Текст книги "В большом чуждом мире"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

– Вижу, вы не уважаете закон. Причина ясна: вам чужды интересы республики. А почему?

Допрос был нескончаемо долгим. Росендо отвечал все короче, но вдруг, забывая об усталости, снова кидался защищать свою землю, как зверь защищает свое логово. Наконец судья, в знак милости, встал и положил ему руку на плечо.

– Старик, – сказал он, – как человек я прощаю тебе ошибки, учитывая твою усталость. Но как судья я их простить не могу: закон есть закон. Ну, не отчаивайся. Приводи своих свидетелей. Только не общинников – те, конечно, будут тебе вторить. Но они должны знать Руми.

– Таких много, сеньор судья, – отвечал Росендо.

Алькальд поговорил с Руисом, получил инструкции и с помощью рехидоров и старейших общинников принялся искать свидетелей. Он думал, что судья, хоть с виду и суров, человек неплохой, просто хочет все решить беспристрастно и по правде. А как же видение, снежная лавина? Сейчас не до того, надо искать свидетелей.

Часовню не закрывали, и днем перед святым Исидором горели свечи, а вечером к нему возносились молитвы. Доротео Киспе стоял на коленях и, склоняя долу могучую спину и стриженую голову, хрипло и жалобно молился. За ним стояли и молились другие общинники, веря, что святой Исидор умеет творить чудеса и спасет общину. Выглядел он сейчас особенно мирным и довольным. Скоро его день, и все обещали устроить ему небывалый праздник, если он спасет Руми. А пока – пламенно молились, и с догорающих свечей падали горючие слезы.

Росендо и рехидоры искали свидетелей и в Мунче, и в Уйюми, и в поместье на том берегу реки, и в другом поместье, за Вершиной. Все говорили им:

– Оно верно, ваша правда, это каждый знает. Да кто захочет связываться с доном Альваро? Он человек злой, мстить будет.

Пришлось вернуться ни с чем, надеясь, что у других хоть что-то вышло. Страх перед доном Альваро навис над округой, как туча. Общинники жаловались Руису, но он не расстраивался и с пылом ободрял их:

– Ищите свидетелей, ищите… Найдется и здесь совестливый, смелый человек…

Совестливым и смелым оказался некий Хасинто Прието. Лучший в городе кузнец был силен и телом и духом. Темная рубаха чуть не лопалась на его тяжелых жилистых руках и широкой груди; круглое лицо, опаленное кузнечным огнем, покрылось раз и навсегда бронзовым загаром; огромные ладони были тверды от мозолей; сапоги– прожжены раскаленными кусочками железа, а глядел он так, словно примеривался, куда бы ударить молотом. Суровости ему прибавляла морщина меж бровей, но улыбался он на редкость добродушно. С общиной кузнец был в дружбе много лет и учил кузнечному делу Эваристо Маки. Всякий год после уборки урожая он являлся в селение с четырьмя лошадьми за пшеницей и маисом.

– Вот и я, дон Росендо, пропитания ищу…

– Милости просим, дон Хасинто, всегда вам рады.

Останавливался он у Маки, друзья начинали беседовать, и вполне естественно, что на сей раз алькальд рассказал ему о суде и о свидетелях. Никто не идет, сказал он, никого найти не можем.

– Слаб народ, слаб… – заметил кузнец.

– А вы бы пошли?

– А то как же! Я сюда еще подмастерьем хаживал, лет тому тридцать, и всегда земля была ваша. Надо же правду сказать! Рядом было поместье, тогда оно называлось Черный холм, там овец разводили. Теперь эти земли захватил Умай.

Росендо поблагодарил кузнеца и попросил на сей раз принять в подарок маис и пшеницу, но тот отказался:

– Нет, друг дорогой, это будет вроде бы взятка. Правда – правда и есть, ее надо говорить без корысти. Если б я взял зерно, у меня бы сердце болело, словно пузырь от ожога.

– Поедем вместе к Бисмарку Руису, и вы ему скажете.

– А надо ли? Ну ладно, поедем… Закон любую правду разломит, как плохую сталь…

Бисмарк Руис расспросил кузнеца, что и как он заявит, остался доволен и сказал напоследок, что на днях его вызовут к судье. Росендо Маки приободрился. Кузнеца все уважали за честность и хорошую работу – и помещики, которым он подковывал скакунов, и крестьяне, которым он задешево ковал мотыги и ломы. Слово его – не пустой звук.

