Текст книги "В большом чуждом мире"
Автор книги: Сиро Алегрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)
Наконец как-то в воскресенье Дикарю принесли деньги, а кузнец передал с адвокатом сверточек, который Васкес тут же спрятал, сказав, что это игрушки для сына. На прогулке один чоло попросил у него сигарету, и они пошли вместе. Белое и черное пончо долго мелькали во дворе, а в камере Дикарь спрятал в вещах еще и револьвер.
– Понимаешь, – сказал он Росендо, – начальник тюрьмы меня любит, только он стал пошустрее и обыскивает моих гостей…
Дикарь очень осторожно жевал курицу и мясо, которые ему присылали, и однажды вынул изо рта крохотный комочек бумаги. Пока он читал в слабом свете камеры, его уродливое и прекрасное лицо светилось решимостью.
– Вот, – воскликнул он, – вот, дождались! Стемнеет, и уйдем. Доротео и еще шестеро будут ждать в соседнем доме, за старой стеной нашего двора. В этом сверточке, который принес защитник, – отмычки. Я через окошко дотянусь до замка, выйду, сверну шею охраннику, и мы с тобой выберемся во двор. Но теперь и там стоит часовой, я его тоже задушу или застрелю. Из того дома спустят мне веревку. Охранников, которые стоят слева, я подкупил, они будут стрелять в воздух. А тех, что справа, убьют мои люди. Оно конечно, могут и нас прикончить, но сейчас ночи темные, а ребята, как меня увидят, разобьют во дворе фонарь. И уйдем мы с тобой… Ты пойдешь первым.
– Стар я, не влезу…
– Они подтянут.
– А может, отмычки плохие.
– Хорошие.
– А может, твоих людей нету и веревку не спустят?
– В дом они войдут, а если не удастся – выстрелят, чтобы я знал…
– А если это часовые выстрелят, ты не выйдешь, и они тебя напрасно будут ждать…
– Да, это будет плохо… Ничего, все равно уйдем.
– Когда ты застрелишь охранника, прибегут другие, от ворот, и весь квартал окружат…
– Доротео не даст им выйти, и вообще мы раньше успеем, а не успеем – сами будем стрелять. В темноте всегда легче…
– Я старый, двигаюсь плохо и тебя подведу. Пока я полезу, они тебя застрелят во дворе…
– Да ладно, мне плевать. Ты мне всегда нравился, и у тебя в общине меня не обижали. У вас я вторых друзей нашел. Вот я тебе и отдам долг, а застрелят – ну и ладно…
– Давай-ка я еще подумаю, – сказал Росендо.
Они поели и легли. В углах камеры уже было совсем темно. Дикарь курил и проверял отмычки и револьвер, а Росендо жевал коку и думал, что будет, если им удастся побег. Дикаря за стенами ждал мир опасности и риска, пещер и набегов, а до остального ему и дела не было. Корреа Сабала ничего не знал, хотя и принес отмычки. Дикарь ни разу не говорил ему о побеге; он сказал лишь, что надежд у него нет, и он хотел бы подольше пробыть в городе, чтобы уладить кой-какие дела. Адвокат дважды добивался отсрочки, и Дикаря до сих пор не перевели в столицу департамента, а тем временем он готовил побег.
– Понимаешь, старик, – пробормотал он, нарушая размышления Росендо, – главное – выйти на улицу. В темноте все легче. Они за нами кинутся и ничего не разглядят. Да и вообще далеко не побегут, сейчас их больше волнуют выборы. А если победит Кордова – совсем хорошо. Я посылал к нему Адвоката, – есть у меня такой в банде, – и дон Флоренсио сказал, что я еще ему понадоблюсь. Победит на выборах тот, кто похитрее приманит избирателей…
– Вот и я об этом думаю, – отвечал алькальд.
На прогулке Дикарь разговаривал спокойно, как всегда, а Росендо упрямо молчал, сидя на подаренной кузнецом скамейке. Один заключенный – сам или по чьему-то наущению – попробовал поддеть Дикаря.
– Что вы думаете о выборах, дон Васкес? – спросил он. – Кто победит?
