Текст книги "В большом чуждом мире"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Много лет с ним ничего не случалось, и работы выпадало много. Он искал счастья, но всюду находил одно и то же: во всех поместьях можно было прожить кое-как, а жизни настоящей не было. Иногда ему поручали объездить коня и платили двадцать солей, но это случалось редко, его считали чужаком и боялись, как бы он не оказался конокрадом. Так пересек он Анды в департаменте Ла-Либертад, и в памяти его запечатлелись красивые пейзажи, а в сердце неотступно жила тупая боль. Иногда где-нибудь на ярмарке он сходился с женщиной и тут же ее забывал. Зато он помнил склон горы, который едва удалось одолеть, хотя они с конем нередко спускались по склонам. Он и назывался Попробуй Сойди. Помнил он и деревушку Мольепата, где была хорошая глина и все поголовно гончарничали. Во двориках, на площади, на окрестных лужайках сушились кувшины, миски, тарелки и горшки всевозможных форм и размеров. Все там было гладкое и круглое. На галереях сидели мастера перед гончарным кругом и большой кучей черной глины. За околицей посуду обжигали, и она становилась рыжей, а потом ее складывали в корзины, на солому, и везли на ослах в другие места. Еще он помнил… да что там, все это ерунда.

Однажды совсем неожиданно он очутился у знаменитого ущелья Уайлас в департаменте Апкаш. По одну сторону были Черные Кордильеры с острыми пиками и металлической утробой, по другую – Белые, они повыше, увенчаны сверкающими шапками снега и так круты, что едва ли какой-нибудь конь провезет там человека. Парит над ними неприступный Уаскаран. Одна американка, мисс Пек, как раз тогда взобралась па вершину поменьше, которую и назвали в ее честь. Ну и женщина, посмелей мужчины!

А между двумя бесконечными грядами гор лежит длинное ущелье, которое и за месяц не пройдешь. Это и есть Уайлас. В нем разместились и долины, и поместья, и деревни, и города, и просто хижины, и сотни индейцев. Все там очень красиво, а жить невесело. Индейцы говорят на кечуа, испанский мало кто знает. Все работают на помещиков или на других хозяев. Работа тяжелей, чем на севере, платят – меньше. Но что ж ему, Бенито, оставалось! Он рубил тростник в одном поместье, сеял пшеницу в другом, в третьем был конюхом. Хорошо хоть копь кормился сочным клевером. Но вот как-то ушло стадо коров, и подозрение пало на двух индейцев-колонов. Их посадили в каморку с каменными стенами, сырую и грязную, а ночью пять надсмотрщиков и сам хозяин вывели их под навес. Бенито спал там рядом и все видел. Ночь была светлая, звездная, только вот сердце у хозяев – чернее тьмы. Надсмотрщики вынули револьверы и стали тыкать ими прямо в зубы перепуганным индейцам: «Признавайтесь!» Те и так еле говорили, а тут еще дуло мешало. «Мы в деревне были, тайта, – лепетали они, – мы не крали. Другие украли!» Помещик сказал одному надсмотрщику: «Добром не хотят – покрути-ка им пальцы!» Надсмотрщик этот, жирный, с заплывшими глазками, вынул какое-то кольцо с палочками, надел индейцу на руку, засунул палочки между пальцев, а другую руку привязал. «Крути!» – приказал помещик. Тот крутанул со всей силой, и индеец взвыл от боли, словно взревела сама тьма. Наконец руку выпустили, и другой, дрожа от страха, протянул свою. Казалось, камни кричали, по палачи не дрогнули. «Скажешь? А то хуже будет». «Мы не крали, тайта», – стонали индейцы. Вдалеке лаяли псы. «Что ж, подумайте до завтра». Индейцы повторили: «Тайта, мы тут не были, мы ходили ткани продавать. Не крали мы». И помещик повторил: «Подумайте хорошенько. Не признаетесь – хуже будет!» – и удалился, злобно ворча, а надсмотрщики запихали индейцев в ту же каморку и заперли ее па засов и па замок. Когда шаги затихли, Бенито бесшумно подкрался к двери. Индейцы все стонали. «Больно тебе?» – «Да, вся рука распухла». – «И у меня…» – «Вот беда; денег у нас нет…» – «А теперь ворами прославят!» Больше Бенито не думал. Он отыскал железную палку, поддел засов, сорвал его. И звездная ночь указала путь всем троим.

