Текст книги "В большом чуждом мире"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Поговорили и о делах общины. Гости приходили, уходили. Когда остались немногие, Бенито попросил проводить его на скотный двор. Пастухом был все тот же Иносенсио, который, надо думать, и родился с кнутом в руке. Он очень обрадовался Бенито и признался, что ему было худо без него, когда их согнали с родных мест. Бенито взял лассо и тут же доказал, что по-прежнему владеет им. Ликованию доброго Иносенсио не было предела, когда друг спросил у него имена всех коров, и он обстоятельно сообщил, что вот эту зовут Тростинка, потому что ей очень нравится тростник, а другую – Смирная, потому что она все сносит от него, а третью – Совушка, потому что как совы всю ночь кричат, так она всю ночь мычит; а вон ту – Краснушка, она ведь совсем рыжая. Бенито Кастро одобрил имена и пошел в пампу, провожал его старший сын Хуаначи, паренек пятнадцати лет, в честь деда названный Росендо. Неподалеку паслись кони, и Доброволец сразу завязал с ними знакомство. Дальше они встретили стадо овец, которых погоняли дети. Бенито подарил одному из них металлический свисток, давно припасенный для такого случая, и малыш засвистел, краснея от радости и смущения, а Бенито заверил, что у него это выходит на славу. С юным Росендо они дошли до самых развалин, потом пересекли всю пампу, до пруда. Солнце уже поднялось высоко. Бенито достал из кармана большие часы и сказал, что пора домой. Общинники смотрели на него из окон, а мальчик чувствовал себя очень важным, шагая рядом с таким замечательным человеком.

Когда Бенито обедал у очага вместе с Себастьяном Помой, юным Росендо, его младшими братьями и Хуаначей, которая подавала им еду в больших мисках, пришла Каше с матерью. У них было письмо. Мать сказала, что дочка вот уже несколько лет ходит в город справляться на почте, нет ли ей письма от мужа, Адриана Сантоса. В конце концов письмо пришло. Не смея открыть его сама, она принесла письмо к общинникам. Один из них с большими предосторожностями вскрыл конверт кончиком мачете, вынул открытку, завернутую в бумагу, и сказал, что открытка красивая, а бумага эта – кусок газеты, чтобы она не помялась, но не письмо, потому что письма пишутся от руки. Того же мнения были и остальные общинники. В то время никто не собирался в город, чтобы показать письмо Корреа Сабале, а священник появлялся в Янаньяуи только на праздники, так что они просят Бенито просветить их. Мать объяснила все с большой обстоятельностью и вручила конверт, добавив:

– Мы все уложили точно так, как было…

Бенито осмотрел с обеих сторон открытку и затем развернул бумагу.

– Это письмо, написанное на машинке. Есть такие машинки, пишущие…

Каше расплылась в радостной улыбке.

