Текст книги "В большом чуждом мире"
Автор книги: Сиро Алегрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)
– Кто, жандармы? Они бы рады. Он над ними прямо измывается, только страшно им. Да и мало их против его шайки. Тут бы вызвать войска, а это уж дело другое. Дикарь помог пройти в сенаторы дону Умберто дель Кампо-и-Барросо. Ничего фамилия? Когда были выборы, этот дон Умберто хотел приехать в город, но боялся, что его там убьют. Тогда его помощники послали за Дикарем, и тот ему дал пятнадцать своих головорезов… Ну, с ними, конечно, Умберто не тронули. Вот в чем беда… Он даже дона Альваро не боится, один во всей провинции, кроме этих Кордова, но им-то скоро конец…
– А земли Руми…
– Перейдут к дону Альваро. У Дикаря от силы человек двадцать, и ружья не у всех, а нас – четыре десятка…
– Зато стрелять они умеют…
– Ничего, мы им всыплем.
– А откуда известно, что Дикарь может вмешаться?
– Волшебник выведал у одного из банды. Только скажи своим, чтобы не слишком болтали при этом типе… Сам видишь – пьет, чтоб его не боялись… Ни про жандармов, ни про что!..
– Если он такой ненадежный, лучше бы его не брать. Чего доброго, выстрелит в спину самому дону Альваро!
– Вот именно, надо хозяину сказать…
– Может, он-то и не подослан, а индейцы тут ходят сами…
– Нет, мы собак спускаем, у нас четыре пса! Сейчас они на цепи, чтобы своих не перекусали, пока мы съезжаемся, а потом спустим… Да и не сунутся они после Мардокео. Привязали к эвкалипту и высекли!
– Оно верно, а лучше бы все же выйти и пошарить… Там и увидим…
Сердце у Аугусто мучительно сжалось. Надсмотрщик задумался было над советом Мендеса, но ответил с насмешливой улыбкой – то ли он не верил в шпионов, то ли не хотел, чтобы к нему, главе надсмотрщиков, лезли с поучениями:
– Ты прямо как донья Леонор – ха-ха! Она боится, что сам Дикарь сюда к нам заявится. Тут ему и сенатор не помог бы, у нас целое войско! Всыплем по первое число… ха-ха! А тот полоумный еще воет?
Приятели вернулись в комнату, где все поели и теперь резались в карты, кроме пьяного, по-прежнему тянувшего песню.
– Заткнись! – прикрикнул главный надсмотрщик.
Кони уже были в конюшнях, тишина сгущалась, и прерывали ее лишь редкие голоса. Аугусто решил, что пора идти, снял сандалии и тихо покрался назад. Когда он снова перелезал через ограду, от нее откололся кусок и на землю с шумом посыпались обломки. Раздался злобный лай, и через стену перепрыгнул рыжий пес. Аугусто отпрыгнул в сторону. Пес успел вцепиться ему в пончо, но лезвие мачете вонзилось ему в шею, он взвыл и покатился по земле. Все это произошло в одно мгновение. В доме забегали, закричали, хриплый лай рассекал тьму.
– Спускай собак!
Аугусто не мог совладать со своим отяжелевшим телом, но все же собрал силы и во внезапном озарении кинулся вперед. Он петлял, возвращался на старое место, бегал от стены сада до конюшни. Свистели пули. Лай уже не был слышен. Быть может, псы – за его спиной? Нет, они сбились со следа. Его уловка удалась; кажется, одна собака еще захлебывается гневным лаем у садовой стены. И люди там – наверное, они решили, что шпион прячется среди деревьев. Подбегая к кустарнику, Аугусто испугался, не ушел ли конь. Но конь был здесь, он увидел его сквозь ветки и, вскочив в седло, пустился вскачь раньше, чем собаки, ведомые нюхом, свернули на извилистую тропку и побежали к пуне. Уже наверху он услышал, как они лают там, на равнине, и как вслепую стреляют надсмотрщики. Пули пролетали над ним. Он знал, что преследователи могут выбрать эту тропу, и тогда его уж точно схватят. Добрый конь, громко сопя, взбирался по склону. К счастью, никто не гнался за ним. Еще минуту – и он свернет с тропки. Наконец перед Аугусто, разрезая пуну, открылась ровная дорога на Руми. Ветер выл и хлестал по лицу. Аугусто его не чувствовал. Когда он въезжал в деревню, уже светало. Он показал деду окровавленное мачете.