Он шел на юг, против ветра, против судьбы и вот снова увидел спелые колосья, будившие память о доме. Перед ним был городок, называвшийся Свободным Селением. Там он купил клеверу и примостился в углу площади покормить коня, как вдруг вдалеке послышались крики. Они становились все громче, звучали все ближе, и наконец из проулка повалила орущая толпа.

– Кто это? – спросил он одного метиса.

– Пахуэло со своими…. Он тут уже с месяц. Хочет собрать народ и бороться против неправды.

– Дело хорошее, – сказал Бенито.

Он пошел к толпе, ведя в поводу копя. Перед префектурой столпилось много народу, и, когда он приблизился, какой-то смуглый человек лет тридцати, в черном потрепанном костюме, но при галстуке, влез на ящик, чтобы сказать речь. Оглядев толпу, человек остановил взгляд па своих – все они были индейцы или чоло – и начал:

– Дорогие братья! Простите меня, я плохой оратор. Я просто говорю от сердца то, что думаю, униженному и угнетенному народу, к которому принадлежу и сам. Ведь и сам я индеец, испанского во мне немного, и родился я здесь, в Уейропампе, в бедном доме шахтера и швеи.

Когда я стал хоть что-то понимать, я понял прежде всего, что повсюду царит неправда и народ мой, хоть и живет в Свободном Селении, нищ и беззащитен. Кто ж в этом повинен? Попросту говоря, дурные власти. Неправду порождает злоба и хитрость наших исконных угнетателей – губернаторов, алькальдов, мировых судей и сборщиков налога. Это – волки в овечьей шкуре, в личине-законной власти, и по их вине парод наш с каждым днем становится все беднее и темнее. Те, кто властвует здесь у нас, – слепые и злые орудия других, еще худших властей. Во всех округах зреют зародыши зла. Если мы искореним– это зло в каждом селении, мы, я в это верю, искореним его повсюду и установим повсюду свободу и справедливость.

– Верно! – закричала толпа. – Да здравствует Пахуэло.

Человек в черном четко выделявшийся на фоне беленой стены подождал, пока стихнут аплодисменты и крики.

– Повторяю: с самого детства несправедливость глубоко оскорбляла и меня, и мою семью. Я не мог защищаться сам и защитить своих братьев и покинул эти края, где я стал бы лишь посмешищем для хозяев. Но. в сердце я поклялся вернуться, когда смогу бросить вызов врагам моего народа, и эту клятву я выполняю, странствуя по селениям. У меня ничего нет, я всегда со слабыми, никогда – с сильными, вот почему в столице провинции я не связался с властями, хотя они меня и пытались приманить. Я предпочел остаться бедным и бороться за бедных. Предупреждаю вас: берегитесь предателей! Они столковались с хозяевами и стали их покорным оружием, они угнетают своих, забыв о том, что сами, как и мы, были изгоями и вылезли наверх лишь лестью и подлостью. Замечайте их, не допускайте в наши ряды. Вам они известней, чем мне, я ведь здесь давно не был…

– Верно, верно!

– Смерть предателям!

– Не потерпим хозяйских прихвостней!

А Пахуэло продолжал еще тверже и уверенней, как и всякий поддержанный народом трибун:

– Дорогие братья! Я с вами и я готов сражаться до конца за восстановление наших попранных прав. Главная наша забота – это вода, земля и шахты, в которых таятся огромные богатства. Начну с воды. Здесь у вас воду распределяют нечестно: соседнее поместье Маема пользуется ею полмесяца и всем остальным остается тоже полмесяца, причем в, свои дни они там, в поместье, нагло выжимают все до капли, поят скотину, а вам почти ничего не остается, хотя без воды жить нельзя. Ничтожнейшие интересы помещика ставятся выше самой жизни крестьян!

– Верно! Верно!

