Текст книги "В большом чуждом мире"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Новость разлетелась по всей деревне.

– Приехал Дикарь Васкес! Дикарь Васксс приехал! – важно и таинственно повторяли люди.

Хуанача принесла весть и в дом алькальда.

– Приехал Дикарь.

Росендо Макп, сидевший под навесом с Ансельмо и собакой, ответил:

– Что ж, пусть его…

Конечно, он говорил так не в первый раз, и Васкес приезжал в Руми, когда хотел, но надо же было потрафить Хуаначе, да и всему селению, в котором очень любили новости.

– Приехал, приехал Дикарь Васкес!

Скажем сразу: Васкес был разбойник. Впрочем, одна из многочисленных особенностей этого необычного человека заключалась в том, что его прозвище, которое уже стало именем, происходило не столько от его и впрямь немалой свирепости в драке, сколько от следов оспы па лице. Дикарями в горах северного Перу зовут уродливых людей. Дикарь был рябым и с бельмом на глазу. Оспины на его покрытом шрамами лице казались глубже, чем след пулевой раны. Другой его отличительной чертой было пристрастие к черному. Мы уже видели, что приехал он на вороном коне, в черном пончо и черном сомбреро. Черными были у него и сапоги, и переметная сума, да и все прочее тоже по мере возможности тяготело к черному цвету. Он любил добротные вещи, сбруя у него была отменная, а мягкие шерстяные пончо он заказывал в центральных или южных провинциях. Друзья твердили ему:

– Брось, оденься-ка посветлей, тебя по цвету признают…

Но он небрежно отвечал:

– А что мне? Черная жизнь, черная печаль, черная будет и смерть…

Мрачной тенью скользил он вдоль дорог или среди желтой травы высокогорных плато. Если бы на его большеротом лице с прямым носом не было оспин, шрамов и следа ружейной пули, было бы видно по цвету кожи, что он не индеец, а метис. Лицо это, в рытвинах и язвах, казалось особенно зловещим, ибо один глаз закрывало белое, как обломок горного хрусталя бельмо. Однако уродство скрашивала широкая, белозубая улыбка, а сила и величавость внушали уважение. В общем достоинства уравновешивали недостатки, и Васкес, прозванный Дикарем, вовсе не выглядел уродом. Летевшая за ним легенда и красивый голос довершали дело, и бандит возбуждал симпатию, а то и страх мужчин и любопытство и любовь женщин. Многие красотки из предместий или хуторов, затерявшихся в бесчисленных складках пупы, вздыхали о нем. Он принадлежал к той породе романтических разбойников, которая пошла от Луиса Пардо, а в наше время понемногу исчезает по вине все более шустрой полиции.

Этот Пардо – разбойник лютый,

и на жизнь ему наплевать:

раз папашу его прикончили,

сыну тоже несдобровать.

Эту печальную песенку про злую судьбу и подвиги Луиса Пардо пели по всему Перу, она спустилась с гор на побережье и проникла даже в сельву. Всего больше восхищались его обычаем грабить богатых, чтобы одаривать бедных. Однако хоть Васкес и сорил деньгами направо и налево, он не был таким филантропом. Как правило, он грабил богатых, но, когда приходилось туго, доставалось и бедным. По этой причине и завязалось его знакомство с Доротео Киспе.

Случилось так, что Доротео направлялся однажды в главный город провинции, погоняя ослика, а в сумке его лежало сто солей, ибо алькальд поручил ему купить свечи, бенгальские огни, хлопушки, шутихи, разноцветные шарики и прочие вещи, необходимые в день святого Исидора. Алькальд напутствовал Доротео, настоятельно рекомендуя разложить все так, чтобы свечи не бились друг о друга и шутихи не взорвались и не убили ослика, что уже случилось однажды. Доротео шел, думая о том, как бы получше выполнить поручение и угодить святому. На самом перевале, среди выжженных лугов и одиноких холмов, перед его взором вдалеке возникла зловещая черная фигура… Дикарь Васкес! Он похолодел и стал яростно хлестать осла, чтобы успеть спрятаться в какой-нибудь расщелине, где его не заметят. Забившись вместе с осликом в тесную складку почвы, он принялся читать молитву судии праведному, которую когда-то учил с большим усилием и верой и теперь впервые применял на деле. Однако было ясно, что бандит направляется к нему. Он услышал топот копыт, и вскоре копь и всадник, черные на фоне светлого неба, выросли па пригорке перед ним. В руке Дикарь держал карабин, а из-под пончо виднелись два больших револьвера с перламутровыми рукоятками. У Доротео же были только нож и молитва.

– Выходи, индеец зобатый, – хрипло крикнул разбойник.

Доротео вышел, таща за собой осла, который вдруг заупрямился и натянул веревку. Дочитывая молитву, он приблизился к грабителю.

– А ну-ка, выкладывай деньги! – приказал Дикарь.

– Нету, тайта, нет ничего, – бормотал Доротео, прикидываясь простаком, – четыре реала, больше ничего у меня нет. – И он вытащил деньги из кармана штанов.

Бандит отверг их.

– Куда ты шел? – спросил он, внимательно вглядываясь в Доротео.

