Текст книги "В большом чуждом мире"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

Калисто тихонько сказал приятелю, что он не раз видел Дикаря, и очень гордился знакомством с такой знаменитостью.

– Они нападали на погонщиков и на всех путников, никто не мог пройти через пуну. И пустил кто-то слух (я так думаю, это все враки), что они хотят напасть и на здешний поселок, все забрать – хозяйские деньги, агуардьенте, виску и девиц. Тогда наши Гофри набрали двадцать молодцов и поставили над ними такого Мору, они его Мога звали. Я как раз считал ружья и патроны, а тут пришел один гринго и говорит: «Езжайте в пещеры, что у Гальяйяна, и доставьте мне этих разбойников живых или мертвых». По-своему, ясное дело, говорит, как они все, смех да и только. Дали нам каждому лошадь и по бутылке спиртного. Мы двинулись в путь, а ночь была черная, как вот мое пончо. Едем мы, едем, молчим, чтобы нас не услышали, да и от страха кто ж будет говорить перед таким-то делом! Ну, когда развидняться стало, подъехали мы к пещерам. Бутылки ото рта не отнимали… Тут Мора, – крепкий был человек, он впереди ехал, – слез тихонько с коня и нам рукой махнул, чтоб мы тоже слезали. Мы слезли, подошли к нему, все так тихо, только ветерок посвистывает, да птичка на лету прокричала, и еще – конь заржал, а другой ему ответил. Кое-кто из нас перекрестился, но это зря, выстрелов не было. Солнце то ли вставало, то ли нет. А кстати, не выпить ли нам? Ах, хорошая виска!

Дона Шеке и газетчиков окружили шахтеры, молодые и постарше, все внимательно слушали, потягивая виски. А за другими столиками играли в кости и в покер.

– Да, значит, тихо было, солнце вроде бы встает, а не видно ничего. Пещеры, как пасти, разинуты, а в них никого нету. Кое-кто стал говорить, что надо бы нам возвращаться, а этот Мора построил нас в ряд и скомандовал: «Вперед!» У всех у нас было по карабину, взвели мы курки и идем. Я все думал: «Ну, Шеке, настал твой час…» И другие так думали, но за Морой шли, хоть и поотстали. Да, крепкий был человек! Остановился он, прицелился вроде, стрелять не стал и нам показывает: вперед, мол, да потише. Подкрались мы к самой большой пещере, а там все бандиты спят, вокруг бутылки валяются. Ружья ихние стоят у стенки. Мы ружья взяли, и тогда наш Мора и выстрелил. Они повскакали, бедняги, прямо как козы какие. Я их беднягами зову, по-божески, а вообще-то они вроде зверей. Ну и перепугались же! Наши их дулами в ребра тычут, а они – ни бе ни ме, совсем струсили. Связали мы им руки, пересчитали всех, вышло их четырнадцать штук. Они опомнились, да и говорят, что Дикарь и еще четверо за день до того ушли. Повезло! И еще сказали, что агуардьенте забрали у погонщиков и налакались себе на беду, а нам на радость. Так оно всегда и бывает… Не напейся они, сколько бы нас полегло! А бедняги они были! Озверели совсем, все в седле и в седле, обросли по самые плечи, ушей не видно. Сели мы на коней, пригнали их попарно сюда, а тут никто прямо глазам своим не верит, – думали, нас перебьют, мертвых привезут, лицом книзу, а мы ведем четырнадцать душ! Эти Гофри посадили их на склад, там места много, у нас тогда не было ни полиции, ни управления какого, ни тюрьмы. Один из хозяев говорит: «Их бы расстрелять», – а другой, Эстанислас его звали: «Нет, мы их повесим». И повесили на балконе за длинные волосы. Они молят-просят: «Убейте нас!» На голове кожа нежная, весу не выдержала и стала отставать. Дырки от глаз растянулись прямо как пасти. Одни скоро умерли, а прочих пристрелили. Зато иным не повадно! Больше нас не трогали, и стали мы работать.

– Ну, выпьем еще, – сказал газетчик.

– А, сами виску захотели! – засмеялся старик. – Что ж, выпьем… Да, виска хорошая!..

Калисто с приятелем тоже выпили.