– «Трухильо, 27 августа 1925 года, – внятно читал Бенито. – Дорогая Касимира Лума, это письмо пишет для меня дон Хулио, который работает у нас, на канализации. Чтобы ты знала, что такое канализация, я тебе скажу: это такие канавы, куда кладут трубы, и по этим трубам должна идти грязная вода. Трухильо – большой город, никогда раньше я не видел такого большого города. Я работаю землекопом, рою канавы. Нас много на этой работе, и мы получаем один соль восемьдесят сентаво в день. Труд нелегкий, но и заработок приличный. Дон Хулио хотел писать на свой манер, как говорят сеньоры, но я ему велю все записывать, как я говорю, чтобы ты могла меня понять. Кормит нас одна сеньора по имени Николаса, берет немного, а дает фасоль, которую здесь все едят, рис и кусок мяса. Я накопил сорок солей, и было бы больше, если бы мой друг Пабло мне не сказал: «Пойдем в кино». Мы пошли, и я заплатил тридцать сентаво, как и он, за вход в задние ряды. На белом полотнище стали показывать фигуры, и это называется «картина». Люди куда-то идут, иногда дают друг другу пинка, а то скачут на конях и стреляют. Вот ловкачи! Но никто не ездит без седла и почти что голый, как Валенсио. Мне эта картина в общем понравилась, но я подумал про себя: а что же Каше? Надо вернуться с денежками, пока все не растратил. И я больше в кино не пойду, хотя Пабло говорит, что есть другие картины, очень хорошие. Работы здесь кончатся через две недели, и я поеду рубить сахарный тростник, чтобы там что-нибудь заработать, и потом вернусь. На днях мне понравилось зеркальце с каемкой, она совсем как серебряная, и я купил его за один соль, пусть пока лежит, привезу в подарок. Дома я оставил свое кожаное лассо с хорошим кольцом, оно висит на гвозде за дверью. Попроси отца или кого другого размотать его и смазать жиром, а то кожа затвердеет и испортится. Я хочу сохранить это лассо – мне его дал тайта Росендо, когда позволил в первый раз гнать скот в Норпу. Свой барабан я тоже оставил и думаю вот, как он там? Лучше отдай его тому, кто умеет играть, послушаешь и меня вспомнишь. Я тебе больше ничего сказать не могу, днем я на работе, а как иду домой, тут и думаю про общину. Припоминаю, как я расседлывал коня, и от чепрака несло потом, и овцы заходили в загон одна за одной, и у пруда в Янаньяуи так красиво. Ночью я сильно скучаю по тебе, но на все говорю одно: вернусь, мужчина должен иметь терпение. А пока надо работать больше. Так что ты знаешь, что я еду рубить сахарный тростник. Начну с мачетеро, но говорят, что можно подняться до перевозчика или помощника на сахарном заводе и получать два соля в день… Не плачь, Касимира, я вернусь. Привет всем. Пишет тебе твой муж, который тебя любит и по тебе скучает. Адриан Сантос».

Бенито рассмотрел штемпель:

– Это письмо сдали уже больше года назад. Может быть, его не сразу отправили или на почте задержалось…

– Конечно, он вернется, – обнадежилась Каше, которая, несмотря на совет мужа, немного прослезилась.

– Да, – согласился Бенито, не желая ее опечаливать, – и как только узнаете что-нибудь о нем, велите ему приезжать. Все мы из этой общины, и надо нам работать на нее.

Обе женщины долго благодарили, и мать, уходя, радовалась, что вот и в общине теперь кто-то умеет читать.

Бенито сообщил алькальду, что намерен поехать в город к Корреа Сабале. Он мог это сделать и так, но сказал Яку, чтобы тот не подумал, будто он вмешивается в его дела. Яку одобрил. «Ну и счастливая у меня рука!»– бормотал Бенито, выходя из конторы адвоката.

Домой он добрался до темноты. Стремительный топот Добровольца привлекал всеобщее внимание, белый конь летел точно облако.

– Община победила! Община победила! – кричал всадник, скача вдоль домов.

Он резко остановил коня возле жилища Клементе и вошел к нему. Доброволец хрипло дышал, изо рта у него валил горячий пар. Общинники столпились перед дверью, и тогда Клементе сказал:

– Выйди и сообщи им, в чем дело…

Бенито Кастро вышел, и его встретили радостные крики. Сняв шляпу, он громко объявил:

– Я привез вам хорошую новость о нашей общине. Верховный суд провинции вынес приговор, признающий наши права на эти земли. Адвокат Корреа Сабала уверен, что Аменабар подаст апелляцию в верховный суд страны, но мы выиграем и там… Вот все. Теперь мы можем работать спокойно.

Все снова закричали, и даже послышалось «ура». Этим вечером кока казалась необыкновенно сладкой, и медленные языки пламени еще сильнее согревали собравшихся у очага людей.

Бенито Кастро и Порфирио Медрано затемно выехали на охоту. Птицы запели, когда они были уже посреди пампы на пути к Вершине, и протяжная, пронзительная песня пронизала пространство, как свет. Порфирио был со старым кремневым ружьем и ехал впереди потому, что знал местность, Бенито, с винтовкой на плече, следовал за ним в нескольких шагах. Когда дорога стала ровнее, пошли рысью.