– Пес, – объяснил он.
А потом поведал все, что узнал. Старик молча слушал, глядя на окровавленную сталь и на разорванное пончо. Когда Аугусто кончил, он сказал:
– Молодец. Иди поспи и приходи на совет.
Аугусто пошел домой и рухнул на циновку, не слушая причитаний матери. Позже пришла Маргича, тихо к нему приблизилась и нежно поцеловала.
В полдень явились десять надсмотрщиков. Они проскакали по главной улице, чуть не задавили двух детей и ворвались на площадь, стреляя и вопя:
– Да здравствует дон Аменабар!
У дома алькальда они остановились. Росендо и рехидоры как раз обсуждали рассказ Аугусто и, увидев их, даже не шевельнулись.
– Эй ты, старый дурак, кто из вас шпионил?
– Зачем шпиона подослал?
– Говори, пока не застрелили!..
– Моего пса убил…
– Признавайся, мерзавец!
Росендо спокойно молчал, и полупьяные всадники не знали, что делать.
– А ну его, кретина!
Все загоготали и поскакали прочь, славя Аменабара и стреляя в воздух.
– До четырнадцатого! – кричали они.
Шляпы их шуршали на ветру, карабины сверкали на солнце.
Общий совет начался под вечер, когда на площадь падали длинные тени росших у часовни эвкалиптов.
Алькальд и рехидоры сидели на деревянных скамьях, на галерее у Росендо. Прежде они замышляли строить после школы здание для совета, но сейчас им об этом и думать не хотелось. Община – и взрослые и дети – сидела на корточках или прямо на земле. Народ все подходил и окаймлял овальной рамкой прибывших раньше.
Дети не имели права голоса, но их привели, чтобы они поучились и послушали.
Росендо глядел печально и мрачно; рука его сжимала тяжелый посох. Сейчас алькальд казался очень старым, как исхлестанный бурями ствол. Сам он чувствовал, что беспредельно устал. События последних месяцев измучили его, разбили сердце, иссушили тело. Общинники смотрели на его морщинистое, скорбное лицо, и одни думали, что он сделал все возможное, другие – что нелегко подобрать слова для возражений ему.
Народ все прибывал, и площадь походила на многоцветное пятно шалей, пончо и юбок. Все глядели на Росендо, молчаливого и скорбного, неподвижного и мрачного, одинокого в своей ответственности. Он всегда был справедливей всех и мудрее, а от рехидоров никто ничего и не ждал в особенно серьезных случаях… По одну сторону от алькальда сидел тщедушный Аука, по другую – разумный и статный Клементе Яку, подальше– Порфирио Медрано, за ним силач Отеиса. Куда им всем до Росендо! А он, алькальд, видел свой народ, всех сразу. Перед ним сидели общинники, индейцы и чоло (несколько лиц посветлее виднелось среди бронзовых, несколько бород – среди гладких индейских подбородков). Вот Амаро Сантос и Серапио Варгас, вместе, они ведь друзья; как и ушедший Бенито, и умерший Ремихио Кольянтес, они – сыновья партизан. Вот Паула Киспе, она вышла замуж за общинника, а рехидор Медрано женился на здешней женщине. У Касьяны общинник– зять, родство не столь близкое, но Росендо смотрел на это мягко – в общине не хватало рабочих рук. В последнее время народу со стороны приходило немного, люди боялись помещиков, а сама община их бы приняла. Правда, не все любили чужаков, и нередко в тяжких ситуациях на них, в оправдание своих предрассудков, сваливали вину. Вон сидит, прячась за спины, Мигель Панта. Ведь он приютил Волшебника, а теперь ему совестно, хотя вообще-то он ни в чем не виноват. Аугусто – в первом ряду, сбоку (дед краем глаза взглянул на него). Все тут, все сидят кучками, кто кому ближе: и знакомые нам, и незнакомые, последних – больше. Собрался народ общины, пастухи и земледельцы, дети земли вросшие в нее корнями, как дерево; и вот их пытаются из земли вырвать. Из незнакомых назовем Элоя Кондоруми. Его увидеть легко, в нем два метра росту, да и в ширину он в два раза больше каждого. Особых заслуг у него нет, он славится лишь размерами и силой, хотя, по чести говоря, проку от них немного. Он никогда не старается выделиться работой – не то что, скажем, Гойо Аука, и, как бы скрывая свой рост, часами сидит без дела на крыльце. Соображает он неплохо, но говорит мало. Сейчас он скрестил на груди руки; его непомерно маленькую голову прикрывает старая шляпа. Мы несколько раз упоминали Чабелу, и сейчас хотим сказать о ней еще раз – в этой немолодой, прибитой жизнью женщине трудно узнать юную жертву Сильвино Кастро. А вот и наш знакомый Аврам садится у ног отца. И Никасио, простодушный ложечник, подошел к Росендо, чтобы вручить ему искусно сделанную деревянную ложку. По своей простоте он старается утешить отца в тяжелую минуту; и тот берет ложку и смотрит на нее с глубокой нежностью. Никасио улыбнулся и пырнул в толпу, где уже, наверное, собрались все дети Росендо – и Папчо, и Эваристо, и женщины. Их не разглядишь. Зато мы легко разглядим Мардокео. Не мы одни на него смотрим. Он сидит на земле рядом с Аврамом, все такой же мрачный, и жует коку…
Время идет. Все длинней дрожащие тени деревьев. Росендо посовещался со своими рехидорами. Народ задвигался и снова застыл в ожидании. Наконец алькальд заговорил.