А сам Прието спокойно отправился в кузницу. Его обнаженное тело, прикрытое кожаным фартуком, сверкало в отблесках пламени. Надувались жилы, ходуном ходили мышцы, могучий торс склонялся и выпрямлялся, и железо покорялось тяжким ударам. Как все, сознающие свою силу, Прието был мирного и даже веселого нрава. Кончая работу, он пел, а потом садился с подмастерьями за нетесаный стол. Жена подавала ужин, казавшийся особенно вкусным с голоду, а сам кузнец вел беседу, шутя и вспоминая события дня. Подковы были раньше покрепче… И сталь получше… И напильники… Если сталь закаливаешь, рассуждал кузнец, ее не надо слишком охлаждать. Человек умелый знает, что ее можно вынуть, когда она начнет потрескивать в воде. Раньше индейцы думали, что такая вода придает силы, и ходили к Хасинто за ней. Он говорил им: «Принесите-ка мне снова столько же воды», – а то они вычерпали весь кувшин. Индейцы были совсем темные, потом все же немного просветились, но обижали их всегда. Вот и сейчас, кузнец шел свидетелем, потому что правду защищать надо, хоть бы и без надежды. Один общинник из Руми учился у него, а теперь – сам кует, плохо только, что пьет без меры. Пить человеку надо, без этого тело слабеет, но ведь не до бесчувствия…

Подмастерья слушали кузнеца с почтением, как слушают тех, кто не боится ни железа, ни судьбы.

И вот однажды в кузницу вошел человек по прозвищу «Левша» – бродяга в грязном и залатанном желтом костюме, с потасканным лицом и беспокойным взором.

– Эй, дон Хасинто, – сказал он, – я вам приносил ломик, а он теперь треснул. Вы какой сталью паяли?

– Хорошей, какой же еще?

– Нет, плохой! – Левша повысил голос. – Вы меня обманули!..

Кузнецу был всегда неприятен этот невежа и бездельник, отрицавший самой своей жизнью все, что утверждал Хасинто.

– Ладно, – сказал кузнец. – Если сломался, давай, я починю.

Но Левша заорал:

– Не нужен мне ломик, мне правда нужна! Ты и других индейцев так обманываешь! Они, несчастные, и спросить не смеют!

Кузнец опустил молот и в упор посмотрел на Левшу.

– Давай помолчи. Не хочешь чинить – бери деньги.

Он бросил на наковальню два соля, и Левша быстро схватил их.

– Обман деньгами не покрыть! – крикнул он. – А те, кто не спросит, в дураках остаются…

Кузнец подошел к нему:

– Уйди лучше по-доброму. Бездельник ты, совести у тебя нет! Ты что, работал этим ломом? Продать его хотел. Иди с моих глаз…

Левша вышел, остановился посреди улицы и заорал:

– Он обманщик! Он врун, а не кузнец! Пускай выйдет, я ему покажу! Пускай он выйдет, вор трусливый!..

Народ принялся его передразнивать:

– Слыхали! Прието – вор! Он мне железом, а не сталью запаял! А теперь притворяется… Пускай выходит, вор трусливый!..

Хасинто Прието, багровый от гнева, вышел, чтобы их унять, но Левша мгновенно выхватил нож и замахнулся. Кузнец отскочил в сторону, перехватил его руку, вывернул, Левша выпустил нож и снова заорал: «Пусти, ворюга!» Тут кузнец забыл все на свете и принялся колотить его. Тот извивался и вдруг протяжно и жалобно закричал: «Хасинто, опомнись!» Кузнец пришел в себя, выпустил Левшу, и тот упал, обливаясь кровью. Нос у него был расплющен, а может быть – и ребра переломлены. «И впрямь, – подумал кузнец, – что я наделал!» Жена стояла рядом и плакала. Тут явились жандармы. Левша лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Зеваки расступились, кузнец вернулся в кузницу, надел рубаху, куртку и вышел. Впервые в своей жизни Хасинто Прието переступил порог тюрьмы.