– А Дикарь убежал, – снова начал дон Шеке. – Он потом в большую силу вошел, но уж к нам не совался.

– Его как раз изловили, – заметил газетчик. – Накануне нашего отъезда пришла телеграмма о его поимке.

Калисто подумал о своей общине. Наверное, Дикарь погиб, защищая ее, и стало там еще хуже. Он совсем расстроился и снова спросил выпить.

– Работа была нелегкая. Идешь, бывало, с киркой на плече, согнешься весь, и холодно, и вода на тебя сверху капает. Да, тяжелые были времена, трудно нам было… Однажды, скажу я вам, случилось со мной страшное дело. Страшней и не бывало, а здешняя жизнь и без того невеселая. Упала у нас кирка в щель; хотели мы ее достать, привязались с помощником моим веревкой и полезли вниз. Помощника этого, как сейчас помню, звали Элиодоро, он был из новеньких. Стучим мы, рубаем, скала не поддается – твердая. Значит, надо динамиту, он уже был тогда, мы его и подложили, а сами двинулись к выходу. Лезу я, лампу несу в зубах, не успел привязать к голове, руками, понятно, за веревку хватаюсь. А Элиодоро, он ведь новенький, увидел, что шнур горит, и тоже в веревку вцепился. По одному мы бы успели, да он вот поспешил, веревка лопнула, и, скажу я вам, свалились мы с ним на дно. Элиодоро запричитал: «Господи Иисусе!» Смотрим мы в дырку, а шнур уже догорает – бабахнет сейчас, и нас вместе со скалой разнесет. Позвал я было на помощь, но понял, что, пока будут веревку спускать, мы разлетимся на кусочки. Ну, сами понимаете, какой был страх… Лампа моя упала, я подумал, что от взрыва она потухнет и будет совсем темно, и еще сильней испугался. А чего бы, кажется? Сейчас и не поймешь. Что на свету умирать, что в темноте… Элиодоро стоит на коленях и орет: «Господи спаси!» Недолго все это было, а нам казалось – вечность. Из дырки шел дым, и тут взглянул я на свою босую ногу, и меня как озарило: сунул я пятку в эту дырку да придавил шнур. Дыма нету. Неужто погасло? Время идет, идет, ничего не взрывается… Бывает, оно не сразу взорвется, а подождешь побольше – и бабахнет, да и тебя убьет, если сунешься. Я думаю про это, Элиодоро – не знаю, про что, только взрыва нет как нет. Убрал я ногу, дымок небольшой метнулся, и все. Я посветил, посмотрел – ничего. Да… Взглянули мы один на другого, лица на нас обоих нет, и оба мокрые насквозь. Дела, иначе не скажешь… На другой день заложили мы новый динамит, шнур подлиннее сделали – и бежать. Ох, и рвануло! Вся гора тряслась. А мы – хоть бы что, как будто врага победили. Вот когда в первый раз ждали – это уж я вам скажу! То ли минуту, то ли час, а может – и век… Я за это время умереть и воскреснуть успел. Вот и выходит, что вечность-то не во времени, а в нашем сердце…

Старик глотнул виски и не похвалил на сей раз. За ним выпили и репортеры. Калисто совсем развезло, и он чуть не плакал, думая о своей общине.

– Ну, все это прекрасно, дон Шеке, – сказал один из газетчиков, – но нас больше интересует то, что происходит сейчас. Расскажите-ка нам о забастовках…