– Что ж, выборы как выборы, – ответил Дикарь. – Я, конечно, за дона Флоренсио, но победит, наверное,
Оскар Аменабар. Отец поможет, он хитрый. А я тут сгнию, хотя ничего и не докажут…
Росендо Маки с трудом удержался от улыбки. В этот день стреляли больше, чем обычно. Чоло, посаженный «за военные действия», сказал, что, выйдя на свободу, он пойдет войной на Аменабара, поскольку видеть его, гада, не может. Начались споры, кто из кандидатов хуже. Список их злодеяний был длинным. Возвращаясь с прогулки, решили, что Аменабар похуже, так как семейство Кордова уже лет восемь никого не грабило. Все помнили события в Руми, да и живой пример – старый Росендо – был с ними, в тюрьме.
В камере Росендо сказал Дикарю:
– Тебе лучше, чем мне. Ты не веришь, что Аменабар победит, а я верю. Что же со мной будет? У тебя – и пуна, и пещеры, и сила, и здоровье, гуляй, где хочешь. А я старый, слабый, сил у меня нет. Если Аменабар победит, меня поймают. А не поймают – и того хуже: общине бед наделают. Нет, мой побег ничего хорошего не даст. Если я выйду отсюда, что вряд ли, я хочу увидеть землю, поле, а прятаться, по мне, – та же тюрьма. И община погибнет или пострадает из-за меня!
Дикарь Васкес понял, что Росендо неразрывно связан со своим народом, с землей, и ответил:
– Хорошо.
Больше они не разговаривали, словно что-то разделило их или кто-то из них уже бежал. Дикарь шагал от стены к стене, а Росендо глядел на него, сидя на постели. Один думал о том, что ему надо делать, другой – о том, чего он не сделает. Так и прошли последние часы дня. Потом принесли еду, и наступил вечер. Прихлебывая суп, Росендо размышлял о том, что теперь с ним снова никого не будет и ему останется лишь кока.
– Мне жаль, что ты уходишь, – сказал он.
– Мне жаль оставлять тебя, – ответил Дикарь.
В восемь, когда охранники сменялись, Дикарь крикнул одному из них:
– Эй, можно вас на минутку?
Тот подошел ближе и, как бы невзначай, положил руку на оконце в дверях.
– Сигареты мне не купите?
– Не могу, – ответил охранник. – Сами видите, заступаю на дежурство.
Тем временем Дикарь сунул ему в руку крошечный комочек, и он ушел, приговаривая, что заключенные совсем распустились и надо их поставить на место.
– Вот, Росендо, четыре сотни ему и его напарнику. Они, бедняги, получают триста в месяц…
Вечер тянулся медленно. Где-то вдалеке раздались выстрелы, но Доротео, в случае провала, должен был стрелять близко. Росендо вслушивался так же внимательно, как Васкес. В общей камере долго пели ярави, потом настала тишина. Часовой из первого двора шагал все больше по коридору, мимо камер – конечно, его подкупил дон Альваро. Дворы стерегли всегда одни и те же люди, и Дикарь, заподозрив недоброе, не пытался их подкупить. Неподалеку громко залаял пес, – быть может, разбойники уже проникли в соседний дом. Несколько солей задобрили горничную, и она обещала отворить им дверь. В коридорах было полутемно; когда охранник уходил подальше, Дикарь проверял отмычки, а Росендо с болью в сердце слушал их негромкое, монотонное позвякиванье. Дикарю снова стало легко говорить с соседом, и он сказал, что осталось проверить всего четыре отмычки. Наконец одна из них подошла к замку. Вот и первая победа! Когда охранник прошел мимо камеры, Росендо и Дикарь спрятались за выступом стены. В одиннадцать часовые начали перекличку, чтобы никто не заснул. Восемь криков: «Первый, второй»… и так далее, прорезали тьму каждые десять – пятнадцать минут. Росендо совсем приуныл, да и сам Дикарь забеспокоился, слушая, как бодрые голоса глухо отдаются в стенах. На всякий случай он расстегнул кобуру, где лежал револьвер, и зажал в зубах короткий кинжал. Опять прошел охранник, и опять началась перекличка. Росендо дрожал, Дикарь старался дышать потише. Часовой из первого двора выкрикнул: «Третий!» Дикарь снял замок, положил его на пол и тихо открыл задвижку. Охранник возвращался. До следующего выкрика оставалось минут десять. Можно было действовать! А если охранник заметит, что нет замка, и поднимет тревогу? Нет, прошел. В ту же секунду Дикарь открыл дверь и кинулся на него. Они упали на пол, и Дикарь вонзил ему кинжал в сердце. Когда он бежал к двери, выходившей во внутренний двор, сапоги его громко стучали в ночной тишине. Кто-то крикнул: «Бегут!» Росендо поскорее лег на койку. Во дворе раздался выстрел, потом загрохотали каблуки. Заключенные проснулись и орали, увеличивая общее смятение. Однако пальба смолкла быстро. Охранники бежали обратно, крича: «На улицу!» Где-то вдалеке раздалось еще несколько выстрелов, и вскоре охранники с фонарями в руках, громко бранясь, стали врываться в камеры. Они обыскали внутренний двор, увидели в углу следы крови и заключили, что беглец ранен. Жители соседнего дома кричали, что у них мертвый бандит, но другие охранники уже несли труп Белого. Кляня Васкеса, все собрались в первом дворе. Несколько часовых пошли к Росендо. Он стоял у дверей, изо всех сил изображая удивление.