Грянули аплодисменты. Народ прибывал. Услышав о воде, приблизились и скептики, стоявшие в сторонке, и тоже зааплодировали. Бенито со своим конем оказался в самой середине толпы. У Пахуэло сбился набок галстук, растрепались черные волосы, но он все говорил, энергично взмахивая сжатой в кулак рукой:

– Из-за наглости и злобы помещиков вам приходится пить воду из никуда не годных колодцев, в которых кишат микробы. Вот почему тут столько народу болеет и умирает. В этом виноваты хозяева из Маемы. Поместье присвоило себе не только воду, но и землю и не дает расти селению. Более того…

Раздался выстрел, и Пахуэло упал лицом вниз в первые ряды слушателей. Толпа закричала: «Его убили!» – «Кто это?» – «Кто?» – «Он умер!» – «Нет, он ранен!» Все в страхе разбежались, лишь немногие остались с раненым. Из его груди, пятная рубашку, текла кровь. «Отнесите меня к моей матери, – проговорил он. – Да здравствует народ!»

В эту минуту появился местный губернатор в сопровождении вооруженных людей, и всех увели в тюрьму, кроме Пахуэло, которого понесли домой под присмотром часового. Взяли и Бенито.

На другой день арестованных повезли в главный город провинции и обвинили в подрывной деятельности. В пути их стерегли специально вызванные жандармы и какие-то вооруженные штатские. Вскоре всех отпустили, и только Бенито, у которого не было ни денег, ни заступников, просидел три месяца. К тому же он был нездешний. Его допрашивали много раз, а однажды вызвал сам супрефект и спросил:

– Значит, ты не здешний?

– Я из Мольепаты.

Мольепата была далеко.

Супрефект долго глядел на пего. У Бенито были черные глаза, сильные челюсти, толстые губы, щетинистые темные усы, широкая грудь и большие руки. Шляпа с лентой и пончо, переброшенное через плечо, придавали ему бравый вид.

– Вообще-то ты ничего, только очень уж смел.

– Сеньор, я с людьми не ссорюсь…

– Ты знал Пахуэло? Говорят, ты с ним приехал…

– Нет, сеньор, я кормил коня и спросил одного человека, кто это, а мне сказали – это дон Пахуэло.

– А ты с ним согласен?

– Не знаю, сеньор, я в этом не разбираюсь. Он про здешние дела говорил.

– Однако ты прыткий… А что ты там делал?

Супрефект был еще молод и не из индейцев. Он облачался в костюм для верховой езды, чтобы всем казалось, будто он день и ночь преследует подрывные элементы или, вернее, страшные полчища преступного Пахуэло, и ему непременно хотелось изловить человека, у которого нет покровителей, чтобы представить начальству хоть одного виновного.

– Я ждал дона Мамерто Рейеса, чтобы гнать его стадо в Косту.

Бенито только однажды видел этого торговца, но он знал: скажи он правду, справятся в поместье, где он выпустил индейцев, и уж тогда наверное сочтут его приспешником Пахуэло.

– Что-то не похоже, чтобы ты бывал в Косте…

– Я до самого Уармея доходил, сеньор… Там всюду песок… Когда мы грузили скот, чтобы везти в Лиму, одна корова упала в море и поплыла, переплыть хотела, а потом одумалась и повернула назад…

Он слышал это от пеона-погонщика и рассказывал не совсем уверенно.

– М-да… – сказал супрефект и уставился в стол, а затем перевел взгляд на шкаф, набитый делами.

– Сеньор, – просительно заговорил Бенито, – мне есть нечего. Деньги вышли, не на что купить. Тут один жандарм, он еще ничего, дает мне объедки, и еще один индеец иногда даст мисочку каши… А то совсем голодный сижу…

– Будешь знать, как в мятежи ввязываться. Ну, сейчас мы с тобой разберемся… Рамирес!

Вошел молодой человек в дешевом костюме – секретарь супрефекта.

– Проверь, есть ли телеграфная связь с Мольепатой. Если есть, вызови губернатора и справься об этом вот… Говорит, что он оттуда… Как тебя? А, Мануэль Касерес!

Секретарь вышел, супрефект углубился в бумаги, а Бенито стал клясть себя за глупость. И чего он вспомнил Мольепату! Наверное, из-за горшков. Надо бы назвать какое-нибудь поместье подальше, да что уж теперь…

Вернулся секретарь.

– Нету, сеньор. Ближайший от Мольепаты телеграф – за десять миль.