– Ох, друзья, навидался я этих забастовок! Пришлось мне как-то съездить далеко, в Серро-де-Паско, и видел я там удивительную забастовку. На одном руднике просто кишели гринго – может, и сейчас их полно, а хозяйкой была миллионерша по фамилии Салиросас. Сама она жила в Лиме и вечно ходила по церквам. И вот, поверите ли, решила она поставить в руднике статую пресвятой девы. Привезли ее в поезде, переправили. Ничего не скажешь, красивая была статуя. А ребята, известно, женщин в рудник не пускают, примета есть, вот они и пресвятую деву не пустили. Хозяйка объясняет, что это все же не женщина, а они говорят – нет, женщина, и объявили забастовку. Спасибо, инженеры поставили алтарь у самого входа. Ничего забастовочка? Тамошние ребята куда суеверней наших, северных, хоть и мы тут хороши. Они верят в Муки, такого калеку-карлика, который убивает собак и спящих рудокопов. На самом-то деле это газ по низу стелется, и если ты ляжешь – задохнешься, а собака и без того низенькая. Я стал над ними смеяться, так они меня чуть не побили. Ну, сказал я, из-за какого-то карлика и драться не стоит, и вернулся к себе на север. Да, вам про забастовки рассказать… Я их видел штук двадцать, и редко когда рабочих не разбивали вчистую. Тут у нас прежде хозяева были здешние, а потом пришли эти Гофри, они вроде бы тоже из здешних, а люди говорили, они славяне, это уж я не знаю что. Потом еще был один наш, большой гад, потом компания какая-то, итальянцы и наши, и вот теперь – янки. Они тут понатыкали машин, и система у них своя, работа пошла лучше, а нам, рудокопам, еще хуже стало. Раньше рудокоп другой был, куда свободней. А теперь он в стаде, будто скот, и выгоды ему нет, все подорожало. Забастовка, да… Что ж, дело неплохое. Только гринго-то все равно сидят в своих домах, – вон в каких красивых, свету сколько! – и никогда им не узнать, как бедняку худо. Я и сам бастовал, даже главным был. Мы долго держались, дней двадцать – тридцать… У них-то деньги, а мы голодаем. Так и кончилась забастовка, да еще спасибо – войска не пришли, не постреляли людей…

Последние его слова заглушил громкий шопот: «Алемпарте!», «Вон идет!», «Он заступает в двенадцать». И в залу вошли какие-то люди в кожаных куртках.

– Первый – Алемпарте, – сказал Альберто, – генеральный секретарь здешнего профсоюза.

Алемпарте – молодой, но уже грузный – снял шляпу, обнажив стриженую голову, и сел со своими спутниками к столику. Народ заволновался. Одни подходили к нему, другие кричали: «Привет, Алемпарте!» Беседы и игры прекратились.

– Как дела? – спросил кто-то.

Алемпарте отложил бутерброд с мясом и сказал:

– Мы дали им сроку до десяти. Но Стэнли отвечать нам не стал, а вызвал подкрепление. Сейчас прибыли еще пятьдесят жандармов. Я спрашивал, ответа нет. Уже первый час, больше ждать нечего. Значит, завтра в шестичасовую смену никто на работу не выходит.

– Да здравствует забастовка!

– Ура-аа!

– Да здравствует Алемпарте!

– Ура-а-а!

И все заговорили о требованиях и о забастовке.

– А чего они требуют? – спросил Калисто.

– Много чего, – сказал Альберто. – И защитные маски для тех, кто работает у печи, а то они легкими болеют, и непромокаемые сапоги для тех, кто работает в воде, и повышения зарплаты хотя бы на полтора соля, ведь один соль – ерунда, мы тут кругом в долгу и все больше в долг залезаем. И еще мы требуем бараков посвободней, сам видел, спим чуть не друг на друге. И чтобы леса укрепили, несчастных случаев много. А самое главное, черт бы их побрал, дела наши разбираются далеко, в столице департамента. Чего там только не творится!.. И не думай, это все наши, не гринго. Наши адвокаты всегда за хозяев против бедных. А гринго и рады, чем им плохо? Компания всегда дело выиграет, нам слезы, а ей смех. Пока дотащишься, сколько истратишь, а толку все равно нет. Вот мы и требуем, чтобы дела разбирались здесь, в городе…

Калисто, раззадоренный спиртным и общей атмосферой, заверил друга, что хоть он и новичок, а забастовку поддержит, ибо знает по опыту, что такое суд, и, если они связались с судами, добра ждать нечего. Альберто радостно пожал ему руку. Они заплатили немалую сумму и пошли спать. Народ в зале волновался по-прежнему. Спокойней всех был Алемпарте, мирно беседовавший с газетчиками. Калисто сказал об этом другу, и тот ответил:

– Он человек выдержанный. Хотел бы я таким стать… Ему тридцать пять лет, на руднике он с восемнадцати, начинал простым рудокопом, читать почти что не умел. Учился он по ночам и вот выучился. Теперь десятник, с инженерами на равных разговаривает. И не это важно, выдвигаются многие, а главное – он не забыл, как сам был рудокопом, и не обижает никого, наоборот, всех защищает. Мы его любим, секретарем выбрали…

Дул холодный ветер, и Альберто закашлялся

– Ах ты, печи проклятые! Не дадут этих масок – помру, как бедняга Кавас…

Они добрались до барака, не без труда вскарабкались на нары и уснули.