– Что ж ты не кричал, кретин?
– Я от выстрелов проснулся…
– Не валяй дурака!
Охранники нашли на ком сорвать злобу, и четыре неумолимых приклада опустились со всего размаха на старую спину алькальда. В камерах орали: «Трусы!», «Не имеете права!» – но охранники не могли остановиться. Росендо стонал, сжимая зубы, а на его распростертое тело падали тяжелые удары. Вдруг страшная боль, как острый нож, пронзила его насквозь, и он протяжно закричал. Ему показалось, что пришла смерть, но это был лишь обморок.
Сколько времени так пролежал Росендо, он не помнил, да и потом сознание не совсем вернулось к нему. Кто-то сказал: «Плесните еще воды». И вода, словно хлыст, стегнула его по голове и груди. Он пошевелился, голос сказал: «Жив», – и еще что-то, хлопнула дверь, удалились шаги. На полу было мокро. Светало, и, кажется, за окном чирикал воробей. Рбсендо давно не слышал птиц, и тоненький голосок наполнил его сердце нежностью. Дотащившись ползком до кровати, он закутался в одеяло. Из окна сочился слабый свет. Наступал новый день, люди начинали работу, радовались или просто трудились там, в вольном мире. Наверное, озеро Янаньяуи– волшебное око земли – уже глядит на пампу и скалы, на людей и животных, на небеса. Вершина Руми ловит на лету проворные тучки, а мудрый дух горы вершит добро и зло, хотя Росендо, по старости, и не сумел его понять. По склону тянутся длинные борозды, и пахнут они сладостно – землей. А в камере землей не пахнет.
Здесь пахнет гнилью, потом, грязью, горем. Запах мучил Росендо, точно раны. Быть может, и тело его – как этот тюремный пол. Боль все сильнее, в груди давит, хоть плачь. Но плакать нечем, душа высохла, как сердцевина старого дерева. Ведь у деревьев есть душа, и если она не сдается, дерево не умрет. А у него болит грудь, наверное– смерть пришла. Жаль общинников, они-то заплачут и скажут: «Бедный наш Росендо!» Он так хотел увидеть еще раз любимого сына, Бенито. И не дожил… Теперь он радовался, что выделял его из прочих, и не жалел, что помог ему бежать. Бенито – сильный. Вот Паскуала его не дождалась. Сейчас и Росендо пойдет к ней. Что ему осталось в жизни? Боль да унижение. Земля далеко. Там, на плоскогорье Янаньяуи, гречиха стелется широкими лиловыми полосами, как на хорошем пончо; она не боится ни холода, ни бури, ни ветра, под стать земле в пуне – суровой, просторной и полной надежд для сильных. А он уже не сильный. Он – высохший изнутри ствол на оскверненной земле. Человек приручил неприветливую землю пуны, поросшую дикими травами, и теперь на ней зеленеет ячмень, рядом пасутся кони, и теленок ходит вокруг своей гордой матери. Вон Хуанача беседует со своим сынком, из хижин тянется дымок, по склонам Вершины бродят овцы, а по небу – облака. Отсюда, с камня, где он сидит, деревня еще красивей. Бородатый маис похож на человека; колосья пшеницы устремились к солнцу. Звенит колокол. Паскуала ткет яркое пончо. Вол Овод сам нашел соль и лижет ее… Старый Чауки рассказывает, что раньше весь мир был общиной, а жители Руми – потомки кондоров. Как лесная голубка, запела флейта Деметрио Сумальякты, и сами голубки летают над лиловым от ягод ущельем. В лощине течет вода, сверкая на солнце. Вот и арфа Ансельмо, словно проснулись все птицы… «Не бейте меня!», «Не бейте!», «За что вы так бьете?», «Не бейте меня!».