Левша же пошел к юристу и подал жалобу, обвиняя кузнеца в нанесении телесных увечий и в покушении на убийство. Прието пришлось защищаться, и он тоже стал искать юриста. Нашлись и свидетели. В пользу кузнеца говорило то, что не он нападал первым, однако он не мог предъявить «вещественного доказательства» – ножа. Кто-то подобрал его, пока шла драка. Разбирательство явно затягивалось.

Жена принесла кузнецу вызов в суд по делу общины, помеченный довольно давним числом. Он сказал:

– Знаешь, я много думал, и мне кажется, они нарочно втянули меня в эту свару. Левша так и лез на рожон. Лом был хороший, а Левша – известный бездельник, не иначе как стащил, чтобы продать. Я ведь говорил, давай починю. Но он хотел драку затеять. Может, и убить хотел… А обвиняют-то меня! Почему судья так долго не вызывал? Пожалуй, и в свидетели не возьмут, да еще самого засудят…

Подмастерья работали хуже него, и народ перестал ходить в кузницу. Старший сын Хасинто мог бы вести дело, но он служил в армии. Многие прячутся, богатые откупаются, а он, когда ему выпал жребий, сразу пошел, как истый патриот. В кузнице стало темно и сыро. Жена плакала, все свалилось на нее одну, да еще сын в армии. И у общины отнимут землю. Иногда Хасинто Прието задумывался над тем, все ли ладно в его стране. Почему она терпит такое самоуправство, такое воровство? Патриотизм его не поколебался, и все же он думал иногда: может быть, страна его – не для бедных?..

Больше свидетелей у общины не было. Крестьяне боялись, а люди побогаче находили оправдание помещику и говорили: «К чему нам помогать индейцам?» Иньигес потребовал экспертизу, и эксперты признали, что межи передвинуты совсем недавно, по-видимому – несколько дней назад. На некоторых камнях даже сохранилась земля, чего не было бы, если бы их омывали дожди хотя бы одну зиму. Бисмарк объяснял общинникам, что Гарсиа и Волшебнику ничего не возразишь, и за общину, очевидно, выступать никто не будет – не пойдут против дона Альваро. Однако унывать не надо ни в коем случае…

Росендо Маки ходил в город в сопровождении рехидоров и старейшин – ему хотелось, чтобы побольше народу увидело суд своими глазами.

– Нажарь нам маису, Хуанача, завтра в суд пойдем… – сказал он в один из вечеров.

– Еще раз? – недоверчиво переспросила она, но зерен нажарила, и, едва рассвело, алькальд со своими помощниками отправился в суд. Когда, пройдя много миль, они подходили к городу, солнце пекло вовсю.

– Дон Бисмарк говорил, ему гербовой бумаги надо…

– Да, и четырех кур, а у меня нету…

Сегодня несем ему только денежки…

Как многие подлые люди, Руис был не только зол, но и жаден и, кроме денег, брал у крестьян ягнят, кур и яйца. Ему казалось, что грех не сыграть на доверчивости простаков, а они изо всех сил пытались угодить дону Бисмарку, который столько пишет на больших бумагах с красными полосочками.

На сей раз суд оказался закрытым – судья болел или уехал куда-то с какими-то ходатайствами. Контора писцов была битком набита, а дон Бисмарк сердился, что ему никто не платит, – и крестьяне платили.

Если им удавалось поговорить с важными судейскими особами, они получали обещания. Беседовали общинники и с просителями – индейцами и метисами. И все тонуло в море гербовой бумаги.

– Разберемся, разберемся… – отвечали им и адвокат, и писец, и судья.

Иногда они видели, как дон Альваро, спрыгнув с украшенного серебром седла и перекинув за спину пончо, входит в суд, и слышали звон его шпор. Бисмарк Руис говорил им:

– Этому Аменабару не поздоровится!

И показывал кипу исписанных черными буквами бумаг, а то и читал из них отрывки. Там излагались доводы в защиту индейца как такового, его общины и земли. Иногда это были просто крики души. И нашим общинникам, не подозревавшим, что защита должна строиться на конкретных законах и фактах, становилось легче. Бисмарк же улыбался, купаясь в волнах греховного счастья. Пять тысяч он принял, ему обещали еще тысячу, и сейчас он нарочито подчеркивал свою чувствительность и непримиримость, чтобы, если дело пойдет в столицу, там приняли его за народного трибуна. Ну и глупы эти индейцы!