Наутро, против обыкновения, все обитатели Навильки оказались на поверхности. Люди из забоев и шахт, из плавилен, с подвесной дороги, ходили по улицам – сутулые, иссушенные жаром, испачканные углем, бледные от вечной мглы. Многие из них давно не видели утра и дивились солнцу и чистому воздуху. Все бы хорошо, но жандармы закрыли столовые, спортивный клуб, комитет профсоюза и даже злачные места. И на мосту стоял патруль, на ту сторону не пускали. Рудокопы бродили по улицам, громыхая башмаками, жандармы преграждали им путь и покрикивали: «Расходись! Никаких сборищ. Идите-ка по домам и по баракам». Они хотели разъединить бастующих. Собраться было негде, а компания к тому же призвала штрейкбрехеров. По городу под защитой полиции шныряли какие-то люди и, укрывшись за углом, чтобы камнем не бросили, кричали: «Выходи на работу! Два соля в день, а то и больше, и все долги спишут!» Камни все же швыряли, от них звенели крыши, и воздух дрожал от криков: «Продажные шкуры!», «Да здравствует забастовка!», «Мы не предатели!». Алемпарте успевал бывать всюду, и с ним забастовочный комитет. К рабочим он обращался с речами, к жандармам и хозяйским наемникам – с обличениями. Заманить на работу не удалось никого. «Ура Алемпарте! – кричал народ. – Ура!» Альберто и Калисто вышли в полдень и направились куда глаза глядят. По дороге им попался человек, громко призывавший выйти на работу. Альберто сказал:

– Ты ведь на работу не выйдешь ни сегодня, ни завтра, ни дней через двадцать. В общем, до конца забастовки…

– Не выйду, – ответил Калисто.

– Ты хороший товарищ.

А чуть подальше Алемпарте говорил рабочим, впиваясь в каждого горящим взглядом:

– Закроют столовые? Пусть. У кого есть жилье, будут стряпать дома, у кого нету – будут есть консервы. Мы уже послали за продуктами. Надо выстоять, товарищи!..

– Да здравствует Алемпарте!

– Ура!

Генеральный секретарь пошел по улице, за ним двинулись восторженные соратники, в том числе и Калисто с другом. Калисто очень гордился, что он уже «хороший товарищ» и идет с самим Алемпарте. Механик по имени Джек, американец, подошел к секретарю и пожал ему руку:

– О! – сказал он. – Алемпарте! Очен корошо. Я рабочий тоже. Я вместе.

Редкое это было зрелище: белый человек и темнокожий держат друг друга за руки и радостно улыбаются Все знали, что Джек не такой, как другие гринго, но не думали, что он присоединится к забастовщикам. Прочие американцы сидели в своих красивых домах, а Джек вот пришел…

– Да здравствует Джек!

Помощник его по механическому цеху, юный креол, коверкавший английский язык так же, как Джек коверкал испанский, сказал:

– А вы что думали? Джек и меня сагитировал. Мы социалисты.

Однако поговорить толком не успели, – кто-то звал Алемпарте с той стороны моста, и он пошел туда, откуда раздавались крики. Два парня взобрались на камень, и один из них, сложив ладони рупором, кричал:

– Алемпарте, забастовку срывают! Идите сюда! Смотрите, что делается!

Мост запрудили жандармы в синей форме и явно не собирались никого пропускать. Но рудокопы смело шли вперед, и тогда сержант, командовавший взводом, обнажил саблю:

– Назад!

– Мне нужно туда пройти, – твердо сказал Алемпарте. – Я свободный гражданин. Как генеральный секретарь профсоюза я должен пройти туда…

– Назад!

– …и пройду, – закончил Алемпарте и двинулся дальше, не оглядываясь. Зараженные его смелостью, рабочие не остановились. Жандармы вскинули винтовки.