В полдень охранник крикнул, чтобы Росендо взял еду, но ответа не было. Росендо умер.
В камеру заходили один за другим охранники, начальник тюрьмы, судья, супрефект, тюремный врач. Корреа Сабала в этот день уехал по делам в общину. Врач взглянул на труп и определил, что заключенный умер от разрыва сердца. Судья составил акт о выбытии. Супрефект сказал охранникам:
– Все формальности выполнены, так что к вечеру и хороните. Если выдать тело индейцам, они поднимут шум, а мне беспорядков и без того хватает. Чтоб разговоров не было…
Как только стемнело, старому алькальду стянули веревкой руки и ноги, привязали его к шесту, и охранники понесли шест на плечах. Всю дорогу до кладбища тощее тело жалобно качалось, седые волосы свисали вниз, к земле, мертвая голова болталась на слабой шее, а большие открытые глаза пили мрак.
XVII. Лоренсо Медина и прочие друзья
Считанные медяки бренчат в их карманах, тревожа и предостерегая. Два друга идут по мостовой, тротуары запружены людьми. Лавируя между блестящими автомобилями, они достигают площади, где гуляет, ест, пьет, развлекается толпа.
– Выстрел по цели, пять монет… Шесть выстрелов тридцать монет!..
– Сюда, сюда, горячие пироги!..
Площадь гудит, как огромный слепень. Они протискиваются, выставляя вперед плечо, и знакомые лица то и дело вырастают перед их глазами.
– О, да это старый Рафа!
Старик Рафа торгует пуншем и кричит до хрипоты, что лучшего пунша в мире нет. Чуть дальше стоит Торибио, подручный каменщика, и, бессмысленно выпучив глаза, читает объявление о вещевой лотерее. А в ресторане, сгорбившись над столом и медленно потягивая писко, сидит Гауденсио и отбивает у всех аппетит. Гауденсио слеп на один глаз, и на его толстых влажных губах выступает липкая слюна. Это люди, которых они узнают после нескольких прогулок по парку. А прочие, незнакомые, проходят мимо, возвращаются, натыкаются друг на друга, толпятся перед палатками или просто молчат так серьезно, будто ничто не может развлечь их. Два друга садятся за столик летнего бара. По одну сторону толкутся посетители, по другую – белеет небольшой округлый шатер, словно аэростат, и сквозь его бока просачиваются вздохи аккордеона. А над всем этим – другой шатер, побольше, образованный листвою столетних смоковниц, что растут в столичном парке Нептуна.
Вот, пошатываясь и усмехаясь сальным шуткам, проходит Росарио, певица из «Рокси», которая как-то вечером разбила бутылкой голову самбо[34] Проситасу. Росарио ведет за собой какого-то ребенка, который то и дело спотыкается о ноги взрослых.
– Росарио, где малыша раздобыла?
– А вот тут, – откликается она, ударяя себя по животу. – Это мой сын.
– Куда тебе!
Росарио хохочет и теряется в толпе. От палаток, выстроившихся за баром, доносится запах местных кушаний. На блюдах нахохлились жареные куры, и среди пронзительно красного перца спят, как хмельные, оленьи головы. Друзья пьют писко, и толстая хозяйка бара непрестанно наливает им рюмки, расхваливая свой товар. Кажется, они еще в состоянии его оценить.
– Ясно, сеньора, ясно! Писко у вас чистое…
– Разве что горчицы подложили, оттого так и жжет…
Если мы приглядимся к двум друзьям, то заметим, что
один из них нам совершенно незнаком. Он строен, изящен, сдержан, и на его бледном лице играет настороженная улыбка. Другой, плотный и неотесанный, сидит, широко развалясь, даже тесня соседей. Он чем-то напоминает Бенито Кастро. Хорошенько всмотревшись, мы вынуждены признать, что это он и есть, разве что теперь на нем фетровая шляпа, дешевый синий костюм, чищеные ботинки и рубашка с воротничком, хотя и без галстука. В нем, пожалуй, стало больше серьезности, но глаза такие же живые, и усы топорщатся с той же удалью. После того как Бенито сумел по достоинству оценить писко, отпустив замечание насчет горчицы, хозяйка с неподдельной нежностью смотрит на него, пока друзья пьют.