Люди приглашали к себе Росендо, он рассказывал, как идут дела, слухи разносились, и, внимая его монотонным жалобам, народ понимал, что все стоит на месте. В их сердцах рождалось подозрение, что помочь им некому, ибо они – индейцы.

Община жила, несмотря на беды. Коров и коней развели по стойлам и накормили солью. Хватило и наиболее смирным ослам – мы уже говорили, что все прочие воспользовались свободой и сбежали на реку Окрос, где земля по краю оврага осыпалась и обнажилась белая порода, похожая на соль. Ослы лизали ее и обретали (равно как и от тростника, тепла и свободы) особую бойкость и резвость.

Двадцать человек, лучше всех владевших топором, отправились в лощину и к ручью нарубить балок для школьной крыши.

Время шло, солнце вставало рано, а ночью чистое небо испещряли звезды. Наступил сентябрь, и на небе появились серые тучки, но они исчезали очень быстро, и темней не становилось.

Молодые по-прежнему жили любовью, а те, кто постарше или совсем состарился, изо всех сил защищали свою надежду, ибо здесь и люди и земля приносят добрые плоды. Один лишь Мардокео был ко всему равнодушен. Спина зажила, но все для него переменилось – и прошлое, когда он мирно сеял и жал, и будущее, некогда полное надежды. Он не поднимал головы, молчал, всех дичился и непрестанно жевал коку, которая теперь казалась ему горькой^[28].

– Что с тобой, Мардокео?

– Да ничего…

И он снова молчал и жевал коку, а циновка, предназначенная для школы, тщетно ждала прикосновения его умелых рук.

Однажды Росендо увидел меж домов синие мундиры жандармов и подумал, что они, наверное, сделают вид, будто ищут Дикаря. Их было десятеро, все с винтовками, а вел их сержант. У алькальдова дома они остановились, и сержант вынул какую-то бумагу.

– Эй, алькальд, – сказал он, – созови поживее вот этих. – И он прочитал двенадцать имен во главе с Херонимо Кауа.

– А зачем, сеньор?

– Ишь расспрашивался! Зови, а то сам ответишь.

Росендо послал за ними зятя и дочь. Вскоре все пришли вместе с семьями, и сержант построил их в ряд.

– Наведите винтовки, – приказал он жандармам. – Если кто побежит – стреляйте. А вы, индейцы, сдайте-ка ружья. Пять минут на размышление. Не сдадите – арестуем.

Индейцы, посоветовавшись с алькальдом, решили ружья сдать. Что поделаешь? В тюрьме хуже. Родные сходили домой и принесли двенадцать старых одностволок.

Еще не оправившись от удивления, общинники стали обсуждать происшествие. Все так быстро случилось!.. И откуда они узнали? Вдруг кто-то сказал?

– Да от Волшебника!

И впрямь он ведь расспрашивал о ружьях, будто хочет их купить для козопаса из Уйюми. Они совсем позабыли, а теперь поняли, что их просто провели.

На другой день черная тень промчалась по деревне и остановилась у дома Киспе. Касьяна вышла к Дикарю.

– Где дон Росендо?

– В город пошел, в суд…

– Суды эти долгие… Я узнал, что у вас ружья забрали, – это не к добру. Теперь я там, за Вершиной, в тех ущельях… Если что случится, пошли за мной или сама пойди.

– Хорошо, – ответила Касьяна. Она вспомнила мятеж Валенсио и подумала о нем, о Васкесе и обо всех смелых и сильных людях, которые там с ними…

Черная тень умчалась в сторону Мунчи.

Разнесся слух, что ночью по главной улице прошла, громко плача, какая-то старуха. Она причитала и рыдала, и плач ее жалобно утих вдалеке… Это земля обернулась женщиной, чтобы оплакать горькую долю своих сынов, своей беззащитной общины.

О мать земля, несчастная, нежная мать!

VIII. Грабеж

В сентябре стало холодней и печальней. В октябре налетели шквалы и холодный ветер вздымал вихри пыли на склонах, на дороге и на площади. Угрожающий вой не утихал под навесами и крышами, с хрустом ломались ветки, осыпались листья. Ветер невидимой лапой когтил и людей, и растения, и выдубленную трудами шкуру земли.