Алемпарте упал ничком; рядом с ним, бранясь и стеная, упали еще четверо. Повинуясь внезапному порыву, Джек ринулся вперед, но жандарм ударил его по голове прикладом. Снова раздался залп, упало еще несколько, а уцелевшие отступили. Калисто лежал на земле, держась за грудь. Кто-то кричал, пахло порохом, теплая кровь текла по руке. Он удивился, что крови так много, и тут сознание покинуло его.

На другой день рабочие Навильки хоронили убитых.

Восемь белых гробов качалось на сильных плечах. За ними в холодном тумане молча и мрачно шествовали рудокопы, тяжело ступая подкованными башмаками. Во главе их шли Джек и его помощник.

– Наше знамя! – крикнул Джек, подыскивая слова. – Будем петь!

И они развернули красное полотнище и запели песню.

Никто, кроме Джека и его помощника, не знал, что означает это знамя. Никто, кроме Джека и его помощника, не умел петь эту песню.

Похоронное шествие прошло по улицам, обогнуло гору по узкой тропе и вступило на кладбище. Кресты там давно покосились, могилы заросли травой. Белые гробы опустили в одну большую яму, и хриплый голос в последний раз почтил погибших, называя их по именам: «Браулио Алемпарте…», «Эрнесто Кампос…», «Моисее Лопес…». Забинтованный Джек и его юный помощник пели во весь голос торжественную песню, а красное полотнище на длинной палке пламенело над лохматыми головами на сером фоне пуны.

Последнего из мертвых назвать не смогли. Никто не знал его имени. Лишь один молодой рабочий вышел вперед и сказал, что погибший прибыл накануне. А песня и земля мерно ударялись о белые гробы.

XIV. Бандит Доротео Киспе

Однажды июньской ночью в черное небо взвился мерцающий, словно звезда, язык пламени. Это Валенсио, выполняя приказ Дикаря, разжег костер на горе Руми и возвестил тем самым, что у Касьяны родился сын.

Пламя полыхало часа два – хворосту и соломы было много, – и всякий, кто бодрствовал среди объятых тьмою скал, подумал бы, завидев его, что какой-нибудь пастух решил согреться или одинокий путник стряпает себе еду.

Но Дикарь костра не видел, и разбойники не видели. Дикарь сидел в тюрьме, а другие погибли или разбежались. В свое время мы еще поговорим о Дикаре, пока же сообщим, что он спит за тюремными стенами, и чудом еще не в гробу и не в чистом поле, как подобало бы побежденному разбойнику. Доротео же тем временем упорно продвигается на север, а с ним Элой Кондоруми, Адвокат, Эмилио Лагуна и еще один бандит, прозванный «Белым». Херонимо Кауа погиб в бою.

Топот копыт прорвал плотную тьму. Доротео втянул голову в плечи, сжались и его товарищи, и никому из них нет дела до слабого, далекого огня. Сердца их вмещают лишь ненависть. Сейчас незаметно, что лоб у Доротео прорезан глубоким шрамом – память о поединке, но никакая тьма не скроет злого, безрадостного блеска. его горящих глаз. Бандиты бежали в последнюю минуту, когда уже все было кончено. Херонимо умер у Доротео на руках, и пришлось его бросить в пампе, иначе бы их переловили. Мысли о добром друге, честном общиннике, верном товарище саднят душу и мучают так сильно, что утишить их можно лишь вражьей кровью.

Они ехали два дня, воровали в поместьях коней и добрались наконец до предгорья Руми. Поначалу им хотелось заглянуть в деревню, но они подумали, что не смогут поговорить ни с женой Херонимо, ни с Касьяной, ни со своей родней, одно горе принесут, да и повредят общине. Пропала вся добыча, не было и денег – зачем же людей бередить? К тому же неподалеку была не только деревня: в Мунче обитал один из главных виновников их беды.

Они спустились в низину, и Доротео приказал Белому:

– Поедешь в Мунчу. Явишься в лавку к Сенобио Гарсиа, пропустишь рюмочку-другую и поглядишь, там ли он. Пойдешь к вечеру, вернее будет. Да еще купи нам бутылочки две, давно пора подкрепиться.