– Знаете, я вам поднесу по рюмочке даром, чтобы вы лишнего не говорили…
Рюмка следует за рюмкой, друзья совсем развеселились. Стройного и сдержанного зовут Сантьяго, он – наборщик типографии Хиля, куда устроил и друга. Бенито сгружает там бумагу, подметает обрезки, смазывает машины, но не подходит к литерам с того раза, как однажды перепутал их. Когда Бенито попал в Лиму, он занимался понемногу всем – был пекарем, официантом, газетчиком, работал в Сельскохозяйственной школе, одно время задержался даже на образцовой молочной ферме, где коровы вроде машин или, вернее, – сплошное вымя. Ну, зачем так уродовать животных! Они ведь и ходят еле-еле. С ним работал один парень, которому Бенито признался, что ему надоело собирать навоз за этими молочными машинами. Тот и направил его к своему шурину, то есть – к Сантьяго, и Бенито попал в типографию. Но там ему было душно, развернуться негде. В довершение всего пришлось одеться по-городскому.
– Хочешь сбежать? – спросил Сантьяго.
– Куда угодно…
Толстуха поднесла им еще по рюмке. Сантьяго уважал Бенито, хотя они мало в чем сходились. Наборщик обращался с ним по-дружески, но доводов его и мнений Бенито не слушал. Сантьяго интересовался профсоюзным движением и много читал о нем, а Бенито на все отвечал одинаково: «Ну да, это вроде нашей общины, только у нас лучше!» Он все мерил на одну мерку, и Сантьяго смеялся. Особенно его развлекал рассказ об укрощении мула. Спиртное уже ударило Бенито в голову, и Сантьяго напомнил ему о муле.
– Да, подлец он был, этот мул! Я говорил тебе, что работал тогда в поместье, спал в бараке. Вот раз смотрю – едет один такой Онофре, – он там лошадей объезжал, – а едет он на буром муле. Вдруг этот мул встает на дыбы, и Онофре летит на землю. Объездчик он был хороший, да мул уж больно здорово брыкался. Я ему говорю на «вы», потому что дружбы между нами не было: «Дон Онофре, дайте-ка я попробую на него сесть». Он говорит: «Ладно», – и не смеется, он был не из тех, кто любит судить заранее. Ну, я вскочил в седло, а мул видит, что ездок уже другой, и давай брыкаться, хуже некуда. Встает то на передние ноги, то на задние… Я его уговариваю: «Ты хороший мул, послушный…» А сам знай пришпориваю да натягиваю узду…
Бенито стал изображать мула. Он так орал, что соседи оглядывались на него. В самом деле, интересно было посмотреть на такого большого и такого наивного человека, хотя непосредственность его в немалой мере была подогрета выпивкой.
– Мул даже хрипел: «Хррммм… хрммм…» – Бенито изобразил хрипение мула, – и все на дыбы, на дыбы. Потом опустил голову между ног и кувыркнулся назад, чтоб меня раздавить. Я быстро соскочил, а он грохнулся оземь. Я снова сел, мул опять на дыбки. Я ему: «Тпру, тпру», – и кнутом между ушей и по заду. Наконец он устал, остановился весь мокрый и дрожит. Ну, я ему еще дал разика два кнутом и пришпорил, чтобы знал, что его никто не боится. Вижу – присмирел. Схожу… «Молодец, – признал Онофре. – Где ж ты научился?» А я ему говорю: «Где мне учиться? На хребте у нее, у скотины». Тут он мне и сказал: «Ты мне понравился. Ступай, помоги мне объездить десять мулов в поместье Ту миль». – «Да я тут кое-что должен», – говорю. А он отвечает: «Я заплачу». И мы пошли.
Бенито зашагал было, чтобы показать, как он отправился по путям-дорогам, но все же счел более разумным снова усесться за стол. Толстуха поднесла им еще по рюмке, посетители бара весело улыбались.