Так ворвался в деревню октябрьский ветер, но общинники, как и каждой осенью, встретили его спокойно. Они знали, что он разобьется о набухшую землю, о пышные кроны деревьев, о сплошную стену дождя. Но налетел и другой шквал, пострашнее, который не утишит природа. Общинники знают лишь закон земли, по нему они живут и никакого другого не ведают. Теперь же, под шквалом бумаг, надо было жить по новому закону, и общинники были безоружны, а надежда лишь укрепляла их любовь к земле. Но этого мало для борьбы, и приходилось отправляться за помощью к городским крючкотворам.

Росендо хотел было расстаться с неверным Руисом, но никто из «юридических защитников» не пожелал с ним связываться. Один заявил: «Я уроню свой престиж, защищая обреченное дело. К чему это мне? Скажите спасибо, что Аменабар вас подчистую не обобрал». Руис подбадривал общинников по-прежнему и говорил, к примеру, что ружья всюду забирают в северных районах, так как ходят слухи о подготовке мятежа… Для краткости мы не станем перечислять все лживые посулы Руиса, все бюрократические хитрости судьи и писцов, все козни Аменабара. Общинники пали духом, и сам Росендо задыхался в этом чужом мире, мрачном, как пещера, где в тебя могут вонзиться когти страшного зверя. Ему представлялось, что там, где нет земли, произрастают одни лишь плоды зла. Этот самый судья, такой справедливый с виду, и пальцем не шевельнет ради правды, когда все бедные боятся даже слово сказать против богатого.

Алькальд созвал рехидоров. Через двое суток им нужно идти за решением суда. Сделать уже нельзя ничего. Разбирательство кончается. Конечно, все у них не отберут. Может, и меньше отберут, чем думали. Может… Росендо вспомнил старого Чауки, сравнившего закон с чумою, и кости его заныли вековой болью.

Когда Росендо и рехидоры вернулись из города, по их виду все поняли, что случилось самое худшее. Возвратились они поздно, в сумерках. Кони шли тесно друг к другу, гривы печально свисали, будто скорбь всадников передалась их верным друзьям. Если бы новости были добрые, хотя бы один или двое вырвались бы вперед и закричали, что все хорошо. Но они держались вместе и мрачно молчали. В неярком свете очагов маленький отряд проехал по улице небыстрой рысью, остановился у алькальдова дома, и Росендо сказал хриплым и жестким голосом:

– Скажите всем, что было. Пусть каждый подумает… Послезавтра под вечер соберем общий совет… Там все обсудим…

Рехидоры и общинники разошлись по домам. Себастьян Пома протянул Росендо свои жилистые руки, и старик, слезая с коня, с благодарностью принял эту помощь. Потом он тяжелым шагом вошел в дом. Себастьян и Ансельмо почти ни о чем его не спрашивали, но у домов тех, кто с ним ездил, собрались жаждущие вестей, а после и они разошлись по своим домам, разнося новости.

– Забирают низину до реки Окрос, между лощиной и ручьем…

– А какой прок в тех скалах, где дорога на Мунчу?

– Нам остается пампа Янаньяуи между скалами и Вершиной…

– Ах, проклятый!

– Мы не должны соглашаться…

– А что поделаешь? Ружей-то нет.

– У Порфирио одно осталось…

– Его втягивать нельзя, он не здешний…

Ни Росендо, ни спутники его, слышавшие решение суда, не поняли толком судейских терминов и канцелярских формулировок, непроходимых, как заросли колючего кустарника. Бисмарк Руис с показной печалью разъяснял им фразу за фразой. Но в этой путанице слов они все же не уяснили себе, что они даже «отказываются от апелляции», а их «юридический защитник» этого им не объяснил. Наконец, «в соответствии с договоренностью», судья назначил передачу земель на четырнадцатое октября, и это уж оговорили как следует, даже в примечаниях. Дело было девятого. Что же станет с общиной? Что станет с общинниками? Где пасти скот? Где им сеять? Неужели придется унизиться и пойти в пеоны? Одни высказывали свое мнение, у других оно только складывалось, и очаги в этот вечер горели допоздна.