– М-да… Ну, спроси жандармов, есть ли тут где такой торговец Мамерто Райес.

Секретарь снова вышел. Бенито помрачнел. Ясное дело, он запутался. Сейчас откроется все, что с ним было.

– Сеньор, – сказал, входя, секретарь, – они говорят, дона Мамерто нигде нету… Уехал, наверное…

– Везет тебе, вруну! – воскликнул супрефект.

– Сеньор, – добавил дотошный секретарь. – Лучше бы подождать… В Мольспате народ сидит крепко, они там гончары, дело свое не бросают… Он лжет. И потом, дон Мамерто вернется…

– Да, я бы тоже…

– Надоело мне горшки лепить! – пылко вмешался Бенито. – Их у нас полно, никто не берет. А повезешь далеко – все перебьются… Я хотел как лучше, а попал в тюрьму и голодаю…

Супрефект и секретарь задумались. Бенито видел сквозь решетки площадь и голубое небо, которое сверкало, без сомненья, и над иными местами. По мощеной улице шли люди. Там была свобода…

– Что мне теперь делать? – с новым пылом начал он. – Дон Мамерто непременно другого нанял. Работу я потерял, денег нету. Голодаю тут у вас…

Представитель власти выказал истинную тягу к справедливости;

– Ну что ж… Отпущу тебя, но ты пообещай исправиться. Мне тут смутьянов не нужно…

– Сеньор, – не унимался Бенито, – у меня жандармы коня увели… Вы прикажите, чтоб вернули…

Супрефект ударил кулаком по столу.

– Какой еще конь? Кто я тебе, конюх? У них и спрашивай. И пошел отсюда, пока я терпение не потерял…

Бенито вышел и спросил о коне у жандарма, который был «еще ничего». Тот захохотал: только сумасшедший может спрашивать про коня у супрефекта.

Бенито вышел на свободу. Идти пешком особенно трудно, если ты голоден. Улицы сменялись улицами, но он не знал, куда идти. И очень хотел есть.

Долго и тяжко Бенито работал в поместьях, горевал, вспоминая Руми, и еще больше горевал, вспоминая своего единственного друга – коня. Работать в поместье – совсем не то, что в общине. Там, в Руми, индейцы все делали споро, смеялись и пели, радуясь труду, а тут они были печальные, медлительные, словно земля приходилась им мачехой. Сил у них еще хватало, а душу они видело не вкладывали.

Время шло, и, не зная, что случилось в Руми, Бенито вместе с сотней индейцев трудился под упорным зимним дождем на хозяйской земле. Хижины располагались далеко друг от друга, и, пока шли работы, индейцы спали под навесом. У Бенито вообще крова не было, он всегда там спал и перезнакомился с индейцами из самых разных краев необъятного поместья. Они говорили на кечуа, а чаще молчали. Бенито учился у них словам, похожим на ветер и на подземный ручей, и вскоре стал понимать их печальные речи.

Притч они почти не знали, говорили все о работе, а иногда – о мятежах. Собрав вокруг себя кружок, самые старые рассказывали о мятеже Атуспарии.

Тысяча восемьсот восемьдесят пятый год. Стонут индейцы под непосильным игом. Они платят по два соля налога четырежды в год и даром работают – строят казармы, церкви, кладбища, прокладывают дороги. Власти уничтожают общины. Индейцы работают, чтобы им разрешили жить. Индейцы все терпят молча. Нет, друзья, не все!.. Они обратились с требованиями к префекту Уараса. Их не захотели слушать, а вождя их, Педро Пабло Атуспарию, алькальда общины Мариа, посадили в тюрьму, высекли и всячески над ним издевались. Четырнадцать алькальдов возроптали, их тоже посадили в тюрьму, тоже высекли. Нет, друзья, индейцы терпят не все…

Народ как будто бы сдался, первого марта направился в Уарас со снопами соломы, чтобы даром крыть крыши «на благо республики». Вдруг все выхватили из снопов острые мачете и ножи и начался бой.