Голос его низок, хрипловат, немного монотонен. Поначалу речь идет о работах, о приросте скота, о жатве. Год был как год, а то и лучше прочих – и жатва хороша и школу выстроили. Но тяжба с помещиком сводит все на нет, и люди ждут, когда же их алькальд заговорит об этом.
– А теперь, народ Руми, – произносит Росендо, – я скажу о нашей беде – о тяжбе и о решении суда…
Тишина такая, что слышен слабый шелест листьев. А вот и еще что-то зашелестело над головами. Огромный кондор пролетел на запад. Что это, знамение? Росендо, мудрый правитель, сказал так:
– Мы увидели кондора и испугались, потому что все оды думаем о нашей общине. Пришла беда, и мы ищем знамений. Всяк думает по-своему. А я расскажу, что было, и хочу, чтобы вы решили, как нам поступить.
Старый алькальд волнуется все больше, и хриплый его голос уже не назовешь монотонным; он то срывается, словно в рыдании, то взлетает в мольбе. Росендо рассказывает о хождении в город, о надеждах и разочарованиях, о кознях – обо всем, что было на суде, и о приговоре, В завершение он говорит:
– Так, общинники, все и кончилось. Боролись мы, как могли. Деньги у нас брали, а добра не дали. Бисмарк Руис говорил, что судиться будем сто лет, а тут за несколько месяцев управились. Когда тяжба с бедным, бумаги быстро плодятся. Сами видите, никто за нас не вступился, а один захотел, так в тюрьму посадили. Волшебник и Сенобио ездили к нам, мы их не обижали, а они польстились на мзду. Что нам было делать? Других защитников для нас не нашлось. Беда пришла не к нам первым. Вот я и спрашиваю вас – уйдем ли мы в пампу, где все же есть вода, и на каменистые склоны Янаньяуи или здесь останемся? Останемся – придется работать на Умай, а это труд рабский, сами знаете… Я прошу общий совет: пусть скажет, как нам быть, а если мы что не так сделали – пусть тоже скажет…
Росендо умолк. Его усталая, старая грудь тяжело вздымалась под пончо. Сперва никто как будто не собирался говорить. Люди глядели друг на друга, но выступать не решались. Тихо называли имена тех, кто особенно пылко толковал о суде, но они точно речи лишились. Наконец кто-то кашлянул. Это был Артемио Чауки, сильный и суровый индеец. Он задвигался, потом заговорил, стараясь не сорваться на крик:
– У нас в доме есть предание, будто мой прадед предсказал эти беды. И я спрошу: почему совет раньше не собрали, когда тяжба началась? Тогда бы и обсудить, а не теперь, когда делать уже нечего…
– Оно верно…
– Верно… – поддержали несколько голосов.
И он продолжал:
– Я спрошу алькальда и рехидоров, разве слово общинника ничего не значит?
Снова раздались голоса:
– Верно. Пускай ответят.
Теперь все как будто хотели говорить, более того – все были против алькальда и рехидоров. Невысокий Гойо Аука выпрямился и сказал:
– Мы думали, суд дольше протянется. Но вот Артемио на нас нападает, и я его тоже спрошу: а что бы он сделал? Что бы ты сделал, Артемио Чауки?