На рассвете все было так, словно и природа провела бессонную ночь. Туман покрывал землю и рассеивался медленно, как и тот, что заволакивал глаза крестьян, Когда же он поднялся, всплошную обложило небо и лица помрачнели еще сильней. Против обыкновения, Росендо созвал рехидоров утром. И он и они ждали не меньше других, когда же пройдет этот день. Все размышляли, что сказать на общем совете, что предложить, как защищаться. Еще ни одного совета не дожидались с таким нетерпением.

Посовещавшись с рехидорами, Росендо послал за внуком, Аугусто Маки.

– Сегодня десятое, – сказал он. – Четырнадцатого они явятся. Сходи в Умай. Сам знаешь, что они сделали с бедным Мардокео. Вот я и подумал о тебе, ты ведь мне внук. Я не хочу, чтобы сказали, будто я своих оберегаю. Коня оставишь в каком-нибудь овражке и, когда стемнеет, пешком пойдешь на равнину. Если сможешь, зайди к кому-нибудь из колонов. Не сможешь – посмотри, что творится в поместье.

Иссиня-черная прядь разделяла надвое лоб Аугусто. Юноша серьезно слушал деда. Он знал: если его поймают, с него спустят шкуру, а может, и убьют, но не сказал ничего. Дед положил ему руку на плечо, похлопал по широкому затылку. Рука была старая и морщинистая.

– Понимаешь, ты мне внук, я тебя люблю и все же посылаю. Тяжек наш долг. Иди…

Аугусто оседлал коня, надел самое темное пончо и пошел прощаться с Маргичей. Она вся затряслась, чуть не зарыдала в голос, но потом овладела собой и даже попыталась улыбнуться. Чтобы он не пал духом, она сказала ему:

– Ты вернешься, Аугусто…

Большие влажные глаза Маргичи глядели вслед всаднику, пока его серое пончо не исчезло, взметнувшись от ветра за поворотом тропы.

Росендо тоже сел на коня и поехал вместе с Гойо Аукой в сторону Уйюми. Лучший из двух путей в те края вел через Мунчу, но Росендо выбрал другой, по которому проследовали некогда и мы вместе с юным Адрианом Сантосом. Росендо и Гойо без труда миновали лес, где Адриан чуть не заблудился, проехали лощину Руми, взобрались по козьей тропе над скалистой пропастью и наконец спустились на широкий склон, испещренный тропками, словно орнаментом. В конце одной из них, на холме, лежало среди жнивья и пастбищ селение Уйюми. Церковь с длиниошеей колокольней высилась над ним, как бы тщеславясь, а у ее подножья стоял и впрямь исполненный тщеславия домик – ведь он, крытый черепицей, мог глядеть свысока на приплюснутые соломенные крыши своих соседей. Росендо и Гойо спешились у его дверей, и сам священник, сеньор Хервасио Местас, вышел им навстречу.

– Прошу пожаловать, добрые люди! Рад видеть вас в моем скромном жилище…

Росендо и Гойо поняли, что их зовут в дом. Священник вынес три стула на галерею, сел сам и сказал:

– Присаживайтесь…

Потом приказал одному из слуг:

– Покорми благородных коней… Не мешкай!..

Дон Хервасио был испанец, еще нестарый, пухлый и речистый. Одевался он щеголевато. В приход его входило само селение, окрестные деревушки и поместья. Говорил он изысканно для здешних мест, но слуги понемногу приучились его понимать, народ же понимал плохо, зато считал ученым. Росендо и общинники тоже уважали его не столько за цветистый слог, который, по их мнению, и приличествовал чужеземцу, сколько за хорошее отношение к Руми. Бывали священники похуже, например Чиринос, настоящая обезьяна, жадный до денег и до девиц. Как-то раз он запер у себя самую красивую девушку, а когда мать пришла за ней, сказал, что знать ничего не знает. Тогда мать подняла всю общину, и они побили его и выволокли из деревни. Индеец, дитя земли, весьма человечен в своей вере. Священник, по его мнению, тоже мужчина, но принуждать девушку он не вправе. Чиринос больше не вернулся. Были и другие; один явился пьяным; у другого голос был плох, неприлично на празднике петь; третий путался в службе. Наконец появился дон Хервасио. Этот был хорош – и говорил красиво, и пел, и благословлял! Крест он держал кончиками пальцев, деньги брал в меру, а если ему нужна была женщина, никого не обижал. Главное же он всегда умел дать совет. Потому и приехали к нему Росендо и Гойо.