Поначалу их атаки отбили. Эскадрон кавалерии прорвал их ряды и, окрыленный успехом, атаковал Пумайкаян, древнюю крепость инков, с крутыми рвами. Ее стены, украшенные высеченными в камне любовными сценами из жизни пум, префект приказал разобрать, а камень пустить на постройку кладбища и разных зданий. Защищали ее индеец Педро Гранадос и несколько храбрецов. Один Гранадос убил из пращи огромными, с голову, камнями шестьдесят человек. Эскадрон отступил. Началась осада Уараса. Через день Уарас пал. Индейцы пили кровь храбрых воинов, чтобы придать себе мужества. Они решили покончить со всеми богачами и их семьями, и те заперлись в своих домах. Атуспария, вождь мятежа, не согласился. «Не хочу убийств, хочу правды», – говорил он. Мятеж ширился. Индейцы, накрывшись коровьими шкурами, на четвереньках поползли к Юнгаю, чтобы захватить его врасплох. Все ущелье Уайлас восстало. Все деревни сдались индейцам. Кое-где богатые образовали «городскую гвардию» и смело сражались. Появились новые народные вожди: Педро Кочачин, шахтер, прозванный «Учку Педро» («учку» по-здешнему – шахта), человек свирепый, вечно споривший с великодушным Атуспарией; Хосе Оробио, «Белый Кондор»; Анхель Байлон, зять Атуспарии, предводитель зачинщиков мятежа; Педро Ноласко Леон, потомок касиков Сипсы, и еще другие. Вожди были сильны, отважны и яростны, как пума, а великодушный Атуспария смягчал их гнев, требовал щадить женщин, детей и пленных. Они побеждали, хотя у индейцев было мало ружей, всего сорок ящиков динамита и восемь бочек пороху, который добыл Учку. Он защищал важные переходы в Черных Кордильерах. Учку был сильнее всех, у других – лишь ножи и мачете. В департаменты Ла-Либертад и Уануко послали людей за подкреплением. Но вот нагрянули правительственные отряды с ружьями и пушками. Индейцы гибли, как мухи. Чтобы не тратить лишних пуль, пленных расстреливали в ряд по шесть человек. Захватили и вождей, и тоже казнили. Когда расстреливали Оробио, он насмешливо сказал: «Что ж так мало, тайта, мне еще причитается». Страшный Учку Педро с презрением повернулся к палачам спиной. Атуспарию ранили в ногу при Уарасе, он упал, и его бойцы повалились на него, прикрывая своими телами. Один белый подобрал его по доброте и спрятал у себя в доме. Позже совет индейцев приговорил вождя к смерти за измену и дал ему отравленной чичи. Он спокойно выпил ее, поклонившись на все четыре стороны, призвал в свидетели время и умер. А время, праведный судия, поведало всем, что он был не изменник, а добрый и храбрый человек.

Так вечером, под навесом, толковали индейцы, наработавшись за день, или, вернее, – за много тяжелых дней. Они вспоминали чаще победы, чем поражения. И во мраке являлись и радость, и горе, и легендарные герои, сильные и храбрые, которых победить нельзя. Когда-нибудь мятеж начнется снова…

Потом приходил сон, а там наступал новый день. Снова кричали надсмотрщики, герои исчезали, а с ними – и эпические битвы. Под ударами жизни рушилась вера, рассеивались видения, индейцы шли гуськом в поле и низко склонялись к земле. Склонялся к ней и Бенито, такой же бессильный и бедный, как все…

VII. Соседи судятся

Дон Альваро Аменабар-и-Ролдан, владелец Умая и властелин жизни и смерти на двадцать лиг вокруг, долго смеялся, когда ему прислали с нарочным письмо о наглом поведении Бисмарка Руиса. С письмом в руке он выскочил из кабинета на широкую галерею и стал было сзывать слуг, но одумался и принял суровый вид, подобающий человеку, которого ничто не может ни смутить, пи испугать. Однако индейская челядь услышала его вопли и затряслась от страха.

– Оседлать мне Горца! – вскричал помещик. – Браулио и Томас поедут со мной. Эй, живо!

Горцем звался рысистый и могучий конь; Браулио и Томасом – два надсмотрщика из целой толпы им подобных, живших с семьями в бело-красных домах, прямоугольником окаймлявших усадьбу. Слуги оседлали коня под старым, морщинистым эвкалиптом с. синеватой и красноватой листвой, и дон Альваро отбыл, наскоро попрощавшись с родными. У скрипучих, тяжелых ворот его ждали темнолицые крепкие спутники, оба – верхом и с карабинами. Они выехали на прямую дорогу, обсаженную тополями, и пустились вскачь. Светало ласковое, теплое солнце. На склонах холмов курились струйки дыма.