– В город, сольцы купить…

– Ага! Чтобы купить на четыре реала соли, ты захватил осла. Выкладывай деньги и скажи спасибо, что я не хочу убивать бедняка!

Тут Дикарь вытянул Доротео вожжой по спине, задев суму, свисавшую с плеча. Деньги зазвенели, Дикарь усмехнулся. Бронзовое лицо индейца стало серым, и он дрожащей рукой протянул мешок. Васкес подсчитывал монеты, укладывая их в свой кошель.

– Сто солей! – удивился он, возвращая суму. – Где достал столько денег?

Доротео Киспе признался, что деньги принадлежат общине и выделены на покупку шутих, необходимых для праздника святого Исидора. Затем, хорошо разбираясь в правовой стороне вопроса, он добавил, что деньги эти, собственно говоря, принадлежат уже не общине, а самому святому. Словом, получалось, что совершается страшное святотатство. Дикарь это понял и сказал с усмешкой:

– А, хочешь меня припугнуть святым! Ничего, у общин денег много, и я беру не у святого, а у общины. Пойди и скажи, чтобы тебе дали еще сто солей…

И Дикарь было повернулся, но вдруг припомнил что-то и снова обратился к Доротео:

– Если я тебя здесь отпущу, ты побежишь в город, он уже недалеко, и донесешь на меня. Лучше протопаем-ка назад. Пошел…

Доротео поплелся впереди всадника, волоча за собой осла. Ему было не по себе. «Куда он меня ведет? – испуганно думал индеец. – Может, убьет где-нибудь в укромном месте». И беспрестанно бормотал сквозь зубы молитву судии праведному.

– Знаешь, – сказал Дикарь, – удивляюсь я, почему я тебя не пристрелил. Очень бы стоило, ведь ты человек скаредный и лживый, вздумал вот меня обмануть… Понять не могу, зачем я с тобой связался. Хлопнуть бы тебя, и все…

Доротео жарко взмолился к судии.

– Что это ты там бормочешь?

Он пришпорил лошадь и приблизился к Доротео. Тот объяснил, что не злится и не ругается и вообще не говорит ничего дурного, а молится судии праведному, – и лишь поэтому остался жив.

– Ну, еще как сказать! – воскликнул Дикарь, спешиваясь, и велел Доротео громко прочитать молитву от начала до конца. Тот прочитал, и бандиту она понравилась.

– Вроде бы твоя правда… Я не верил, а теперь вот вижу, молитва тебе помогла, потому что и сам не знаю, как я не влепил тебе пулю за наглость! Да, прок в ней есть, надо будет выучить. Другой раз нужно бывает…

Он сразу помягчел к Доротео, предложил ему глотнуть писко^[24] и извлек бутылку из переметной сумы. Потом они уселись на траву и разделили кусок шпигованного мяса, появившийся оттуда же. Потом дело дошло до курева, и он угостил Доротео сигаретой. В конце концов бандит вернул ему деньги, оставив себе лишь двадцать солей. Слово за слово, они вроде бы подружились и условились, что Васкес приедет в Руми учить молитву. На прощанье он достал еще десять солей – «от себя лично», чтобы Доротео купил свечек и поставил их за него святому Исидору. Остальные десять солей он отдать не мог, – очень уж нужны были. Но в знак дружбы подарил Доротео платок с узелком па углу. Если среди скал, где начинается спуск в город, кто-нибудь нападет на него, стоит показать платок с узлом, и его отпустят. Если же нападающий не отстанет, надо поднять платок и произнести: «Дикарь-спаситель!» Конечно, об этом нельзя никому говорить. Разбойник распрощался, его изуродованное лицо озарилось белозубой улыбкой, и Доротео пошел своей дорогой, а Дикарь достиг ближайших скал, спрятал коня и спрятался сам в ожидании очередного путника. Переваливая через один из последних холмов, Доротео еще видел скорченную черную притаившуюся фигуру.

Уже прошел праздник, Доротео успел забыть о происшествии, когда однажды в сумерки бандит появился в Руми, разыскивая приятеля. Сначала ему не хотели его выдавать, отговариваясь тем, что того нет дома, он урожай собирает, но как раз в этот момент Доротео вышел на улицу, и, завидев его, Дикарь поспешил ему навстречу. Они сердечно приветствовали друг друга, и общинники не верили своим глазам, видя, что и впрямь Доротео Киспе, добрый семьянин, прилежный и в молитве и в поле, подружился с мрачным, отчаянным разбойником, слава которого столь же черна, сколь и его облик. В самом деле, гость вошел за Киспе в его дом. Он приезжал еще, пока не выучил без единой ошибки молитву судии праведному. Совершенство было здесь весьма важно, поскольку стоило молящемуся запнуться, как молитва утрачивала всю или большую часть своей силы. Когда же читали хорошо, с верой и без ошибок, сила эта оказывалась столь велика, что богу волей-неволей приходилось ее услышать. Выучившись, Дикарь пожелал заплатить, но Доротео ответил, что за молитву денег не берут, и, если он хочет отблагодарить, пусть сделает подарок хозяйке. Облагодетельствованный Дикарь одарил не только хозяйку, но и золовку хозяина по имени Касьяна, и малышей. Он привез цветастые шелка, серьги, кольца, сласти. В конце концов страшный Дикарь стал регулярно приезжать в дом Доротео и оставался там па ночь. Золовка Доротео, женщина за тридцать, очень молчаливая и тихая, сама подавала ему на стол и стелила постель. Он спал под навесом, – преследуемые горцы отказываются спать в жилищах с одной дверью, и дом для них лишь тот, где дверей две. Глубокой ночью, когда мерцающие в безмолвии звезды всего крупнее, Касьяна приходила разделить эту постель. Гонимый мужчина и молчаливая женщина сливали свои жизни, ища и обретая друг друга.

