве. Просто захотелось посмотреть, как вы отреагируете.

– Ну вот. Посмотрели.

Юнис вышла. Пройдясь по кухне, я остановился, опершись обеими руками о раковину, понося последними слонами и себя и ее. Тут звякнули в дверь. На ступеньках высился детина, которого я видел в окно, когда он шел к Нортонам.

– Мистер Тейлор?

– Да, я.

– Колебался, то ли через черный вход входить, то ли через парадный.

– Неважно, – меня неожиданно защекотало подозрение, не глядел ли он в кухонное окошко, как я обнимал Юнис.

– Мне нужно с вами поговорить, – здоровяк сверкнул удостоверением. – Главный инспектор уголовного розыска Хеплвайт.

– Проходите.

– Наверное, мистер Гордон Тейлор?

– Да.

– Вашего брата я бы уж точно узнал. Видел его по телевизору и в матчах, и в интервью. Он, кстати, сейчас у вас?

– Поехал за газетами. Вот – вот вернется.

– Ну так для начала побеседуем с вами.

Я провел инспектора в гостиную.

– Присаживайтесь. Я уже обо всем подробно рассказывал полиции. Добавить нечего.

– Может, и так. Но случай серьезный, и я хотел бы послушать все самолично. С самого начала, пожалуйста.

Я начал с того, как машина въехала на дорожку и Юнис заметила фигуру в свете фар.

– Непосредственно общались с миссис Нортон вы и ваша жена?

– Да. Брат и мисс Кэдби только видели ее.

– А знаете, у нас не зафиксировано, что точно говорила миссис Нортон.

– Вот что вас интересует. Не проронила ни словечка.

– Ваша жена наедине с ней не оставалась? Хоть ненадолго?

– Нет.

– А она дома?

– Я ее уговорил не вставать. Она еще спит. Не хочу беспокоить ее. На нее очень все подействовало.

– Это можно понять. Вам с братом того хуже досталось.

Хеплвайт, поерзав, подался вперед, аккуратные руки свесил между толстых ног.

– Миссис Нортон будут судить? – спросил я.

– Не понял?

– Да ведь очевидно – ударила она?

– Да, – признал он, – на кочерге не обнаружено других отпечатков пальцев. Только ее и Нортона, – он примолк, словно бы нехотя смиряясь с такой слишком уж очевидной разгадкой. – Да, наверное, ей предъявят обвинение.

– Непонятно, как это она.

– Кому ж ведомо, что творится за закрытой дверью между мужем и женой? Поговаривают, он бил ее.

– Про это и мы слыхали.

– При осмотре у нее на теле обнаружили синяки. Алкоголичка. Возможно, с душевным расстройством. Впала в крайность. И кинулась на него. Само действие не отнимает и минуты, но вынашивала она его, может, годами. – Мы услышали, как стукнула входная дверь. – Брат?

– Наверное.

– Надо и с ним поговорить.

– Пойду позову, – я встал. – Между прочим, нам спасенья нет от репортеров. Бонни, сами знаете, знаменитость, а последнее время его имя без конца мелькает и газетах.

– Как только миссис Нортон предъявят обвинение, дело становится sub judice, – сказал Хеплвайт. – Тогда у газетчиков есть право помещать лишь сухие факты. Попробуйте отвадить их таким способом.

– Спасибо. Пойду за Бонни. Хотите поговорить с ним наедине?

– Желательно.

Юнис, забравшись с ногами на диван, читала газету. Я подумал, что Бонни на моем месте давно бы выдворил девицу. Но я чувствовал себя странно непричастным к случаю на кухне. Я понимал, что выгляжу дураком, позволил ей завладеть инициативой, и мне не раз еще придется пожалеть об этом, но пока что я словно отрешился. И все‑таки надо ж, какая дрянь девка! Есть ведь и другие способы охладить мужчину. Эта же пустила в ход эдакую хитрую издевочку!

Я пролистал журнал. Реклама настольных дорогих часов в медном корпусе, кожаные «дипломаты», новая серия серебряных медалей, на сей раз в честь знаменитых битв и полков, страничка мод: манекенщиц снимали в глухой греческой деревушке – на заднем плане неуверенно ухмыляются крестьяне, которые на месте бы пришибли своих жен, вздумай те разгуливать в таких нарядах.

Телефон. Я машинально встал было, но тут же уселся снова.

– Проще снять трубку с рычага, – предложила Юнис.

– Тогда будет занято. А вдруг друзья позвонят?

– Так вы же все равно не берете трубки, какая разница?

– Будет желание – возьму.

– А еще женщин винят в нелогичности.

– Да уж никак не вас, Юнис.

– Жалко, что не комплимент.

– А мне сдается, вам безразлично.

– Допустим, – пожала плечами девушка.

Я отложил журнал и принялся за другой, по искусству. Скользил по строчкам, ничего не улавливая и не запоминая. Больше всего мне хотелось, чтобы вошла Эйлина, протирая глаза, улыбнулась: «Господи, так бы и спала все воскресенье! Кому кофе сварить?» И жизнь двинулась бы своим заведенным чередом. Мне и невдомек было, насколько, оказывается, я зависим от Эйлины. На Эйлине держится и строй и смысл моего жизненного уклада. Вину за перемену мне хотелось взвалить на Бонни, на его приезд: раньше у нас все клеилось. Но в трагедии соседей Бонни уж никак не виноват. Нет, вернее всего, Эйлина уже давненько потосковывает, а я не замечал.

Тучи рассеивались, в окне робко заиграло солнце.

Я пребывал в каком‑то подвешенном состоянии. Никакой свободы выбора. Плетусь вслед за событиями. Таков и мой интерес к современному искусству. Сосредоточившись, я узнал из журнала про сериал из шести новаторских телепьес модного драматурга, про американский научно – фантастический фильм, нашумевший в Лондоне, про новую книгу молодого и уже популярного английского романиста, про феминистский роман какой‑то американки. Все течет и совершается, минуя меня. В моей воле лишь высказываться: нравится – не нравится. Быть искренним и восхищаться или, завидуя, кисло морщиться. Самому мне недостает творческой активности выплеснуть талант, который, возможно, кроется во мне. Мне не дано воздействовать на кого‑либо. Видно, навечно застрял в зрителях. Даже обучая, упираю я главным образом на устоявшиеся истины. Какая из меня личность? Типичная заурядность, только что образование может сойти за хорошее. Примерный сын, который не причиняет хлопот родителям, добропорядочный гражданин с правильными, в меру либеральными воззрениями, дрейфующий по реке жизни к пенсии.