– Вон дон Альваро с охраной, – говорили колоны, завидев скачущую троицу. – Какую-нибудь подлость задумали…

Помещик глядел на дорогу и думал о тяжбе. Свернув с широкой аллеи, всадники поехали тише по крутой, извилистой тропе. Помещик глядел и на тропу, но белое его лицо багровело, темнело от мыслей.

Отец дона Альваро, дон Гонсало, был человек ловкий, и поместье получил задаром, оттягав его у одного монастыря. Тогда там были голые земли, окруженные горами. Изучив всех наследниц окрестных усадеб, он влюбился в Пакиту Ролдан, не имевшую ни сестер, ни братьев, и женился на ней. Богатства их росли, – дон Гонсало работать умел и знал, когда подсунуть деньги, когда – пригрозить ружьем. Поместье расширялось к югу, поглощая усадьбы, деревни и общины, и остановилось у границы Морасбамбы, владения неких Кордова. Дон Гонсало позарился и на их землю, но первая попытка сорвалась. Кордова тоже были сильны. Когда он явился к ним с отрядом индейцев, а также с судьей, супрефектом и жандармами, они встретили его ружейным огнем. Борьба шла с перерывами целых два года. Супрефект сам не. смел вершить помещичьи дела и обращался за подмогой и приказаниями в префектуру. Префект не брался разрешать споры столь важных особ и просил указаний в Лиме. Лима же не отвечала, ибо у каждого из противников были там немалые связи, парализовавшие друг друга. А в горах, на границе поместий, гремели выстрелы и лилась кровь. Сеньоры Кордова вывезли из Испании особенно меткого стрелка, соорудили каменную крепость с бойницами и поместили там своих людей под его началом. Упорный, но и разумный Аменабар мгновенно уступил, чтобы зря не тратить силы, и решил, что лучше будет «вступить во владение соседскими землями по законному праву». Он думал, что у него связей больше, а пока суд да дело, стал расширять свои земли к северу. Наконец смерть унесла его, но дон Альваро унаследовал наглость и жадность отца и вражду с соседями. Вскоре он доказал, что и сам – не промах, расширив земли во все четыре стороны. В одной из сторон лежала безответная община Руми. За другими завоеваниями он долго ее не замечал, по дело дошло и до нее.

Помещик спешился у дверей стряпчего Иньигеса, прозванного «Пауком», – типичнейшего адвокатишки из провинциальной столицы. Он пробыл без малого три года в университете, в Трухильо, и поэтому притязал на образованность. В отличие от своего соперника, Бисмарка Руиса, он был тщедушен, хил и хвор и не мог наслаждаться городскими радостями. Ел он кашу, пил лечебную воду, а жена его чахла в одиночестве. Он не выходил из конторы, где утопал в кипах гербовой бумаги, на которой непрестанно что-то строчил в облаках вонючего дыма. Помогали ему два писаря. Кожа у него была желтая, а еще желтее – обвислые усы и узловатые пальцы, ибо он курил непрестанно. Однако в голове у пего умещался истинный арсенал сведений, весьма опасных и взрывчатых при соприкосновении с бастионом из гербовой бумаги.

Лист этой бумаги велик и широк, в левом верхнем углу – герб республики, а наискосок идет красная полоска. Прекрасный перуанский герб, символ высокого духа, никогда еще не бывал в таком поругании. По всей стране красуется он на бесчисленных, неисчислимых, несчетных документах, у адвокатов и стряпчих, в конторах и в учреждениях, в простых судах и военных, в префектурах, во дворцах и в хижинах. «Подайте прошение па гербовой бумаге», – слышим мы то и дело, и от столицы до захолустья все покрыто, как снегом, гербовыми бумагами. Хлеба может не быть, но бумага есть. Это – национальное бедствие. На этой бумаге словами кодексов записана большая часть тяжкой истории Перу. Другая, меньшая, написана пулями и кровью. О, священное право закона! О, великая страна порядка! Народ – словно вольный стрелок на ничейной земле, а вы бьете его с обеих сторон и всегда побеждаете.