Вдруг чей-то голос раздался над ними:
– Значит, празднуем…
Это к ним подошел невысокий и худощавый человек. Приплюснутая соломенная шляпа, сдвинутая на макушку, открывала шишковатый лоб, взгляд был пронзительный, рот прятался под седеющими усами, остроконечную бородку тоже тронула седина. На нем был коричневый костюм, а красный галстук подчеркивал большое адамово яблоко, ходившее ходуном на тонкой шее. Друзья поздоровались с ним, хотя Бенито впервые его видел, и он уселся рядом с ними.
– Это дон Лоренсо Медина, – сказал Сантьяго, обращаясь к Бенито, но тот, уже совсем захмелев, только рукой махнул: «Да откуда мне знать, кто этот твой Лоренсо Медина». Тогда наборщик добавил: – Крупный профсоюзный руководитель.
Бенито на этот раз не сказал, что его община лучше, а понимающе кивнул: «Да уж я знаю, чем кончаются такие истории». Тем временем Медина и Сантьяго переговаривались между собой. Подошел шофер с площади и вмешался в разговор. Дон Лоренсо возражал ему:
– Нет, нет, я не политик. Я просто говорю правду. Нам нужно единство. Не случайное соединение, а организованное единство, профсоюз.
Бенито подумывал о том, что толстуха не так уж безобразна, у нее даже красивые глаза. Сантьяго сказал ему, чтобы вовлечь в разговор:
– Возможно, дон Лоренсо тебе что-нибудь посоветует. Не правда ли, дон Лоренсо?
– Хотите работать в Кальяо?
– Да где угодно, я говорил Сантьяго…
– У меня лодка, а как раз сейчас мой напарник нанялся на судно, которое идет в Пиуру…
– Пошли, – решительно сказал Бенито.
Они выбрались из парка, оставив позади галдящий народ и полицейский оркестр, браво исполнявший зорю. Бенито хотелось заглянуть в шатер – зазывала как раз объявлял пляски и акробатические номера, но представление продолжалось пятнадцать минут и стоило двадцать сентаво, и спутники Бенито, конечно, не согласились бы задержаться. Они все говорили о каких-то непонятных делах, называя имена, которых Бенито никогда не слышал. Крикун надрывался: «Заходите поглядеть, как пляшет цыганка Йорка!» Бенито заметил на ходу:
– Все цыгане – конокрады, – и хотел было рассказать про один случай, но его друзья не обратили на него внимания, и он снова подумал о толстухе в баре. Она отказалась взять с него деньги. Шофера с рынка уже не было. А этих говорунов разве поймешь? «Подумали бы, что мне это надоело!..»
За два месяца Бенито стал заправским моряком, и дон Лоренсо был бы очень доволен им, проявляй он больший интерес к профсоюзным делам. Вообще Бенито их понимал, по они его совсем не занимали, и всегда получалось, что община лучше. Не трогали его и газетные статьи, которые читал дон Лоренсо. Однако в одно прекрасное утро Бенито пропяло. Жестким и монотонным голосом Медины еженедельник «Ла Аутономиа» сообщил:
«На другой полосе этого номера мы помещаем телеграмму, отправленную коренной жительницей Льяукаиа, извещающей о крайне тяжелом положении, в котором находятся люди, уцелевшие после чудовищной резни, устроенной здесь так называемыми «силами общественного порядка». Один из несчастных, оставшихся в живых, умерщвлен, ибо он отказался освободить землю, ранее отведенную ему. По-видимому, все, кто не заплатил податей жизнью – за неимением иных средств, – были вынуждены бежать и живут сейчас в самой жестокой нищете, без крова и без хлеба...»
– За что же их убили? – спросил Бенито.
– За протест против повышения арендной платы.
Бенито выругался и начал рассказывать о несправедливостях, которые он наблюдал в своей провинции и во многих других местах, через которые проходил.