Артемио молчал, и ободренный Гойо продолжал:
– Вот вы кричите, а скажите-ка, что бы вы сами сделали? Пусть каждый скажет, по очереди…
Молчание сгустилось, и Гойо, прежде чем сесть, насмешливо заметил:
– То-то и есть! Других ругать легко, а самим-то решать потруднее. Кто хочет сказать?
Вопрос его звучал, как издевка – видно было, что сказать не хотел никто. Снова воцарилось молчание. И вдруг заговорил Херонимо Кауа, лучший из охотников, у которого недавно отобрали ружье:
– А уйти мы не уйдем, не отдадим им землю. Мы ее защитим. Никто ее забрать не сможет, если все возьмемся за мачете, за камни, за дубинки, у кого что есть. Ружья у меня уже нету, а праща при мне…
Поднялся шум. Одни поддержали Херонимо, другие – нет. Недавний приезд вооруженных всадников показал силу Аменабара. Кто-то крикнул, что надо бы купить ружья на общинные деньги. Другой ответил, что ни денег, ни времени не хватит. «Четырнадцатого придут, два дня осталось». И тогда одна из женщин тихо поднялась. То была Касьяна. Услышав слова «два дня», она поняла, как велика опасность, и подумала о Васкесе. Надо сделать, как он велел, – пойти и сказать ему. Она незаметно выбралась из толпы и через несколько минут, еще слыша гул голосов, вышла на дорогу, ведущую в горы. Когда на площади шум немного улегся, Аугусто сказал:
– Вчера я был в поместье. Придет двадцать человек тамошних и двадцать жандармов с винтовками. Что им наши пращи?
Кто-то выкрикнул, что драться все же надо, но тут встал Порфирио.
– Я был солдатом, хотя и не в армии. Легко сказать: пращи, мачете! Они к нам и не подойдут, они будут стрелять издали. А потом, вы же их знаете, перебьют женщин и детей…
Доротео Киспе предложил:
– Позовем нашего друга Дикаря! У него и люди и оружие…
– Да, да! Позовем!
Вся община поднялась, как волна. Росендо медленно встал, снял шляпу, сурово взглянул из-под седых волос, и все умолкли.
– Нет! – воскликнул он. – Я б и сам хотел, чтоб он пришел, но это будет хуже. Это будет конец нам всем, всей нашей общине. Одних убьют, других уведут в тюрьму, третьих – в поместье. А если мы их побьем, мы протянем месяц… или три… от силы шесть… потом придут войска и нас уничтожат. Мы можем обработать землю в Янаньяуи. Побеждают те, кто обрабатывает землю. Пока что земля у нас была хорошая. Теперь не так… Но и плохой она не будет.
Общинники всегда думали о земле и верили в нее или хотя бы надеялись. Многие согласились с алькальдом, земля им все ж осталась и обработать ее можно, не так уж она плоха. Они любили жизнь, любили сеять и жать и не хотели с этим расставаться. Да, Росендо прав. Но согласились не все. Кто-то крикнул:
– Старый трус!
Не совсем трезвый Эваристо Маки вскочил и принялся размахивать руками:
– Эй, кто кричал? Выходи… Выходи-ка! Померяемся силой!
Росендо снова встал. Сын его все еще орал и грозил, но алькальд кивнул силачу Кондоруми, и тот ударил пьяного в челюсть. Росендо спокойно сел. Враги его притихли: он призвал к порядку собственного сына, а оскорбления словно и не слышал. Другие общинники просто посочувствовали ему. Никто больше не выступил, только несколько человек делали знаки молчальнику Мардокео. Но он все жевал свою коку и никого не замечал. Тогда Росендо сказал:
– Что ж, если не все согласны, давайте голосовать. Кто за то, чтобы драться? Поднимите руки.
Вслед за Херонимо поднялось рук десять, потом, поколебавшись, к ним присоединилось еще несколько общинников: в разных концах площади рук семь-восемь потянулись к покрытому тучами небу, по которому широкой кистью прошлись сумерки. Ко всеобщему удивлению, Мардокео не шевельнулся. Что это с ним? То все дичится, а теперь и совсем его не поймешь. Раз он так обижен, ему бы и сражаться с обидчиками.