Злокозненный Иньигес с коварным наслаждением стрелял из своей бумажной крепости. Дон Альваро знал, с кем имеет дело. К тому же Паук был сыном мелкого землевладельца, разоренного некогда сеньорами Кордова. Когда отец его впал в нищету, ему пришлось оставить учение; и потому он особенно рьяно защищал врага своих врагов. Он знал: победи Аменабар, земли он ему все равно не отдаст. Но с него было достаточно, что тот унизит его обидчиков. Как он и думал, дон Альваро сразу приступил к делу. Час был уже поздний, и помещик без дальних слов увел стряпчего в глубину тихого пыльного дома.

– Вот что, Иньигес, – властно начал он, когда они уселись друг против друга. – Прежде всего надо сбить спесь с Бисмарка Руиса. Но ему покровительствуют эти Кордова, да и вообще, чтобы мне насолить, они непременно поднимут шум в столичных газетах. Что вы посоветуете?

– Хе-хе… – захихикал адвокат, хилый, длиннорукий и долговязый, как настоящий паук. – Недурно бы его обставить… Сами знаете, что он за птица, любит поразвлечься. Его бы можно… вы меня понимаете…

– Да, это можно. Однако у него на меня зуб. И знаете, почему? Когда он несколько преуспел, ему удалось попасть в наше общество. Таланта у него мало, а гонору много. Сын мой Оскар, бо-оль-шой лоботряс, сдружился с ним по питейной части, и он было подумал, что дело на мази. Но я не так прост, я его в дом не пустил, а за мной – и весь наш круг. С тех пор он меня и не терпит. Я-то над ним смеюсь, а все же, сами знаете, всякий враг опасен… Вот он и хочет взять реванш.

– Хе-хе… Слышали, он влюбился в эту бесстыдницу Мельбу?.. Она водится с сестрицами Пименталь. Ваш сынок тоже с ними дружен…

Дон Альваро хлопнул себя по широкому лбу.

– Вы правы, мой друг. Да, это путь… К счастью, и Оскар здесь, он вечно торчит в городе. А еще что вы думаете делать?

– Дражайший дон Альваро, я вам уже говорил: надо бы согнать с земли всю общину. Кому они нужны, темные индейцы? Юридически это возможно, основания есть…

– Нет, не стоит. Повторяю, мы не грабим, а требуем своего. Согласен, эти индейцы никому не нужны, им бы самим лучше попасть в руки активных, полезных людей. Однако дон Сенобио Гарсиа заверил меня, что, кроме тех земель, на которые мы претендуем, там у них одни камни. Мы недурно поладим – индейцы будут работать на меня за то, что я их оставил на их земле. Они мне нужны на шахте, я приглядел участочек на том берегу реки. Возьму их землю и выйду прямо к владельцу тех земель, где серебро. У него колоны работают. Он мне продаст поместье, или я с ним потягаюсь. Если же Руми захватить целиком, как вы советуете, будет большой шум. А я ведь подумываю пройти в сенат, и шума мне не нужно. В столице департамента выходит газета «Ла Вердад», ее издают эти болтуны, защитники индейцев. Им только и дела, что нападать па приличных людей вроде нас. Но если у меня все будет пристойно, я отбиться сумею. Если же сгоню их всех, хотя бы и по закону, это назовут грабежом. Надо соблюдать приличия, иначе в сенат не пройдешь… Когда у меня будут и Руми, и это поместье, я займусь шахтой, более того – я буду сильней всех в провинции, а то и в департаменте. И стану сенатором. Тут-то, мой друг, придет черед и этим Кордова. Я ничего не забываю… Это священный сыновний долг. К тому же стране нужны деловые люди, у которых не разленишься. На попущениях далеко не уедешь. Работа и еще раз работа! А чтобы народ работал, он должен полностью зависеть от таких людей, у которых не разленишься…

– Вот именно. Ваша решимость особенно похвальна, поскольку вы один, а их – четверо.

Дон Альваро, воодушевившись было своими проектами, поник и пригорюнился, вспомнив о родне.