– Не думай, Бенито, что я пригласил тебя только пострелять. Ты должен меня выслушать. Я не буду ничего говорить о себе и о своих обидах. Есть другое, поважнее. Несколько лет назад я понял, что пампу легко осушить, если мы пророем несколько каналов и углубим русло, по которому течет вода из озера. Надо подложить динамита. Тогда нам отойдет часть земли, которая теперь под водой. Куда там! Этот Чауки и другие вспомнили старую историю про женщину, которая выходит из озера, и другие сказки. Остальные, как водится, и уши развесили. Я не спорю, верят они искренне, но ведь все равно это глупость… А по-твоему как?

– Да, конечно, дурь…

– Так вот, вообрази, что будет, если этот участок засеять. А теперь начинаются дожди, и там все затопляет, одни коровы туда заходят тростника поесть.

– Еще, мне кажется, глупо вышло с этим злым духом Чачо. Дома надо было строить здесь, а не на том склоне, где постоянно дует ветер…

– Это верно. Валенсио не верит ни в косматую женщину, ни в Чачо, а с ним ничего не случилось. Я не могу и пальцем пошевельнуть, они снова скажут, что я собрался погубить общину, но ты… Откровенно говоря, я и еще кое-кто хотим сделать тебя рехидором. На днях созовут совет. Остальные согласятся, ты всем понравился – ты и по свету походил и грамотный… Согласен?

– Так и быть, – ответил Бенито.

Рассвело. Солнце золотило скалистые ребра Вершины. От росы намокли ноги и края пончо. Друзья молчали, глядя по сторонам. Вскоре они потеряли из виду селение и углубились в лабиринт скал и отрогов. Свет уверенно и властно проникал в ущелья. Порфирио и Бенито залегли за скалой. Вдали, из-за каменного выступа вышло небольшое стадо голов в двенадцать. Высокие, темно-рыжие, поджарые олени шли спокойно – ветер дул в другую сторону, и запах людей не доносился до них. Временами олени срывали клок-другой травы – в утреннем свете казалось, что они подбирают солнечные блики, – а детеныши тыкались мордами в живот матерям. Стадо приближалось, но вдруг вожак стал выказывать признаки беспокойства, выгибая шею и втягивая подвижными ноздрями воздух. Бенито прицелился, но Порфирио удержал его – надо еще подождать. Наконец он выстрелил с пятисот метров и свалил вожака. Эхо долго раскатывалось по горам. Олени, как безумные, заметались взад и вперед, потом столпились вокруг подстреленного. Так всегда бывает, когда они теряют вожака. Бенито стрелял и стрелял, под раскаты эха, одни олени падали, другие носились из стороны в сторону и опять возвращались, словно верили, что вожак поднимется. Когда наконец живые в ужасе кинулись к выступам скал, лежать осталось восемь. Один олененок все ходил вокруг матери и бросился было прочь, завидев людей, но одиночество испугало его, и он вернулся. Порфирио накинул ему на шею кушак. Взвалив на плечи по оленю и таща за собой олененка, они вернулись в селение. За остальной добычей сходили другие общинники. Охота оказалась на редкость удачной.

Девушки с нежностью смотрели на Бенито. Крестьяне выбирают себе подругу просто, и он остановился на Маргиче. Она повзрослела за эти годы, а задумчивость только красила ее. Связав свою судьбу со здешней женщиной, Бенито еще больше сроднился и со здешней землей. Он узнал все, что можно было узнать о жизни общины, даже то, как однажды собака Свечка ушла искать Росендо. Много дней она выла с утра до ночи и потом исчезла. Двое общинников, возвращаясь из города, видели в пуне бегущую собаку. Больше о ней никто не слышал. Должно быть, она так и искала хозяина, пока не одичала.