– Ты должен знать, что один из этих помещиков, о которых ты рассказываешь, Оскар Аменабар, вышел в депутаты. Чтобы он победил на выборах, его имения признали избирательными участками, и в них поставили столы для голосования. Я читал об этом в оппозиционных газетах. Две тысячи неграмотных, которые по закону не имеют права голоса и сами никогда не стали бы голосовать за него, фигурировали в списках. В столице провинции все равно больше голосов набрал Флоренсио Кордова. Но Аменабар и его родственники очень умело подделали подпись на протоколе. Настолько умело, что когда «подписавшийся» приехал в Лиму, там поднялся скандал. Ему показали настоящую его подпись и ту, поддельную, и он признал поддельную за свою. Что ж тут скажешь…
Зеленое, спокойное море… Бенито отвязывает лодку, гребет, Лоренсо видит, как бросает якорь пароход «Урабамба». Перевозчики с криками окружают его. Судно мягко покачивается, пока наводят трап. Бесстрашные чайки проносятся над головами. Пассажиры предпочитают самоходные катера. Лоренсо и Бенито удается обслужить лишь трех пассажиров третьего класса. Лодка их зовется «Есливдруг», в одно слово…
В то время пароходы не пришвартовывались к моду, или, лучше сказать, мол еще не доходил до пароходов. Кальяо кишел лодками, матросами, шумными, прокуренными тавернами, грязными борделями, татуированными телами. На угловатую, серую крепость Реаль Фелипе еще не смотрел свысока ни один небоскреб.
Через несколько дней тот же голос Лоренсо Медины прочитал:
«Сеньор секретарь Ассоциации по защите коренного населения дон Педро С. Сулен!
Мы, нижеподписавшиеся, уроженцы и жители города Утао, включая район долины провинции Уануко, сообщаем, что губернатор дон Хуан Маркес по приказу супрефекта дона Роке Переса вынуждает нас отправиться в Сельву и работать там в имении Прогресс сеньора Хусто Моргана. Мы воспротивились приказу, поскольку считаем вредным и невозможным работать в условиях тропического леса за нищенскую плату тридцать сентаво в день и за два соля и пятьдесят сентаво, которые нам дают на дорогу. Ввиду этого мы просим вас ходатайствовать перед верховным правительством, чтобы оно обуздало власти и защитило права коренного населения страны. Мы не должны ничего никому из сеньоров Морган, ни тем более – политическим властям. Мы, скромные земледельцы, обладаем собственными средствами к существованию и свободны от обязательств и долгов. Мы хотим, чтобы осуществлялись гарантии, предоставляемые конституцией всем гражданам. Утао, 12 октября 1915 г. – Николас Руфино и другие подписи…»
– Ну, здесь-то уж их защитят? – возмущался Бенито.
– Теперь ты, наверное, понимаешь, что не все – твоя община.
– Да уж ясно – община это не все. Но вот когда я туда вернусь… я…
В их переулке жили негры, индейцы, метисы и один итальянец. По субботним вечерам в домах устраивали пирушки. Под звон гитар и бой барабана пели песни:
Помню, на плантации
мы рубили сахар,
вижу: впереди
черная плутовка,
хороша девчонка,
лучше не найти.
Говорю ей: «Здравствуй!
Будь со мною ласкова
хоть один часок!»
Но молчит, курносая,
будто ей вопрос мой
малость невдомек.
– Наш барабан, – говорил Лоренсо, – вариант африканского тамтама.
В конце переулка был внутренний дворик, и в нем – колонка, из которой вода стекала в железный желоб. Здесь по утрам мылись Лоренсо и Бенито, здесь женщины стирали белье и развешивали его па веревки, пересекавшие дворик из конца в конец. Полная негритянка по имени Панча напевала разные вальсы, разводя мыльную пену. У нее был муж пьяница. По вечерам она продавала пирожки в порту.
Голос Лоренсо Медины:
«Уанкайо, 18 октября – секретарю Ассоциации по защите коренного населения. Лима. – Потребуйте гарантий для коренного населения Париауанки. Губернатор Карлос Серна совершает всевозможные насилия и грабежи. На наши жалобы в провинции не обращают внимания; у нас отнимают скот и имущество. Мануэль Гамарра».
– У нас тоже есть один такой, Сенобио Гарсиа, большой негодяй.
В Кальяо и в Лиме дома с плоскими крышами, потому что дождей здесь не бывает, как и везде в Косте. Бенито этому дивился. Все здесь казалось необычным, ему было на что посмотреть и о чем подумать. За населенными орошаемыми районами, где высились красивые храмы и могучие деревья, расстилалась бескрайняя пустыня, бурая и холмистая, словно шкура пумы. В глубине ее, на фоне молочно-белого неба, поднимались горы, уродливые, как проржавевшее железо. С другой стороны – ярко-синее море лизало голую землю и откатывалось к горизонту, чтобы потом выплеснуть с волной какое-нибудь судно.