– Да, не везет мне… Взять хотя бы Рамиро. Еще в школе все учился и учился, а стал каким-то акушером. Вырождается наш род… Элиас и того хуже, доктор истории и словесности… И это мои братья! Их и мужчинами не назовешь. Вас тянет к свободной профессии? Что ж, стали бы адвокатами, да такими, чтобы Верховный суд у вас по струнке ходил. А сестра Луиза! В Париж укатила!.. Пишет мне, что хочет непременно подцепить итальянского князя. Я ей посылаю три тысячи в месяц, но ей все мало. Хоть бы замуж не вышла, а то эти князья пожить любят, еще меня порастрясут. С детьми мне больше повезло. Оскар, правда, не у дел, зато Фернандо неплохой хозяин, и девицы не дуры, я им приищу хороших женихов. И никаких этих наук! Пять классов кончил, и пожалуйста: сын – работай, дочка – веди свой дом. Отец был неправ, переучил он братьев. Нам нужны люди практические. Вот младшего, Пепито, я учиться пошлю. Будет адвокат, а это дело с будущим, с большим будущим…

– Вот именно! – вдумчиво подтвердил Паук.

– Заговорился я, Иньигес, очень уж я вам доверяю. Знаете поговорку: «Адвокату и врачу не лги!» А вообще-то я не из пугливых, мне что четверо, что десятеро. Словом, полагаюсь на вас…

Дон Альваро сжал кулаки и снова обрел воинственный вид.

– Польщен, дражайший дон Альваро, весьма польщен. А теперь, с вашего разрешенья, мне нужны люди. Мы с вами говорили, что ваши земли доходят до так называемой лощины. Чтобы объяснить, почему там индейцы, мы скажем, что община незаконно использует вашу землю, намеренно путая названия. Мы скажем, что лощиной Руми называется другое место, у Червяка, а следовательно– община самовольно расширила свои владения. Мы скажем, что нынешний ручей Червяк назывался прежде ручьем Ужак, и лощина Руми – это место между скалами, на пути к Мунче, которое летом высыхает. Мы потребуем вернуть нам земли до истинной лощины Руми.

– Великолепная мысль!

– Кроме того, надо ночью снять межевые камни между ручьем и так называемой Вершиной и заявить, что общинные земли – те, что лежат вокруг Янаньяуи. Так мы их и добьем… Я изучил дело вдоль и поперек и потому так подробно все излагаю вам. Теперь мне нужны свидетели.

Большие глаза дона Альваро засверкали от радости.

– Я вам выделю Сенобио Гарсиа с людьми и одного купчишку по прозвищу Волшебник. Он мне верно служит, больше двадцати человек беглых отыскал. Конечно, я за каждого плачу по десять солей, но он мне предан, я на него положусь. Мы с Гарсиа давно друг друга знаем. И Волшебник и Гарсиа кое-что сделали для нас. Я ведь не дремал, не думайте. С префектом мы все подготовили… и судья…

– А что судья?

– Он с нами. Без меня он судьей бы не был. С моими связями я его протащил, хотя он занял по конкурсу второе место из трех.

Дон Альваро потер руки; Паук попросил разрешения закурить. Помещик милостиво разрешил, снизойдя к насущной потребности, и адвокат принялся уточнять:

– Поэтому я вам и говорил, что надо подловить Руиса. У меня там есть человек, писарь, ученый парень. Я предложил его Руису, а тот и взял, потому что платить надо мало. Я, конечно, компенсирую… вы меня понимаете… Индейцы что-то пронюхали. От них один ездил к Руису и сказал, что вы связаны с Гарсиа и Волшебником. Руис их успокоил – он, мол, найдет на обоих управу, он знает их старые делишки… К тому же он вправе обжаловать решение судьи… Индейцы сами не справятся, они в этих делах не смыслят… Если же он опростоволосится и вынужден будет молчать…

– Ах, шпионы проклятые! Ну, это уж предоставьте мне. Я вам пошлю Гарсиа и Контрераса, вы им все разъясните…

– Слушаюсь, дражайший дон Альваро.

– А вы сколько берете? – спросил Аменаб ар, вытаскивая бумажник.

– Вам виднее, дон Альваро… Сами знаете, мне еще надо приплачивать этому писцу…