XXIII. Новые заботы общины

С тех пор как Бенито избрали рехидором вместо умершего Гойо Ауки, община жила в нетерпеливом ожидании. Что он предпримет? А Бенито, в глазах которого запечатлелись все виденные им в жизни дороги, чувствовал бремя новой ответсвенности и размышлял. Ему было нетрудно войти в дела общины, но это его не удовлетворяло. Он счел бы себя неудачником, обманутым жизнью и так и не увидевшим на закате ее той ночи, в которой он мог бы зажечь высокое пламя. Надо было так перестроить все, чтобы, не теряя глубокой связи, обрести свободу. К этому он шел на ощупь и пока что, кроме сомнений, ни к чему не приходил. У него не было друга, он никому не мог сказать, как раньше: «Лоренсо, я ничего не знаю…» В последние месяцы Лоренсо Медина все твердил про «исторический материализм», «тезис», «антитезис», «синтез», и Бенито никак не удавалось его понять. Но он соглашался с тем, что человек должен быть свободным и радоваться жизни. Это ведь просто. Что же делать сейчас? Лоренсо подбодрил бы его, поощрил бы к борьбе. Когда добрый старый Росендо хотел открыть школу, он видел за ней целый мир, куда им не было доступа, но теперь надо начинать с другого конца. Школа принесет плоды, пожалуй, лет через десять или двадцать. Так долго ждать нельзя в этой нищенской жизни. Словом, Бенито хотел перебороть предрассудки и сделать то, что они наметили с Порфирио.

Каменистые склоны едва могли прокормить общину. Люди прирабатывали мелким ремеслом, и жизнь текла тоскливо и безнадежно.

На совете Бенито выступил со своими предложениями, но Клементе Яку возразил, что общинники не хотят нарушать традиции, а Артидоро Отеиса – что опасно пугать народ. Его поддержали и другие. Тогда Бенито сказал, что не хочет никого впутывать и сам берет на себя ответственность. Если решение осудят, единственным виновным назовется он.

В одно ясное утро удары молота зазвучали вдали, в русле, по которому в разлив стекала вода: Бенито Кастро, Порфирио Медрано, Росендо Пома и Валенсио прокладывали шурфы. Стояло лето, воды почти не было, и пуна пожелтела от жажды. Инструменты дал Эваристо, а динамит – Доротео, из старого запаса, спрятанного в хорошем месте.

К закату дня вздрогнули ближние горы. Взлетели камни и щебень и осыпались в озеро. Перепуганные утки долго кружили в воздухе, не решаясь спуститься на воду. Прибежали общинники и увидели, что четыре смельчака любуются делом своих рук. Каменистый перешеек исчез, и по руслу со звонким журчанием устремилась вода. Все молчали: одни – от восхищения, другие – от страха. Потом некоторые стали возмущаться:

– Для чего вы это сделали?

– Теперь жди беды.

Бенито Кастро крикнул:

– Я это сделал, я отвечаю. За весь день косматая женщина так и не появилась. Пусть она выплывет сейчас и меня потопит. Я в ответе…

Вода спокойно бежала по камням, и никакая хозяйка озера ей не мешала. Боязливые все же устрашились дерзости Бенито, а Валенсио хохотал от радости. Пончо колыхались на ветру, как закатные облака. В щели, по которой сбегала вода, нарастал рокочущий шум. Вдруг Артемио Чауки дико завопил и бросился с ножом на Бенито, крича: «Чужак! Чужак!» Бенито спокойно выждал, схватил его за запястье, и нож упал. Потом ловко ударил в поддых – этому он научился в чужих краях, – и Артемио рухнул на землю. Надвигалась ночь. Главный виновник событий и его приспешники зашагали к селению; за ними, оживленно споря, шли общинники. За ужином Себастьян Пома изрек:

– Конечно, Бенито, ты впутался в серьезное дело. Но давно уж пора, чтобы кто-то за это взялся. Я буду за тебя, и я рад, что мой Росендо тоже тебе помог, хотя и не посоветовался со мной. Надо бы его побранить…

Бенито был молчалив и задумчив, но улыбнулся, когда веселая Хуанача шепнула ему на ухо:

– Пометь это где-нибудь. Сегодня мой Себастьян долго говорил…

Тяжкая темнота сгущалась. Шум воды слабел и в конце концов слился с шумом ветра. Лаяли собаки. Робкие общинники все еще боялись услышать плач водяной женщины. Но ночь спустилась тихо, и Маргича обняла мужа с волнением и надеждой.

– Надо ковать железо, пока горячо. Завтра займусь Чачо. Семь бед, один ответ.