Дальше все шло довольно гладко. Некоторые считали, что лучше бы подождать, пока дон Альваро уточнит, какой работы он от них хочет за то, что оставил им часть земли и пастбищ, другие – их было больше – с этим не согласились. Когда Аугусто сообщил, что помещик собрался приобрести шахту, никто не посмел и слова сказать. Общинник Амбросио поддержал алькальда:
– Уйдем-ка, пока он сюда не явился и нас не угнал. А то дожди застанут без крова.
Эти доводы всех убедили. Исход назначили на завтра и решили во что бы то ни стало уйти всем к четырнадцатому. Народ был в горьком разочаровании. Бывает так: решение примут и сами тому не рады. Община решила сдаться, уйти, а хотели все иного, но никто уже ничего не предлагал. В таких случаях люди норовят свалить на кого-нибудь ответственность, и понемногу, исподволь, словно подводное растение, стала разрастаться вражда к алькальду и рехидорам. Тем временем стемнело, померкли веселые краски стен, расплылись очертания деревьев, лишь высокая, еще без крыши школа желтела во мраке. Принесли эвкалиптовой коры, повсюду зажгли большие плошки, отблески огня затрепетали на лицах, заплясали тени. Подальше, за плошками, уже ничего не было видно, разве что прямоугольник света – окно часовни да большая мерцающая звезда. Холмы и горы исчезли. А Касьяна в это время была уже высоко, у первых каменных предгорий Руми. Она подумала, не горит ли деревня и не вернуться ли ей, но увидела, что свет не движется, все поняла и пошла дальше, не отдыхая, хотя от усталости кровь громко стучала в ушах. Она любила общину и хотела ее спасти. Камни ранили босые ноги, ветер хлестал спину, по она взбиралась по склону, придерживая юбку, чтобы не зацепиться.
Когда кора хорошо разгорелась, алькальд заговорил о выборах совета на следующий год. Так бывало всегда, и общий совет, довольный и жатвой и скотом, выбирал тех же самых, разве что менял одного из рехидоров. Росендо, как мы знаем, не сменили ни разу. Но сейчас недовольство росло, народ мог и воспротивиться. Поднялся страшный шум, люди повскакали с мест.
«Пускай уходят!», «Нам нужны новые люди!», «Не хотим их!», «Долой Порфирио Медрано!». Другие защищали их. Народ спорил, кричал и препирался не хуже, чем в любой из палат, издающих законы в цивилизованных странах. Оппозиция выставила кандидата: «Выберем Доротео!» Ведь именно он предложил позвать Дикаря и не сдаваться. И вот недовольный народ хотел его выбрать за то, что сам же отверг. «Да, да, Доротео!» – кричали все громче. Доротео молчал, ухмыляясь и хитро прищурившись. Толстый, чуть сгорбленный, крупноголовый, он сейчас особенно походил на горного медведя, вставшего на задние лапы. «Доротео алькальдом!» – кричал народ. Росендо спокойно взглянул на всех и сказал:
– Доротео будет хороший алькальд. Проголосуем…
Но Доротео попросил слова.
– Не могу я, – сказал он. – Да что ж это такое? Я худо-бедно умею молиться и землю обрабатывать, а править я не обучен. Куда мне! Вот Росендо – другое дело…
Недовольные призадумались. Если выдвинут их, им придется сказать то же самое. Когда сам отвечаешь, понятней и чужая ответственность. И все же кое-кто кричал: «Долой!», «Не справились!», «Долой Медрано!», «Долой старика!». Какая-то женщина приблизилась к алькальду. Это была Чабела. В свете пламени лицо ее грозно хмурилось. Ветер рванул пончо, и она вскинула к небу тощие руки:
– Кто справится лучше Росендо? Сколько я себя помню, он творит добро и никому не сделал зла. Он состарился, служа общине. И теперь он боролся, он больше всех страдал, он лучше нас всех! Другие старики по домам сидят, а он то и дело в город ездил. Как он мог их убедить, кому мог жаловаться, когда они ничего не слушают? Он ради нас сколько изъездил и в дождь и хворый, все из-за нас. Вот и сейчас мы его ругаем, а он и не сердится, сидит, на посох свой оперся, потому что он добрый и прощает зло. Да нет, никто не пойдет против него. Разве есть среди нас такой трус мужчина, чтобы его обидеть? Разве есть среди нас женщина, которой он не отец? Останется он, останется с нами, наш добрый алькальд Росендо…
Почти все подняли руку за доброго алькальда. Поднял и Мардокео. Росендо встал, снял шляпу, и его седая голова окрасилась отблеском пламени, словно склоны Урпильяу в час заката.