Дикарь и Доротео быстро подружились. Они шутили, вместе смеялись, болтали о разных разностях. Как-то Киспе спросил у Дикаря, не рассказывал ли ему кто из друзей о неизвестном человеке с завязанным платком, о святом и о заветном слове.

– Нет, никто не рассказывал.

Доротео поведал, что, пробираясь однажды по отрогам, он наткнулся на незнакомца, обросшего, босого, в рваном сомбреро, в одних штанах и пончо на голос тело. Его почерневшее от солнца и непогоды лицо казалось и тупым и свирепым. Этот зверь в человеческом облике, ни слова не говоря, прицелился в него из ржавого карабина, и Доротео показал ему платок. Однако чудовище не отступало, требуя кошелек или жизнь, и карабин почти упирался дулом в грудь Доротео. Доротео вскрикнул: «Господь-спаситель!» Тупые глазки моргнули в минутном сомнении, но тут же расширились от ярости. Доротео понял свою ошибку и закричал: «Дикарь-спаситель!», пока зверь не успел выстрелить, и тот ушел, не проронив ни звука.

– Ну, этот и впрямь зверь зверем, – объяснил Дикарь. – С трудом два слова в день свяжет и ни о чем не рассказывает. Сандалий он не носит: не чувствует колючек и камней. Рубаха ему тоже не нужна: холод его не берет. Представь себе, он спит прямо на земле! Если ему случится лечь на простыню, он спать не может. Истинный зверь. Всего хуже, что он не понимает человеческого языка. Что увидит, тому и верит. Если его ударишь, он совсем сатанеет, уже убил двух своих товарищей. Зовут его Валенсио, а фамилии не знаю. Кажется, он и сам ее не знает…

Друзья посмеялись над Доротео и над тем, как он перепутал бога с Дикарем, отчего чуть жизни не лишился, а затем долго рассуждали о несчастном Валенсио.

– Вообще-то кое-что он понимает, – говорил Дикарь, – если объяснишь ему на примерах. Назовешь его ослом или зверем – прощайся с жизнью. Когда он поймет приказание, то исполнит его непременно. Он очень верный человек…

В ту ночь в крепких и нежных объятиях разбойника Касьяна неожиданно сказала:

– Валенсио мне брат…

Простыми словами, то и дело замолкая от нахлынувшего чувства, вполголоса, немного сбивчиво, она поведала ему свою историю,