Черное поле, оставленное схлынувшей водой, было видно издали. Бенито и его сторонники, которых за ночь стало больше, походили вокруг, но близко подобраться не смогли – земля была еще топкой, хотя уже ясно стало, что в их распоряжении окажется огромный участок. Правда, тростник, доходивший до самого склона, отчасти посохнет, но это не так уж важно. И Бенито сказал своим:

– Надо делать все разом. Пойдем прикончим Чачо.

– Идем!

– Молодец Бенито Кастро!

Чтобы устрашить противников, Бенито и Порфирио подняли ружья. Артемио Чауки побежал к Доротео Киспе, у которого тоже было ружье:

– Доротео, не соглашайся. Возьми своих парней. Ведь эти до беды доведут…

Доротео насмешливо скривил толстые губы:

– Хе! А на что же тогда Чачо? Вот он им и задаст.

Группа Бенито располагала теперь поддержкой старика Педро Майты и всей его семьи. Старый каменщик всегда сетовал, что люди боятся строить на старом месте и пропадает такой великолепный камень. Другие пришли к развалинам на всякий случай, но тоже вроде бы сочувствовали. Чтобы и их уведомить о своей цели, Бенито приблизился к крайней стене и позвал:

– Выходи, Чачо, я тебя не боюсь. Разрази меня гром, если ты существуешь…

С силой пнув стену, он свалил несколько камней. Потом все пошли на середину бывшей деревни и стали разваливать постройки. В новых домах комнаты будут просторнее…

Под давлением Артемио Чауки и других Клементе Яку созвал общину, чтобы обсудить действия Бенито Кастро. Народу стеклось много, одни лишь старики да больные не пошли. Самого Клементе донесли до его скамьи на руках, а рядом с ним, как обычно, сели рехидоры. Бенито был все в том же диковинном костюме, в фетровой шляпе и в сапогах. Себастьян советовал ему надеть сомбреро и разноцветное пончо, но он отказался, – вообще-то он ничего против не имеет, но внезапную перемену могут истолковать как отступление. А он будет биться до конца.

Клементе Яку коротко изложил дело. Все думали, что споров будет мало – очень уж серьезно обвинение, и Бенито все взял на себя.

Артемио Чауки говорил от имени недовольных, которых было много, судя по одобрительному шуму, то и дело прокатывавшемуся по рядам. Он был все тот же неподатливый индеец, ворчащий на всякое новшество. Закатное солнце освещало его непокрытую стриженую голову и потное лицо.

Он сказал, что община едва оправилась от бед, все тяжело трудились и только-только стали жить спокойнее. А теперь появился человек, который никогда и не был хорошим общинником, и снова начались беды. Человек этот отсутствовал шестнадцать лет и, как можно видеть, возвратился с недобрыми намерениями. Люди издавна чтили зачарованное озеро, а он осушил часть водоема, да еще взрывом. Чачо – злой колдун, но Бенито не боится его разозлить. Чего же он добивается? Только вреда для общины.

– Верно! – закричало несколько голосов.

Бенито Кастро поднялся во весь рост, и сразу все затихли. Он снял шляпу, открывая солнцу причесанную голову с косым пробором. Маргича смотрела на него тревожно, а Чабела плакала, и он подбодрил их улыбкой. Потом строго оглядел всех и заговорил. Голос его был спокоен, жесты энергичны.

Он сказал, что вернулся не разрушать, а строить. Да, он пробил русло динамитом, но с осушенной равнины можно получить хороший урожай. Да, он свалил несколько старых стен, но на их месте вырастут прочные и красивые дома. Никаких чар в озере нет – ведь водяная женщина не появилась. Чачо тоже нет, иначе бы он убил людей, разрушивших его жилище. Да, он хочет многое переменить, потому что иначе не избавишься от темноты и рабства. Почему Альваро Аменабару не повредила Наша Суро? Потому что он ее не боялся. Вот и он, Бенито, хочет, чтобы сеяли у озера и в обширной пампе. Урожай соберут превосходный, можно будет снова подумать о школе. Если в Янаньяуи построить школу, через десять или двадцать лет никто не поверит в зачарованные озера и всяких Чачо. Из-за того, что помещики не суеверны, они лучшие хозяева, ибо пашут везде, где это удобно. Но нельзя ожидать десять или двадцать лет. Надо начать жить иначе прямо сегодня. Развалины защищены от ветра гребнями Руми, доходящими до самых предгорий Вершины. На этом месте можно построить другое, лучшее селение.