Голос Лоренсо Медины:
«Представитель Ассоциации по защите коренного населения в Панао сообщает в генеральный секретариат организации, что благодаря ее вмешательству освобожден индеец Висенте Рамос, который давно находился в заключении в поместье Павлин. Семейство Рамоса просит передать Ассоциации огромную признательность за помощь, которая принесла радость в их смиренную хижину».
– Я тоже знаю много случаев, когда держат в рабстве.
Вскоре Бенито понял, что Лоренсо теперь ничем не руководит и даже не входит ни в один профсоюз. Портовыe власти сначала отстранили его от руководства, а потом исключили из числа грузчиков.
– Это верно, – признал Лоренсо. – Кто тебе об этом сказал?
– Карбонелли.
Карбонелли был тот итальянец, что жил в одной из комнатушек неподалеку от них. Он напевал песенки, которых Бенито никогда раньше не слыхал, и называл себя анархистом. Он сидел без работы, был очень беден и собирал устриц на берегу.
Голос Лоренсо Медины:
«На постройке железной дороги Куско – Санта-Апа совершены насилия над работающими там индейцами по причине недобросовестности руководителей строительной организации и властей, которые обязаны осуществлять конституционные гарантии. Многочисленная группа индейцев общины Уанкангалья, района Чичайпусио провинции Анта, заявляет, что губернатор этой местности явился однажды ночью, когда они спали на гумнах, где обмолачивали пшеницу, и велел своим жестоким помощникам отвести их, связав локоть к локтю, в городскую тюрьму, а оттуда на следующий день погнать на работу, где довольно долго им не давали денег на еду. Меж тем собственные дела, которых немало в период жатвы, были заброшены, а урожай, возможно, уже погиб. Так или примерно так поступают со всеми индейцами, которых власти, превратившиеся в агентов предпринимателей, посылают на стройку железной дороги в Ла-Конвенсьон. Непрестанно повторяются бесчинства и спекуляции, которые имели место при продлении железной дороги из Хулиаки в Куско, равно как и при обводнительных работах в Уатаиае. Поэтому естественно, что индейцы противятся теперь участию в постройке железной дороги в Санта-Ане: они получили в прошлом слишком жестокий урок. Никто не отрицает, что железные дороги необходимы для прогресса. Но допустим ли мы, чтобы во имя прогресса притесняли и грабили граждан страны по той лишь причине, что они индейцы?»
Бенито сказал:
– Бедняги… Тяжело работать из-под палки. Я теперь узнаю эту газету по большим буквам. Я ее буду покупать.
Когда я сам продавал газеты, у меня спрашивали «Эль Комерсио», «Ла Кроника», «Эль Тьемпо», и я сразу подавал, словно умею читать…
– Что же ты и впрямь не научишься?
– Вот ты и научи…
– Научу…
Между тем говорили, что где-то далеко в мире происходят серьезные события, идет великая война и люди гибнут, как муравьи.
Голос Лоренсо Медины:
«В заключение хочу сообщить вам, что положение коренного населения в мятежных провинциях, особенно в Асангаро, в последние годы было отчаянным. Крупные хозяева присваивали здесь общинные земли еще беззастенчивее, чем в других районах. Возникли новые помещичьи владения и разрослись старые благодаря незаконному захвату, против которого постоянно выступает пресса и который с недавнего времени привлек внимание деятелей культуры и даже депутатов обеих палат. Опустошались, сжигались и разрушались дома индейцев, а их самих истребляли, не щадя ни женщин, ни детей, или подвергали неслыханным мучениям. Военные силы, посланные для поддержания порядка, творили беззакония и защищали земельных тузов, которые опираются на центральную власть, равно как и власть эта держится на них. Сейчас в столице находится индеец из Потосй, которого, как показывают следы увечий, подвешивали за пальцы в супрефектуре. Здесь же находятся и лица неиндейской крови, которые рассказывают о скандальных вымогательствах супрефекта Сосы, грабящего даже состоятельных граждан. Можно вообразить, до каких крайностей доходит он по отношению к индейцам. Против них в районе Самана, Ачайи и Арапы совершены столь ужасные деяния, что лондонское Общество борьбы с рабством послало своего делегата, чтобы законное негодование человечества побудило наше правительство прекратить ненужные и даже вредные акции и занять позицию, достойную цивилизованных людей, которые не могут допустить, чтобы коренные жители страны подвергались столь неслыханной эксплуатации».