Они сами, их отцы и отцы их отцов, были пастухами в поместье еще более крупном, чем Умай, по ту сторону города, в двух-трех днях пути, а может быть, и дальше. Поместью принадлежали высокогорные пустынные участки, и сестра ее, Валенсио и сама она родились среди этих гор, в каменной хижине или в открытом поле, и росли, наблюдая, как родители их пасут овец. Каждые десять, двенадцать или четырнадцать лун приезжал надсмотрщик с двумя-тремя индейцами, пересчитывал овец и привозил соли для скота и для их семьи. У отца было маленькое картофельное поле, и ели они лишь картошку с солью, а хранили ее в ямах, которые выкапывали на склонах. Если после подсчета оказывалось, что овец не хватает, потому что их задрала лиса или по какой другой причине, надсмотрщик заносил это в свою книжку, как долг. Даже если овец убивало молнией, все равно это считалось долгом, и отец задолжал очень сильно. Он работал год за годом, как и его предки, но так и не сумел рассчитаться, счет лишь возрастал. Даже в каменной хижине можно было жить не всегда. Надсмотрщик обычно говорил: «Переходите пасти туда, подальше, – чего кружиться на одном месте!» И им приходилось идти через пустынные перевалы и ночевать в пещерах или островерхих соломенных шалашах, похожих на грибы. Они привыкли в конце концов не чувствовать холода; по бедности они не могли купить одежду, и матери приходилось шить и ткать все самой. Их было пятеро, но им доставалось очень мало шерсти. В семье редко разговаривали, все знали свою работу и свою беду, а чужие, кроме надсмотрщика и счетчика, в горах почти никогда не появлялись. Только иногда в отдалении проходило стадо, а временами, нечасто, словно спасаясь от холода и одиночества, пуну пересекал галопом какой-нибудь всадник. Поневоле станешь молчаливым… Однажды случилось небывалое: вместе с какими-то людьми проехал мимо священник. Отец стал его звать, чтобы он окрестил детей. Священник зашел к ним вместе со своими спутниками, но еще прежде, чем они спешились, обнаружилось, что малышей уже нет. Они стыдливо убежали и спрятались среди камней, в какой-то лисьей норе. Их позвали, но они не захотели выйти и даже не ответили. Тогда священник помолился и прочитал молитву над камнями, в окружении спутников и смущенных родителей, а в заключение покропил святой водой и посыпал солью щели между камней. Чтобы овец не ели, надсмотрщик бил отца, – десять ударов за каждую пропавшую овцу. Когда недостача была велика, счет уже не вели и били сколько влезет… Но в иные годы картофеля не хватало – уродилось мало или сгнил, – и отец резал овцу, приговаривая: «Ладно, ради деток потерплю…» Они знали, когда должен прибыть надсмотрщик, – каждую луну отец откладывал по камешку в определенное место, и на десятом или четырнадцатом камне надсмотрщик появлялся. Если после подсчета овец получалась недостача, надсмотрщик бранился, разъяряясь и крича: «Молния, да? Гололед? Лисы? Сам их лопаешь, ворюга, да еще и лжешь! Иди-ка, иди сюда, расплачивайся». Он отвязывал кожаную плеть, которая всегда была прицеплена к задней луке седла, и ставил пастуха на колени. Здесь, на огромной высоте, с которой было видно все четыре стороны света, бич доставал при взмахе до неба, описывая дугу меж облаков или касаясь лазурных прогалин, и падал на плечи отца. При каждом ударе тот глухо стонал, а бывало, валился наземь без памяти. Спина превращалась в малиновое пятно с синими подтеками. Когда надсмотрщик уходил, мать лечила отца примочками из трав. Год за годом, из поколения в поколение, от отцов к сыновьям пастухи наследовали покорность, нищету, побои, нескончаемый долг. Бежать? Кто-то убежал в давние времена, но хозяин разыскивал беглеца, пока не нашел. Надо ли говорить о мучениях, которые он претерпел! Так, в беде и молчании, дичали пастухи, зная лишь голод да слезы. Умер отец, среди гор затерялась его могила. Мать ушла за ним. Как повелось, дети унаследовали долг. Однажды к ним поднялся надсмотрщик, но не пересчитывал овец, а забрал с собой Паулу, нынешнюю жену Доротео: помещичья дочь собиралась переехать в главный город провинции и нуждалась в служанке. Валенсио и Касьяна, совсем еще подростки, остались одни среди необозримой пуны. Но что было делать? К кому взывать о помощи? Кое-как перебивались, боролись против безжалостных скал и зловещего ветра на горных лугах, под жестокими ливнями. Когда подошел срок, в сопровождении трех индейцев снова появился надсмотрщик считать овец. Не хватало многих. Валенсио понял, что пришел его черед, и встал на колени, готовясь получить свое. Но что-то перевернулось вдруг в его груди, – должно быть, накапливавшееся столько лет страдание переполнило чашу. Валенсио выпрямился, дико закричал и замахнулся ножом, которым пастухи свежуют убитых грозою овец. Надсмотрщик был безоружен и не ожидал сопротивления; он бросился к лошади, вскочил в седло и пустился галопом вниз по склону. Его индейцы замерли, изумленно глядя на Валенсио. Пастух набросился на них с ножом, крича: «Подхалимы, рабы проклятые!» И они кинулись от него и под треск щебенки и стук сандалий кубарем скатились по склону. Валенсио стрелял в беглецов камнями из пращи. Потом он зарезал двух овец – одну из них они с Касьяной съели, а другую он спрятал в мешок, свернул в узел штаны на смену, плюшевое одеяло, под которым спал, и сказал: «Я ухожу. Они захотят со мной разделаться». Касьяна просила взять ее с собой, но он ответил, что сам не знает, куда идет.

Шел он и шел через горы, по каньонам, по скалам… А на следующий день, очень рано, появился надсмотрщик и еще один из поместья, оба с карабинами. Они думали захватить Валенсио спящим и страшно ругались, не найдя его. Дня через три надсмотрщик пришел снова, на сей раз с двумя индейцами – мужем и женой, и препоручил им отару. Они жили далеко, на другом краю поместья, и тоже сильно задолжали хозяину. Касьяна помогала им, выплачивая свой долг. Надсмотрщик предупредил ее: «Не вздумай брать пример с братца. Мы его ищем, далеко он не уйдет… А как попадется, я его буду пороть, пока шкуру не спущу!» Дни тянулись, и однажды вечером по кручам взобрался человек, непохожий на надсмотрщика. За ним легкой походкой шла женщина. У Касьяны забилось сердце в надежде и радости, она услышала, что ее зовут. «Касьяпа-а!»– кричала женщина. «Касьяна-а!» – кричал мужчина. Она побежала навстречу. Это были Паула с мужем. Случилось так, что Доротео Киспе познакомился с Паулой в городе и, умыкнув ее, привез в общину. Теперь они пришли за Касьяной и Валенсио. Пожалев, что брата нет, они пустились в обратный путь, и все смеялись, воображая, как разъярится надсмотрщик. Потом сестер искали по всей округе, но не нашли. Жизнь переменилась для них. Паула, как мы видели, обзавелась уже и детьми. Они были сыты, одеты, никто не бил их и не заставлял работать. Касьяна не говорила, что они счастливы, потому что, наверное, не знала этого слова. Шепотом закончила она свою историю:

– Вот и я нашла мужа…

Разбойник не сказал ничего, боясь, что дрогнет его голос. Его сердце еще хранило сочувствие к униженным, чье горе было когда-то и его горем. Он понял, сколь много значит он в жизни Касьяны, и нежно привлек ее к себе, а твердые груди благодарно подались под его рукой. Легкий месяц скользил по небу. В свой черед и Васкес рассказал вполголоса, как Валенсио попал в банду.