Выбрали снова и рехидоров, кроме Порфирио Медрано. Он был не здешний, и одни ему не доверяли, а другие просто не любили чужаков. Первым напал на него Артемио Чауки; тщетно пытались его защитить молодые парни– Аугусто Маки и Деметрио Сумальякта. Порфирио умел проигрывать и спокойно встал со скамьи. Выдвинули самого Чауки, но Аугусто и Деметрио удалось противопоставить ему молодого погонщика Антонио Уильку.
Подойдя к скамье, он с уважением дотронулся до плеча Порфирио Медрано. Но люди постарше горько сетовали, что молодежь совсем отбилась от рук.
Алькальд объявил совет закрытым, и народ стал медленно расходиться. Теперь все знали, что будет, и, хотя скорбели по-прежнему, обрели какую-то уверенность. Росендо попросил своих помощников остаться, чтобы уточнить, как будет совершаться переезд. Порфирио он сказал на прощанье:
– Это они с горя… Ты потерпи.
– Потерплю, – ответил тот.
Когда он спустился с галереи, его поджидали жена, дети и друзья. Им нечего было сказать, и они просто пошли рядом.
А горящая кора в плошках еще долго освещала общий совет теней.
Наконец Касьяна добралась до плоскогорья Янаньяуи. Идти в полной тьме было трудно, камни и жесткая трава кололи ноги. Она не видела ни горизонта, ни Вершины и упорно шла вперед. Устала она ужасно и с радостью бы присела, но ей хотелось поскорей увидеть Дикаря. Ноги разболелись от камней, распухли, одеревенели. В ушах стучала кровь, сердце сильно билось. Перед ней уже поднимались скалистые подступы к Вершине. К счастью, она нашла тропинку и пошла по ней, едва различая ее во мраке. Вскоре тропинка исчезла, и Касьяна, не зная пути, остановилась среди скал. Ей стало совсем одиноко, и она подождала, не выйдет ли луна, но ветер предвещал безлунную ночь. И Касьяна пошла вниз по склону, наверное, очень крутому, хотя там ничего не было видно, тьма сгущалась, словно внизу разверзлась страшная бездна. Касьяне было страшно, но опыт и сила придавали ей мужество. В самых крутых местах она цеплялась за камни и за колючие кусты, руки и ноги болели, тело наливалось тяжестью. Склон кончился, но впереди были новые скалы. Пройдет ли она их? Увидит ли Васкеса? Зачем она забралась в такую даль? И тут же Касьяна поняла, как глупо об этом думать. Уже миновала полночь, и совет, наверное, кончился. Она никогда не бывала на таких больших собраниях. Что они там порешили? Ах ты, снова острый уступ! Она ударилась о него грудью. Прислониться бы к нему и поплакать! А надо карабкаться вверх. Она снова пошла вперед. Ветер усилился, и ей до смерти захотелось спать, но если сон ее сморит – конец, она замерзнет. Нельзя ни отдыхать, ни спать. Ноги болели все сильней, их кололи камни, ранили колючки. Ветер стонал и выл, словно бешеный пес, кусты глухо шумели, сухая трава свистела, и Касьяна чувствовала, как внутри нее бьются и вторят эти звуки, словно там бушует буря. Если голова закружится, она упадет. И, собрав все силы, Касьяна двинулась дальше. Зачем она бредет темной ночью по неведомым тропам? Она еле различала горы и не могла поручиться, что не идет обратно или куда-нибудь в сторону. И ветер, и камни, и кусты, и трава везде одни и те же, везде они мешают, и нет им конца. Она шла и шла, протягивая вперед руки, словно искала опоры. Ей еще не случалось так уставать. Теперь разболелись спина и грудь. Ничего, осталось недолго! Крикнуть бы, да при таком ветре все равно не расслышат. Она стала ждать, когда он хоть на миг утихнет. А что крикнуть? Дикарь? Разве зовут мужа нелепым прозвищем? Васкес? Нет, она позовет Валенсио. Ветер все выл, и Касьяна шла дальше. Вдруг ветер умолк, и она закричала: «Валенсио-о-о-о-о-о-о!» Быть