– Скажите, добрые люди, что вас ко мне привело?

– Тайта, – начал Росендо, – мы к вам за советом. Что нам делать в нашей беде? Завтра мы собираем общину, а сегодня просим, чтоб вы просветили нас. Понимаете…

Росендо подробно рассказал о тяжбе и о неправом приговоре.

– И ничего поделать нельзя?

– Тайта, наш защитник сказал, что все кончено…

– Ах ты, какая жалость!..

Священник задумался. Общинники надеялись, что он заговорит об их деле, тем более что он славился знанием законов, но он повел речь об ином, стараясь на сей раз говорить понятно.

– Поистине беда! Особенно это тяжко мне, ибо и те и другие – мои любимые прихожане. Дон Альваро – истинный рыцарь, вы – честные, верующие люди. Да, большое несчастье… Мой долг не в том, чтобы углублять ссоры. Я призван мирить и объединять. Лишь любовь, подобная милосердию божьему, способна дать счастье людскому роду. Молитесь, веруйте в бога, искренне веруйте – вот мой совет. Мирские блага преходящи, духовные – нетленны. Страдания и вера в промысел открывают путь к вечной радости в лоне божьем…

– Тайта, что же нам делать?

– Повинуйтесь предначертаниям господним и не теряйте веры. Я не вправе дать вам иного совета. Молитесь и веруйте в милость божью. Святой Исидор особо печется о вашей общине. Помните это!

Сеньор Местас поднял очи к небесам.

– Выполняйте заповеди господни, заповеди милости и мира…

– Тайта, а как же дон Альваро? Разве он их выполнять не должен? Он ведь тоже крещеный…

Священник пристально посмотрел на них.

– Не нам об этом судить. Если дон Альваро согрешает, бог воздаст ему в свое время. Идите с миром, добрые люди. Да просветит вас вера, да поможет она вам выдержать это испытание в истинно христианском духе…

Росендо и Гойо ушли. В сердцах у них шла борьба. Они считали, что бог и святой Исидор защищают плоды земные, и хлеб, и скот, и людскую радость. О небе они думали мало. А сейчас оказалось, что надо было думать лишь о небе. Но они никак не могли разлюбить землю.

Когда они вернулись в Руми, к Росендо подошла мать Аугусто, сварливая Эулалия.

– Вернется он к ночи?

– Нет, – ответил Росендо.

– Куда вы его послали? Когда он приедет?

– Когда богу будет угодно…

Эулалия отошла, громко сетуя, но муж ее, Аврам, велел ей замолчать. Она помнила, какая тяжелая у него рука, и перестала плакать.

Аугусто пробирался через пуну, минуя проезжие дороги. К вечеру он увидел равнину Умай и спустился к ней по крутому ущелью, где было столько травы и камней, что копыта не скользили. Потом он завел коня в кустарник, привязал его короткой веревкой и сидел в кустах, пока не стемнело. Как прекрасно было вокруг! Пел сверчок, и все напоминало о счастье. Он молод, верней – они молоды (как хороша Маргича!) и вправе радоваться жизни. Но дед сказал: «Тяжек наш долг». Хороший старик дед! Похож на мудрого, много потрудившегося вола. Женщина и придает тебе сил, и их же отнимает. А все ж хорошо с ней. Аугусто в первый раз шел на такое дело и жалел, что у него нет револьвера. Поймают – убьют. Он непрестанно думал об этом: убьют, если поймают. У него один лишь мачете в кожаных ножнах… Против револьвера или карабина с ним не пойдешь. А сейчас лишняя тяжесть. Поймают – убьют… «Тяжек наш долг». Маргича, Маргича. Надвигается тьма, давящая тьма, подруга Дикаря и Наши, усталых полей и любителей неизведанного…

Аугусто вышел ей навстречу и, пробираясь сквозь кусты ежевики, добрался до лошадиного пастбища. Почти ничего не было видно. Пастбище рассекала сбоку аллея, черные тополя уходили во мрак. Вдалеке заржали кони. Аугусто лег на землю у стены, радуясь, что совсем стемнело. Неподалеку засветилась сигарета. Два всадника, словно тени, проехали мимо и остановились в самом начале аллеи, шагах в десяти от Аугусто, в пятидесяти – от его коня.