Дикарь велел двум своим людям, вооруженным добрыми карабинами, напасть на какого-то торговца, который должен был пройти в определенном месте через горы. Однако напали на них, и самым удивительным образом. К ним подошел звероподобный паренек, вооруженный ножом, и потребовал у них еду. Разбойники выставили было свои карабины, но поняли, что перед ними и впрямь стоит простак, и понимающе перемигнулись. «Еды? – сказал один. – Ясно, парень, вот здесь у меня хлеб в сумке». Он даже сделал вид, что открывает ее, и смельчак приблизился, чтобы взять свое; этим и воспользовался второй бандит, зайдя сзади и свалив его с ног ударом приклада. Когда Валенсио пришел в себя, руки у него были связаны за спиной. Его заставили поведать свою историю, и разбойники от души похохотали над его наивностью и воровскими подвигами. Случалось, что индейцы, швырнув ему мешок с поджаренным маисом, бросались бежать, как от беса. Валенсио сказал, что не решается заходить ни в поместья, ни в деревни, – боится, что его схватят, накажут, а то и убьют. Бандиты решили развязать его и накормить. Наевшись хлеба и мяса, он просиял, приосанился и, когда разбойники предложили ему идти с ними, согласился без колебаний. Торговец так и не появился, и бандиты вернулись с самым странным трофеем, какой можно добыть в пуне…

Пропел петух, возвещая зарю, и рассказчик, которому пора было ехать, не успел поведать о том, что делал Валенсио в шайке.

Мы же продолжим нашу историю с того момента, когда Васкес в очередной раз приехал к другу в Руми.

Сильно тряхнув руку Доротео, Дикарь уселся на глиняном пороге.

– Часов пять шел галопом…

Лошадь дышала шумно и мерно.

Во двор выбежали Паула, Касьяна, малыши – девчушка и два мальчугана. Дети вскарабкались Дикарю на колени, а тот извлек из сумы тряпичную куклу и кулечки конфет, которые и дал им, что-то приговаривая. Потом сума перекочевала к хозяйке.

– Там материя, платки да всякие мелочи. Поделите сами, донья Паула, кому что нравится… я по тупости своей во вкусах не разбираюсь…

Женщины и дети ушли, и Доротео присел рядом с усталым приятелем. Заметив, что недоуздок валяется в галерее, Киспе заключил, что Дикарь думает остаться на ночь, иначе он не снял бы его с коня. Звали коня Дроздом, потому что он был черен, как эта птица, а еще он был – силен и благороден, горд и мускулист, с большими блестящими глазами. Доротео любил коня не меньше, чем его хозяина, и в летнее время, когда корма становились беднее, выводил его из яслей попастись. Сейчас, видя, что Дикарь не намерен заводить беседы, он поднялся ослабить подпругу* чтобы Дрозд лучше отдохнул. Вернувшись, он спросил, лишь бы что-то сказать:

– Помнишь еще судию праведного?

– До последнего слова, – отвечал бандит.

И, не дожидаясь просьбы, стал читать молитву торжественно, не слишком медля и не слишком спеша, повышая голос, где нужно, но не в ущерб смирению и благочестию.

Оба сняли сомбреро. Волосы у Васкеса прорезал косой пробор, голова у Киспе походила на густой заросший луг. Глазки у него были крошечные и прищуренные, и от полного исчезновения их спасал только живой и хитрый блеск. Толстая губа доставала до самого носа, а нос был острый и всегда к чему-то принюхивался. В общем, Доротео Киспе походил не столько на богомольца, сколько на лиса в засаде или, скорее, на медведя, ибо он был неуклюж, силен и темен. Дикарь читал:

– «Судия праведный, царь царствующих и господь господствующих, вечно царящий со отцом, сыном и снятым духом, помоги мне, избави меня и защити и в море и на суше. Избавь меня от умышляющих па меня, как избавил ты святого апостола Павла и пророка Иону вывел из чрева китова. Помоги мне, рабу твоему, во всех делах, мною начинаемых, и во всяких играх, в петушиных боях и в картах, покрывая меня святым судией праведным, творцом пресвятой троицы. Великие силы, святые мощи и молитва сия да помогут мне доставать клады, без вреда от бесов и духов, и оградят меня в сражении от пули и клинка. Да будут сломлены ножи и мечи моих врагов и пули их зачарованы, а мое оружие не знает промаха. Да падут мои враги пред ногами моими, как пали иудеи пред Иисусом Христом. Да рассыплются в прах кандалы, цепи, колодки, замки и засовы. И ты, судия праведный, иже во Иерусалиме рожденный, иже в жертву принесенный меж двух иудеев, дай, господи, чтобы преследующие меня очами не видели, языком не говорили, руками меня не удержали, ногами не догнали. Вооружи меня мечом святого Георгия, заключи во рву львином ключами святого Петра, в Ноев ковчег водвори, молоком святой девы ороси, твоей драгоценнейшею кровью окрести. Иереями, тобой рукоположенными, и тремя святыми твоими тайнами, молю тебя, господи, спутешествуй со мною да вниду я в дом мой в довольстве и радости. Судия праведный, защити меня, дева пречистая, покровом своим покрой меня, троица пресвятая, пребудь во мне вовеки. Аминь».