И, решительно взмахнув рукой, Бенито закончил:

– Я люблю свою общину и вернулся потому, что люблю ее. Я люблю землю, люблю свой народ, его традиции. Но я вам скажу, что каждый народ таков, какова его вера. Твой прадед, Артемио Чауки, рассказывал, что в старину общинники считали себя потомками кондоров. Это красивая и гордая вера. А теперь уже никто не думает, что он происходит от кондора, зато верит в зачарованное озеро с лохматой женщиной и в смешного уродца… Как вы смеете так себя унижать? Их нет, и только страх мешает нам работать, как нужно бы. Дома мы построим прочные и удобные. Пампа станет тенистой и красивой. А теперь голосуйте, как вам подскажет крестьянское сердце. Вы можете прогнать меня, но то, что я говорю, не станет от этого ложью. Рано или поздно правда проявится. Наша община будет сильной, когда все мы станем сильными и избавимся от страха…

Бенито Кастро сел и оглядел одного за другим всех своих противников, сплотившихся вокруг Чауки. Потом перевел быстрый взгляд в ту сторону, где рядом с Порфирио Медрано сидели его сторонники. Наконец он спокойно стал разглядывать остальных общинников, которым предстояло решить его судьбу. Никто не хотел выступать, и вдруг, к немалому удивлению всех, попросил слова добый Иносенсио.

– Я вот… – неторопливо начал он, – я согласен с Бенито. Почему мы верим в эти глупости? Я, правда, верю в каменного бычка и закапываю его в землю, чтобы он оберегал скот. Но две нечистые твари не помешают нам сделать лучше жизнь общины.

Слова Иносенсио рассмешили народ, но и внесли деловую нотку, и это облегчило решение. Когда Клементе Яку предложил голосовать, преобладающее большинство было за Бенито Кастро.

И в самом деле, после двух лет упорного труда прочные дома из камня поднялись на новом месте, а вся пампа зазеленела всходами.

В первый год только сеяли, на второй – сеяли и строили. Картофель с темно-зеленой листвой разросся до самого озера, фиолетовая гречиха доходила до селения, светлый ячмень шелестел у подножия Вершины. Оставался еще большой участок со стороны пампы, обращенной к Руми, а для скота – все склоны. Начали возводить каменные изгороди по границам пастбищ.

Ровные ряды домов расположились вокруг небольшой площади. Дел еще было много, но и энергии у общинников прибавилось. Каменщик Педро Майта, хоть уже не мог взбираться на стены, руководил с земли постройкой школы.

Однажды Клементе сказал Бенито:

– Одолел меня ревматизм. Уходить хочу.

Так он и сделал, и алькальдом избрали Бенито.

Новая жизнь поднималась, как всходы на плодоносной земле.

XXIV. Куда идти? Куда же нам идти?

Мачете и ломы блестели на солнце, гремели тридцать ружей, Артемио Чауки потрясал топором, словно железным знаменем. Кто-то кричал: «Не тратьте патронов!» Для заполнивших площадь общинников это был один из самых радостных дней. Ярко сверкало солнце, под легким ветром колыхались травы на горе, а на равнине, завоеванной человеком, паслось стадо. Несколько коров забрели в деревню и наблюдали за происходившим большими, удивленными глазами.

Мучения трех бесконечных суток проложили складки на лицах общинников, а взгляды их были исполнены хмурой решительности. Пончо мужчин и юбки женщин вспыхивали деревенским разноцветьем, но смуглые лица стали суровы и тревожны, как горные пики под напором грозы и ревущего ветра. Здесь были не только общинники: шесть вооруженных винтовками надсмотрщиков, которых прислал Флоренсио Кордова, привезли с собой двадцать ружей и готовы были оказать помощь, если понадобится. Ружья распределил Бенито Кастро, и вместе с теми, которые Доротео извлек из тайника, их стало тридцать. Из них-то и палили теперь. Артемио Чауки кричал в исступлении, вздымая топор:

– Индеец – это Христос, распятый на кресте несправедливости! Проклятый крест! Пригвоздили к нему наши руки!