может, ей ответили скалы или пес залаял вдали? Нет, это снова ветер дышит стужей со страшных просторов и холодных вершин. Быть может, он не ответит, а она ведь так ослабла. «Валенсио-о!» Голос показался странным ей самой, но она повторила: «Валенсио-о-о!» Ночь не внимала ее зову, ее горю, их общей беде. Никто не услышит ее, и она замерзнет в неприютном мраке. «Вален-сио-о!» Она уже не держалась на ногах и боялась упасть, зная, что не поднимется. По лицу ее потекли крупные слезы, и на миг пропало сознание. «Валенсио, Валенсио-о-о-о-о-о-о!» Да, это лает собака, и совсем рядом! «Ва-ленсио-о!» Темный шар ткнулся ей в юбку, залаял и откатился во мрак. Чей же это пес? Пастуха? Самого Валенсио? Теперь, повстречавшись с живым существом, Касьяна разрешила себе присесть. «Валенсио-о!» Она опустилась на землю и сразу повалилась навзничь. Ей стало хорошо. Ветер мчался над ней, холод земли пронизывал тело. Вернулся пес, и где-то рядом покатились камешки. Она приподнялась, окрыленная надеждой. «Валенсио!» Ей ответил глубокий, низкий голос, похожий на голос пумы, знакомый и любимый голос ответил ей: «Касьяна!» Сестра обняла брата и зарыдала.
– Я так измучилась, я так устала, я падала, боялась, что замерзну, что умру.
– Теперь отдохни.
Валенсио был все такой же простой и мирный. Он сел возле нее, снял пончо и подложил ей под спину.
– Теперь отдохни, – повторил он.
Касьяна снова легла и, тронув его руку, поняла, что он до пояса голый. Да, он все тот же. Тут рука ее наткнулась на ружье. Нет, это уже не тот Валенсио…
– Дикарь тут?
– Уехал…
– Куда это?
– Да так…
– Ах, жаль! А я пришла сказать, что с общиной плохо.
– Надсмотрщики обижают?
– Нет, похуже.
– Да, это нехорошо.
Они помолчали. Касьяна отдыхала, пес тяжело дышал у ее плеча, Валенсио сидел на корточках, закрыв лицо руками.
– Пошли, – сказал он, наконец.
– Куда?
– В пещеры.
Впереди бежал пес, за ним шел Валенсио. Оба хорошо знали дорогу. Касьяна теперь не боялась. Она немного отдохнула, и, хотя израненные ноги еще болели, идти было легче. Ветер утих. Светало быстро, как всегда в горах, и Касьяна видела пленки льда на каждом мало-мальски плоском месте, приземистые кусты в лощинах, а повыше – желтые пятна травы. Еще выше, куда они и шли, уже не было ничего, кроме скал, разбитых и расщепленных на черные, красноватые и синеватые камни. Валенсио долго огибал гору, потом стал карабкаться вверх. Внизу, в лощинке стояли кони. Склон горы прорезали тропы, испещренные следами копыт, и все больше ощущалось, что здесь живут люди. Вдруг Касьяна увидела пещеру и у входа в нее – бородатого человека в пончо. Волосы падали ему на самые брови. Он сидел у костра и что-то варил в железном котелке.
– Вот видишь! – сказал он. – Говорил я тебе, это женский голос…
Валенсио не ответил и стал стелить постель из шкур и одеял. Касьяна оглядывалась, пытаясь рассмотреть пещеру. Пол был земляной, стены и свод – скользкие, с пятнами сырости. В глубине было темно, и она различила лишь горшки, тюки и два седла. Постелив постель, Валенсио снова сказал:
– Теперь отдохни.
Шкуры были мягкие и пахли крепким табаком, который курил Дикарь. Бородатый человек сказал, стараясь быть полюбезней:
– Вот супчик сварим и еще пожарим свининки…
Но Касьяна уже спала. Проснулась она поздно, чуть ли не к вечеру, и сперва испугалась, но сразу успокоилась, увидев рядом Валенсио. За эти годы он немного потемнел и погрубел лицом, а может быть, подумала она, ей стали привычны белые лица семьи Отеисы и светлая кожа жителей низин. Но и у бородатого кожа была темная.
– Когда Дикарь вернется? Он сказал, чтоб я за ним пришла…
– Он далеко, но я его позову.