Сомбреро вернулись на свои места, и толстые губы Киспе расплылись в улыбке – он гордился учеником.

– Да, чтобы не забыть, – спросил Дикарь, – что значит «в ковчег водвори»?

Доротео с важностью ответил:

– Не знаю, так уж в молитве говорится.

Другие объяснения не понадобились. Конечно, это очень важные слова и силы в них великие. На минуту Васкес почтительно умолк, а затем сказал:

– Странно, что до сих пор ни разу не было случая применить молитву…

В это время чинной походкой, опираясь на толстый можжевеловый посох, к ним подошел Росендо Маки.

Показав, что ему удивительно встретить здесь Васкеса, старик похвалил гостеприимство Доротео. Мы уже видели, что престарелый алькальд знал о появлении бандита и пришел для того именно, чтобы встретиться с ним. Что же до слов о гостеприимстве, от нас не должен утаиться их истинный смысл. По правде говоря, похвалы в них было мало. Тяготы власти сообщают каждому ее служителю одинаковые или сходные черты. Впрочем, Росендо прибег здесь к любезной и почтительной манере обращения, свойственной его нации, памятуя испанскую пословицу, утверждающую (не без намека на некоторых завоевателей), что мух ловят медом, а не палкой. Алькальд присел на деревянную скамью и принялся рассеянно следить за облаками. Какой-то смутной печалью веяло от него, и пончо на нем было не красно-синее, а темное, табачного цвета.

– Что я слышал? – негромко проговорил он, как бы невзначай. – Молитва?.. Вы о какой-то молитве говорили?

Дикарь простодушно рассказал, в чем дело, и Росендо Маки неспешно приступил к предмету, приведшему его к Доротео. Разведав почву, а лучше сказать, расчистив и вспахав се, он восхвалил жизнь в согласии и добром мире с себе подобными и попытался убедить Васкеса, что лучше не ждать, когда понадобится молитва, а вести себя так, чтобы не подвергаться постоянному риску. Здесь он дал понять, что правильная жизнь должна быть честной, хотя не употребил самого этого слова. Старик умел деликатно избегать всего, что ранило бы чувства собеседника.

Васкес выслушал его с интересом и признательностью, а по лицу Киспе гуляла недобрая ухмылка.

Наступила несколько напряженная тишина. Дикарь решил в конце концов объясниться и заговорил спокойным, неторопливым, сильным голосом, ясным, как его улыбка. Этот голос звенел в мрачной тишине разбойничьего логова, пронзительно гремел «стой!», ворковал в любовные ночи и убеждал в беседе. Он был ровен и уверен, и просил ли Дикарь, требовал ли, объяснял, – казалось, что он приказывает.

– Дон Росендо, все это верно, вы говорите правильно. Но что остановит коня, закусившего удила? Обрыв? Согласен, может остановить и сила. Но сила должна быть доброй, а кто теперь добр? У кого есть хоть капля милости? Вы скажете – община? Община одинока… Закон не умеет прощать, люди тем более… Если захотите меня послушать, я вам объясню, все будет правда. Одна правда, потому что с честными людьми надо говорить прямо… Я вам расскажу, как меня простили, и я несколько лет жил по-людски, по-настоящему жил, совсем никого не обижая, и чем все это кончилось…

Дикарь говорил час, а может, и два, приправляя рассказ многочисленными подробностями, которые заняли бы у нас немало страниц. Не замалчивая важных мелочей и стараясь не искажать духа повествования, мы предпочтем все же большую лаконичность.