Доротео отбросил сомбреро за плечи, и шрам у него на лбу налился кровью. Его товарищи по набегам, поселившиеся в общине, держались твердо, но тихо. Свирепые глаза Валенсио говорили: «К чему этот шум? Драться так драться». Вся община сошлась вместе и сверкала яркими красками на сером фоне домов. Самым юным из державших ружье был Фидель Васкес, которого общинники ласково называли Дикарек – в память об отце. Это был смуглый мальчуган с нежной кожей и красивыми глазами. Обычно печальный, он редко улыбался, никогда не говорил про отца, и даже Касьяна не знала, что он о нем думает. Рядом с ним его друг Индалесио высоко держал пику, сделанную из палки, на конце которой блестел прочно привязанный нож. Порфирио Медрано заряжал свое старое ружье, оно ему больше нравилось. Человек привыкает к своему ружью и не сменит его ни на какое другое. Один из младших детей Паулы подбежал к отцу и, вцепившись в штаны, залепетал:

– Тайта бум оленя! Тайта бум оленя!

Доротео посмотрел на него и, заметив, что он берется за курок, отозвался:

– Да, там олень!

И дал знак Пауле, чтобы она его увела. Всеобщее внимание привлекли вооруженные карабинами жители Мунчи. Поскольку ни алькальда, ни рехидоров вблизи не было, они заговорили с Порфирио. Это были три парня в белых шляпах. На плечах у них, под карабином, висели сложенные пончо. Их обступили любопытные. Люди седлали лошадей, кроме Добровольца, которого держали для улучшения породы. Несколько лошадей принадлежали общине, другие были из хозяйства Умай. Невнятный гул то нарастал, то почти затихал. Голос толпы изменчив, как голос ветра. Вдруг кто-то крикнул:

– Бенито!

Бенито Кастро выходил из дома в сопровождении рехидоров. Среди них был один новый, по имени Эикарнасьон, сын Педро Майты. Алькальд и его помощники сели на коней. У всех были винтовки, а у Бенито по бокам висели патронные сумки. Вместе с ними ехали Доротео Киспе и еще десять человек. Кони нервно переступали ногами, пугаясь такого множества людей. Бенито поднял руку, требуя внимания, и, натянув поводья, чтобы удержать лошадь, сказал:

– Общинники, подошла пора нам защитить самих себя. Так решил совет. Мы знаем, что в Умае скопляются жандармы и прислужники Аменабара. Они придут сегодня ночью, самое позднее – завтра утром… Мы должны сделать все, что в наших силах. Закон обернулся против общины, и нас хотят отдать в рабство, на верную смерть. Помещик Альваро Аменабар сначала думал перевести нас на шахту. Но он убедил семью Меркадо продать ему свое поместье и взял оттуда людей, чтобы сгноить их под землей. Теперь ему захотелось добыть еще несколько тысяч солей, и он решил посадить коку в долине реки Окрос. Для этого ему нужны мы. Чтобы мы работали с утра до ночи, хоть бы и умирали от лихорадки. Он не любит землю. Она ему не нужна. Ему нужны рабы. Что он сделал с землей, которую отнял у нас? Там пустырь, заросший сорной травой. Дома разваливаются, а жилище нашего дорогого Росендо превратили в хлев. Аменабару не нужны эти земли. Он преследует общину, чтобы уничтожить ее. Когда закон передает землю, он забывает о том, что станется с людьми, живущими на ней. Закон не защищает их. Правители оправдаются, они скажут: «Пусть идут куда-нибудь, мир большой». Конечно, мир большой. Но я, общинники, знаю мир, где живут бедные. И я вам скажу по всей правде, что для нас, бедных, мир большой, даже огромный, но чуждый. Вы это видите своими глазами, куда бы ни пошли. Некоторые мечтают, что лучше там, где их нет, и уходят в дальние края, ищут свою судьбу. А кто вернулся? Педро Майта, мастер, смог вернуться быстро. Остальные не вернулись, и поверьте мне, мы можем оплакивать их как мертвых или как рабов. Это невеселая истина, но я должен повторять ее, чтобы окрепли, как сталь, и ваши сердца. В этом большом мире мы странствуем, мы ищем лучшей жизни. Но мир этот чужд, он ничего не дает нам, ничего, даже достойной платы за труд, и мы умираем, уткнувшись лицом в горькую от слез землю. Защитим же эту землю, наше место в мире, ибо так мы защитим свободу и собственную жизнь! Судьба у всех бедняков одна и мы попросим их пойти вместе с нами. Тогда мы победим… За долгие годы, за долгие века погибли многие. Но не падайте духом, не думайте о поражении, – хуже быть рабом. Может, наши правители поймут наконец, что несправедливость позорит страну. Доводя индейскую общину до гибели, они оправдываются тем, что якобы стремятся пробудить в индейцах чувство собственности. И при этом начинают с того, что лишают индейца единственной собственности – земли. Постоим за свою жизнь, общинники. Постоим за нашу землю!