– Как же это?
– Огоньком.
Бородатый поставил перед ней миску мучной похлебки и миску жареной свинины. Она увидела, что у него одна рука.
– Да, донья Касьянита, он уехал и нам сказал, чтоб мы его огнем позвали, если что. Вот Валенсио разложит костер на этой горке, там подальше, он и увидит…
– А когда же он вернется?
– Он далеко, и путь нелегкий. Увидит – завтра к вечеру приедет. -
Касьяна подумала, что надежды для общинников нет.
Валенсио натаскал дров и соломы, связал их веревкой и взвалил на спину. Касьяна вышла из пещеры на него поглядеть, но уже темнело, и брат ее, ползший чуть ли не на четвереньках вверх по склону, почти сразу исчез среди глыб, вкрапленных во мглу.
Касьяна села на край постели и приняла от бородатого еще две миски. Костер горел ярко, согревая ее и не впуская тьму в пещеру.
– А как вас зовут? – спросила она.
– Зовут? Да Одноруким…
Борода у него была черная с проседью, глаза – печальные, лоб закрывали поля сомбреро. Он сидел на корточках у самого костра, и из-под пончо виднелись лишь старые ботинки.
– Да, потерял я руку, на мою беду. Вот, донья Касьянита, поехали мы как-то в одно поместье, в долину, а слуга увидал и предупредил хозяев. Они нас и встретили, стрелять стали, и мы ничего против них не могли. Мне пуля кость разбила, а троих и совсем убили. Да и ранили многих. Вернулись мы не солоно хлебавши, и еще петлять нам пришлось, чтоб не поймали. Рука у меня болела, все пухла… Одни говорили – оттого, что я на коне, а другие – от злости, от нее раны долго болят. Вернулись мы, стали меня лечить, я очень кричал, а рука не лучше, вся почернела. Гнила она. Один тут у нас умеет бритвой резать и пилить пилой, он мне и сказал: «Если помереть не хочешь, дай тебе руку отрежу!» Мне эта собачья жизнь ни к чему, я и промолчал. А муж ваш говорит: «Режь». Зажали мою голову между колен, рот рукой закрыли и за ноги держали. Крутился я, выл, а он, зверюга, режет и режет, как по мертвому. Я чуть не окочурился, ну, тут меня и отпустили, был я весь мокрый, а руки – нету… Намазали мазью, и выздоровел я. А они, гады, руку мою унесли и похоронили, крест поставили, будто покойнику. Потом крест в бурю сломался. Ох, донья Касьянита, страшней той боли я ничего не видывал!
– Ужас какой! А убивать вам не приходилось?
– Да, тоже вспоминать неприятно…
Однорукий снова умолк, и Касьяна ждала, пока он заговорит.
– Оно конечно, вам хочется, чтоб я рассказал, как со мной это все приключилось. Чего там' рассказывать! Дру-me умеют так преподнести, будто они жертвы какие. А тут мы все друг друга знаем, улещать некого, так что правду говорим. Да, наслушаешься!.. Вот кто вроде бы впрямь с горя убил, это ваш муж. Однако и он говорит, что человек ко злу привыкает. Я его уважаю, он всеми командует, даже и самыми закоренелыми, все его боятся и слушаются. Убить-то его многие рады бы, особенно если он обидит, да не смеют, потому что другие любят его, как отца. Вон там все наши живут, в пещерах. А тут он сам, да мы с Валенсио. Отделил он нас и говорит: «Валенсио человек верный и теперь мне родич. А ты, Однорукий, слышишь хорошо да спишь чутко, будешь за сторожевого пса. К тому же с одной рукой ты два раза подумаешь, если тебе взбредет в голову меня убить». Вот мы и перешли сюда; мне тут нравится, и еды хорошей перепадает, да и там, в пещерах, народ бывает страшный. Сидим тут вдвоем, коней охраняем, если что – разжигаем огонек. А насчет того вы меня не спрашивайте – злодей я первейший. Меня один бог простит, если сумеет. Я так говорю: придется богу прощать, а то какой же он бог? Чем он лучше злых людей? Вот моя надежда, потому я в бога и верю. Другие не верят или слишком верят, что он, мол, все на свете видит. Нет, не думаю, а то не было бы столько зла. Он ведь там, наверху. В свое время я увижу его, и он меня простит и исправит.