…Было это во времена, когда Дикарь уже давно слыл отчаянным головорезом. – А дошел он до этого потому, что человек быстро привыкает и к дурному и к хорошему. Нечего и говорить, что его искала полиция и многие люди, которые опасней полицейских. Прямо они ничего не делали, но за спиной всегда что-нибудь подстраивали. Однажды он поздно задержался в гостях в местечке Ла-Пампа, и, хотя хозяин просил его не ехать, он решил, что чему быть, того не миновать. Конь шел боязливо, настороженно, и Дикарь гадал, что бы он такое мог чуять, – лошадь ведь знает больше человека. На всякий случай Дикарь достал револьвер. Дорога сузилась между двух рядов смоквы и агавы, и вдруг он упал на землю, обливаясь кровью. Сколько он пролежал ничком на дороге, живой, но без сознания? Придя в себя, он ощупал лицо и понял, что один из его недругов, запасшись охотничьим ружьем, дождался его здесь и всадил в него пулю. Дикарь поднялся, вымочив руки в луже собственной крови, и попробовал идти. Раздувшееся лицо страшно горело, каждый шаг отдавался болью. Неподалеку он наткнулся на свою лошадь, – враг не взял ее, чтобы его не обнаружили. Лошадь узнала хозяина и пошла к нему, фыркая и испуганно прядая ушами, все еще не веря, что это дрожащее существо, скрюченное до земли, – его хозяин. Обняв коня за шею, Дикарь наконец почувствовал рядом родное существо. Но конь не мог вылечить его, ему был нужен врач, а как найти врача среди ночи, в безлюдье, в вечном одиночестве? Сперва он подумал вернуться в дом, где была вечеринка, но испугался, что там окажется и напавший на него бандит, который уж не упустит случая добить его; и, подтолкнув коня к придорожному камню, Дикарь кое-как влез на него. Чтобы не упасть, пришлось обеими руками вцепиться в луку седла. Конь, по кличке «Уголек», мягко пошел по тропе. Это был добрый жеребец вороной масти, чистокровный и выносливый. Конечно, он был хуже Дрозда, но дело свое знал, а ведь и в коне ценнее всего добрая воля. Дорога тянулась-тянулась, рассвет не занимался, а Дикарь думал: «Кто мне поможет? Вот и конец пришел. Теперь я знаю, каково быть одному». У него были две женщины, но они жили в одном, а то и двух днях пути, и доехать к ним он не успел бы. Лицо болело все больше. И снова мысль о смерти посетила его. Негодяй, который в пего стрелял, мог и отравить пулю, подлецы так делают. Он все ехал, думая о своей беде и не зная, как быть. Лошадь дошла до развилки и остановилась. Одна дорога вела в горы, другая мягко спускалась вниз к городу Кахабамба. По давней привычке Уголек поворачивал здесь вверх, однако сейчас остановился, и Дикарь подивился его разуму. Должно быть, в глубине предгорий ждет гибель, а если спуститься в город… И ему припомнилось, что там живет одна сеньорита, он ее видел в доме, куда привозил дрова на продажу в очень давние времена. Она была светлая, тоненькая и, как говорили, добрая. Он еще помнил ее имя: Элена Линч. Ходили слухи, будто она уже замужем. Возможно, за эти несколько лет Элена переменилась. Прежде она очень жалела бедных. Но кто знает, кто знает… Надо идти на риск. Он ехал дальше. Светало, на деревьях запели птицы. Показался город, омытый утренней свежестью, и он въехал в него. Улицы были еще пусты. Он нашел большой дом с резной дверью, спешился и повалился наземь, но, собрав последние силы, сумел постучать кулаком в дверь, чувствуя, как его стук наполняет прихожую, несется по коридорам среди столетних стен. Вышла служанка, увидев его, она вскрикнула и убежала. Какое, наверное, страшное у него лицо: все в крови, распухло… Потом вышла сама сеньора Элена, и он прохрипел: «Хозяйка, я попал в беду… Будьте милостивы…» Сеньора послала за двумя слугами, они отвели его под руки в комнатку на заднем дворе. Один был конюх, добрый парень, позднее Дикарь подружился с ним. Нашлось место и Угольку, и Дикарь представил себе, как обрадуется его лохматая и грязная лошаденка, привыкшая набивать брюхо чем попало, сочному клеверу и соседству тонконогих, лоснящихся, ухоженных коней. В жизни всякого бедняка есть свои неожиданности. Вот и сеньора Элена взялась его лечить. Она промыла ему лицо и розовой водой, и голубой, вытащила пинцетом осколки из щеки, наложила мази на рану и после всего перевязала, приговаривая: «Что ж это люди делают? За какое же зло так стреляют друг в друга?» А он отвечал: «Человек не ведает, что творит». Видно было, что сеньора жалеет его. Уходя, она распорядилась, чтобы его положили на хорошей постели, и ему дали завтрак, которого хватило бы на двоих. Боль утихла, о нем заботились, он мог не бояться ареста или убийства и решил, что мир не так уж плох. На следующий день сеньора пришла перевязать его и спросила: «Кто же ты?» Он ответил честно, сообразив, что хитрость вызовет недоверие: «Васкес». Сеньора Элена уточнила: «Дикарь Васкес?» – «Да, хозяйка». Тут она чуть не упала в обморок, потому что была столь же впечатлительна, сколь и добра. Все же она перевязала раны и стала расспрашивать, как он попал в такую беду. И он рассказал ей, что ему пришлось пережить, стараясь, однако, умалчивать о том, что было бы совсем уж не в его пользу, ведь умолчать, когда не спрашивают, – это еще не ложь. Она слушала молча, и Дикарь боялся, как бы его тут же не вышвырнули за дверь, но она лишь сказала: «Вот приедет Теодоро, и посмотрим, не сможет ли он тебе чем-нибудь помочь». Прибытия хозяина ожидали со дня на день. Дон Теодоро Алегрия