В сплошном гуле голосов можно было различить: «За землю!», «Постоим!». Надсмотрщики быстро приблизились к Бенито Кастро, и тот, кто казался старшим, заговорил:

– Слушай, мы едем обратно. Дон Флоренсио велел нам биться против дона Аменабара, а не поднимать мятеж. Отдай нам наши двадцать ружей…

Ничего не ответив, Бенито одним рывком выхватил у него винтовку. На остальных набросились общинники – женщины и мужчины, стоявшие вокруг. Раздался выстрел, какая-то женщина вскрикнула, по надсмотрщиков повалили на землю, разоружили и связали после недолгой потасовки. Весь народ понял, что нашел в Бенито сметливого и решительного вожака, и радостно приветствовал его. Женщина была ранена в руку, и родные отвели ее домой, чтобы унять кровь. Бенито тут же раздал винтовки и лошадей тем, кто связал надсмотрщиков, и приказал:

– А этих лизоблюдов запереть, чтобы не разносили слухов…

Шестеро общинников горделиво приосанились в седлах. Солнце уже садилось, и вершина Руми целилась в него каменным острием. Вдали защебетала птица корикинга. Бенито сказал:

– Общинники, держитесь старших, как мы договорились…

Пешие и конные группы двинулись к скалистым вершинам, к отрогам Руми или просто к горизонту. У каждой группы была своя цель. Мужчины брали у женщин кульки с едой и молча отправлялись в путь, а женщины выходили за околицу и стояли там, пока всадники не исчезали за выступом горы. Бенито Кастро остался посреди площади с Доротео Киспе и восемью другими – все были на конях, все смельчаки. Трое из Мунчи подошли к нему, и он послал их с Амбросио Лумой.

Едва ли нужно пояснять читателю, что верховный суд страны, рассмотрев апелляцию, вынес решение не в пользу общины. Тогда совет постановил сопротивляться. Недоставало лошадей, и их стали собирать на пастбищах Норпы. Когда общинники возвращались, гоня небольшой табун, им навстречу вышел Рамон Брисеньо, и завязалась перестрелка. Брисеньо в конце концов бежал, и после этого поползли слухи о скоплении жандармов в Умае. Нападения ждали с минуты на минуту. Понятно, что Кордова предложил Бенито Кастро поддержку в пику Аменабару. Бенито согласился, и ему дали то, что он просил, не подозревая о его намерениях. Шести надсмотрщикам, запертым в самом крепком из каменных домов общины, первым довелось их обсудить.

Очагов этой ночью не зажигали. Бенито дал распоряжение закончить стряпню пораньше, чтобы огонь не служил ориентиром и по домам не могли стрелять издалека. Из взрослых мужчин остались на месте лишь он сам, ближайшие его помощники и два человека, стерегущие пленников. Все, кроме часовых, сели у дверей дома Клементе Яку, рядом с домом Бенито. Больной прислушивался к разговору, вставляя иногда замечания.