– Погаси сигарету, еще выстрелят…

– Да что ты! Ружей у них нет, а Дикарь вряд ли вмешается. Это все нервы доньи Леонор.

– Дон Альваро тоже говорил, чтобы мы были осторожны… Дай-ка мне бутылку, глотну…

– Где-то конь скачет…

– Верно.

Сквозь плотную тьму Аугусто видел лишь огонек сигареты. Прислушавшись, он с трудом различил топот копыт. Наверное, это надсмотрщики – индейцы или чоло. У них у всех слух острый. Всадники отхлебнули по глотку, потом вынули карабины. Хорошо смазанный затвор легко щелкнул. Топот приближался. Коней шесть-семь скакали совсем близко,

– Стой!

Кони все скакали.

– Стой! – И выстрел огласил тьму.

Отряд остановился.

– Кто идет?

– Здешние мы…

– Кто именно?

– Мендес.

Один из часовых поскакал навстречу отряду. Послышался смех, и кони двинулись ко второму часовому.

– Эй, Мендес, чего не останавливался? На, глотни-ка…

– А вы строги!

– Приказ такой. Сколько вас?

– Семеро. Храпун, бедняга, плох.

– Храпит много?

– Да нет, ему спину сломали.

– Сломали спину?

– Его вчера со скалы сбросили, когда он там проверял, как индейцы воду берут. Распустились!

– Пули хорошей заждались! А вы что сделали?

– Хотели мерзавцев перебить, но они разбежались.,

– Мы б их отыскали, да дела не позволяют…

Новоприбывшие признались, что уже осушили бутылочку, и поехали дальше. Еще долга слышался цокот копыт и неясный гул беседы.

Аугусто решил пойти за ними, держась возле стены, чтобы собаки, стерегущие поместье, не услышали его шагов за стуком копыт. Он перелез через две-три ограды, разделявшие поля от пастбищ, и, когда всадники въехали в ворота, юркнул в сад, – где сладко пахло персиками и лимонами. Аугусто проголодался и съел персик-другой. Теперь ему не было страшно – в самом поместье, где ржали кони и кричали люди, шаги его не слышны. Поблизости кто-то запел. Он пошел на голос, держась стены сада, и увидел окно, освещенное пузатым фонарем. Полупьяный певец пытался петь ярави^[29]. Часовые ели, одни – стоя, другие – за столом, беседуя с теми, кто раньше был в комнате. Аугусто не мог разобрать ни слова и решил, что больше ничего не узнает.

Время шло. Певец замолчал, выпил и снова затянул свою песню с пьяными переливами.

Два надсмотрщика вышли на галерею, посмотрели в сад и направились в ту сторону, где притаился Аугусто. Он похолодел. Бежать нельзя, собаки почуют. Значит, надо совсем сжаться. Он сел на корточки, а те двое дошли до стены, сделали еще несколько шагов, топая коваными сапогами, и остановились. Слабый свет фонаря падал на их широкополые шляпы.

– Слушай, Мендес, при этом, который поет, болтать не надо. Кто его знает – может, притворился пьяным, а сам слушает! Дон Альваро говорил, индейцы – народ хитрый, кто-нибудь ихний тут есть среди слуг. Что-то мне не нравится этот пьяный. Пришел невесть откуда, сказал – из рудников. Дон Альваро его и нанял, ему шахтеры нужны… Пройдоха он и вроде бы мрачный какой-то. Не из шайки ли Дикаря…

Аугусто узнал по голосу одного из часовых. Мендес ответил:

– Доведут они меня, гады! Чего с ними возятся? Влепить бы хоть этому пулю…

– Да я ничего толком не знаю… Просто не нравится он мне. Если тебе стрелять захотелось, иди забирать землю в Руми…

– А когда это?

– Четырнадцатого. Вот вы приехали, скоро еще приедут, всего нас будет два десятка. И супрефект приведет двадцать жандармов. Индейцы-то вряд ли что затеют, а вот если Дикарь вмешается…

– Что ж его не ловят?