славился во всей округе как человек сильного и благородного нрава. В день его именин ему несли подарки и друзья, и близкие, и родичи, собирались два оркестра, и праздник не кончался дней пятнадцать. О нем рассказывали много хорошего. Меж тем раненый поправлялся, и дети сеньоры Элены навещали его, а он развлекал их, рассказывая о пумах, лисах и кондорах. Наконец, в один прекрасный день, точнее, в один субботний вечер, приехал дои Теодоро. На громкий стук копыт радостно выбежала жена и дети. «Приехал, приехал хозяин», – делились вестью домочадцы. Впервые в жизни Дикарь забеспокоился, ожидая решения другого мужчины. Когда слуги проходили мимо его комнаты, он подзывал их, чтобы расспросить о том, что сказал хозяин. После ужина, ближе к ночи, конюх, паренек по имени Эмилио, пришел к нему с новостями. Сеньора Элена начала за столом разговор о Дикаре, дети закричали: «Он видел пуму ростом с осла», – и дон Теодоро расхохотался. Сеньора сказала: «Он скорее несчастный, чем плохой человек», – а хозяин, улыбнувшись, ответил: «Вот мы посмотрим, у кого из нас больше силы в руках». Потом стал расспрашивать детей о пуме и много смеялся, слушая их сбивчивый рассказ. На следующий день рано утром дон Теодоро с сеньорой Эленой появился в комнате больного и крикнул то ли всерьез, то ли в шутку: «А ну-ка, покажите мне этого свирепого злодея!» Он был высокий и плотный, не очень смуглый, испанского типа, с большими черными глазами и пышными усами, одетый в свой любимый костюм для верховой езды. «Он здесь, – отвечал Дикарь, не лазивший за словом в карман. – Здесь он и жив, благодаря доброй хозяйке». – «Иди, Элена, – попросил тогда дон Теодоро, – нам нужно поговорить». Сеньора ушла, и двое мужчин остались одни, глядя друг на друга. Как всегда и любезно и властно дон Теодоро спросил Дикаря о причине его рискованных подвигов, предупредив, между прочим, чтобы тот говорил правду, если не хочет нажить неприятностей, потому что выдумкам здесь не верят. Дикарь обещал рассказать правдиво и по порядку все, что с ним случилось. «Хозяин, – спросил он затем, – жива ли ваша матушка?» Теодоро кивнул, и Дикарь приступил к рассказу. А дело было так. Умер его отец, и он остался на попечении матери, которая жила в маленьком домишке на окраине Ла-Пампы. Рядом с домом у них был один небольшой участок под пшеницей и другой под маисом. От земли было мало проку, и, чтобы прокормить мать, Дикарю приходилось прирабатывать, собирая дрова в горах и таская их для продажи в Кахабамбу (где он случайно и познакомился с сеньорой Эленой) или подряжаясь на всевозможные работы. Одно время он даже собирал сухой коровий помет для черепичного мастера, который обжигал на нем черепицу. Потом он нанялся помощником к торговцу скотом, перегонявшему овечьи отары, научился этому ремеслу и сам стал покупать и продавать овец. Отправляясь с очередной отарой, он уходил из дому на две недели, а то и на месяц. У них был сосед, которого звали Малакиас, большой негодяй, а у соседа был бык, тоже негодяй изрядный. Бык этот пролезал через изгороди, топтал их пшеницу и маис, а дон Малакиас, человек богатый и независимый, даже не притворялся, что сожалеет об этом. Когда Дикаря нс было, матери приходилось гонять этого быка, чтобы он не потравил все посевы. Так было и в тот раз. Только тогда бык пришел вместе с другими, сломал калитку, и за одну ночь они потоптали всю пшеницу. Когда рассвело, дон Малакиас вел себя так, словно ничего особенного не случилось. «Вы мне заплатите, дон Малакиас, – сказала ему мать. – Почему вы не переведете свой скот в другое место? У вас столько земли, что вам стоит! Мой бедный сын даже упряжку у чужих берет, а ваши быки совсем нас разоряют». Но дон Малакиас ее не пожалел, да еще и оскорбил и ударил по щеке. «Не тебе, потаскухе, меня учить!» – крикнул он. Сын вернулся довольный, как никогда, потому что накопил уже двести солей и мог теперь купить больше овец и больше заработать. Когда он увидел, что поле потоптано, мать сказала: «Не знаю, как было дело: то ли это скот дона Малакиаса, то ли другого соседа». Она ведь была ему матерью и предпочитала снести унижение, лишь бы его уберечь. «Ничего, – сказал он ей, – я раздобуду денег на хорошую изгородь и привезу из города колючую проволоку». Время шло, а он ни о чем и не подозревал. А потом они нанялись молоть пшеницу, и там была одна девушка, которую он когда-то отверг за болтливый язык. Нет существа злее, чем женщина, когда она хочет отомстить. «Одни на своем поле жнут, а другие нет, – сказала она, слегка подвыпив, – и те, кто не жнет, трусы. Они терпят, когда их мать оскорбляют». Дикарь сперва не обратил внимания, по, заметив, что все на него смотрят, подошел к одному парню, который был ему другом, и спросил: «В чем дело? Если ты мне друг, скажи». Тому пришлось сказать. После этого Дикарь уже ничего не видел и не слышал. У него даже в груди заболело. По дороге домой мать спросила: «Что с тобой, сынок, чего ты забеспокоился?»– «Выпил много», – ответил он, и мать встревожилась. Они вошли было в дом, но Дикарь тут же вышел, пообещав скоро вернуться. Доп Малакиас стоял под навесом; увидев соседа, он сразу все попил по его лицу и бросился бежать, крича: «Где мой револьвер?» Дикарь догнал его и схватил за шиворот: «Ты думал, я боюсь? Я не знал ничего». В бычьей груди застрял его нож. Мать потом сильно плакала: «Ох, беда… уж лучше бы ты забыл обо мне!»