Ему дали лучшего коня, он оставил им свое ружье и вечером спешился с самым невинным видом у дома Сенобио Гарсиа. В выцветшем, пыльном городке, пропахшем каньясо, все так же благоухали гвоздики сеньориты Росы Эстелы, а сама она сидела среди цветов, пристально глядя на площадь черными глазами, и губы ее, подобные нежной гвоздике, готовы были сложиться в улыбку. Однако долгожданный жених все не являлся. Родители внушали ей сызмальства, что красота дает ей право на особую судьбу, и, предвкушая свое торжество, она воинственно презирала всех жителей Мунчи, в том числе и женщин. Жалкие людишки, только и знают, что пить каньясо да носить воду! Все шло превосходно в доме Гарсиа, когда началась тяжба с Руми. Сам дон Альваро Аменабар-и-Ролдаи дважды посетил Сенобио, чтобы побеседовать по делу, а сын его, дон Фернандо, зачастил к Росе Эстеле и говорил с ней о более приятных вещах. Барышня играла на гитаре, кавалер пел нежные песни. Все шло на лад, и он вот-вот должен был объясниться. «А что ж? – думали родители невесты. – Она красива, он богат». Сама Роса Эстела ни в чем не сомневалась, но несчастные события в Руми безжалостно разрушили ее мечту. Дон Альваро лишил ее отца благоволения и потребовал денег за то, что скот ел его траву, а дон Фернандо исчез. К тому же разобиделись и жители Мунчи, – Сенобио обещал, что скот будет пастись бесплатно, а им пришлось платить вдесятеро. Они и раньше недолюбливали своего губернатора, а сейчас отправили делегацию в столицу провинции с доносом на него. К довершению всех бед, служанка нагло пригрозила Росе Эстеле, что не будет носить ей воду. Сеньора Гарсиа молилась и ставила свечи святой Рите, Сенобио пил, Роса Эстела гневно топала ножкой, но потом все же успокаивалась и снова качалась в качалке среди гвоздик. В этот вечер, заслышав конский топот, она приготовила было лучшую из своих улыбок, но вовремя одумалась и сухо усмехнулась. Мерзейший субъект – правда, с синими глазами – появился из-за угла и остановился перед их домом. Волосы у него были длинные и грязные, одежда – и того хуже. Взглянув с восторгом на молодую хозяйку, он прошел, звеня шпорами, в лавку, сел на ящик у стойки и спросил полбутылки каньясо. Пил он умеючи, понемногу, смакуя и похваливая, а парень, наливавший ему, и двое посетителей удивленно поглядывали на странного посетителя.

– Вы откуда будете? – неназойливо спросил продавец.

– Из Уйюми. Я давно здесь не был, а сейчас вот работу ищу. Дон Альваро мне обещал…

– М-да…

– Дон Сенобио дома? – спросил пришелец, отпив еще глоток. – Мне говорили, он хорошо каньясо гонит, а я и сам в этом смыслю…

– Сейчас его позову, – сказал продавец и юркнул в хозяйские комнаты.

Вскоре явился дон Сенобио – по-домашнему, без пиджака, весь красный, потный и не слишком трезвый. Он сдержанно побеседовал с гостем, нанять его не пожелал– пока что людей у него хватает – и обещал позвать, если будет нужно. Белый сообщил свое имя. Любопытная сеньора Гарсиа заглянула в дверь. Бандит сразу понял, почему так хороша ее дочка – видно было, что эта старая женщина отличалась некогда поразительной красотой, и удивился, как она вышла за дона Сенобио. Белый не знал, что на родине ее, в Селендиие, все женщины красивы, а молодой Гарсиа отрекомендовался ей богатым помещиком. Хозяйка внимательно посмотрела па гостя, отдавая для вида распоряжения продавцу: «Вон там, где сидит сеньор, надо бы стулья поставить». Потом кликнула дочку, и та прошла к себе, покачивая бедрами под большой шалью с кистями. Сенобио вернулся к своим трудам. Час был поздний, каньясо кончилось, и Белый спросил еще две бутылки, всячески показывая, что зайдет сюда снова. Когда ушли и посетители и продавец, хозяева принялись обсуждать подозрительного незнакомца.

– Ты что, не видишь? – ворчала сеньора. – Это же разбойник, сущий бандит.

– Ох, опять ты за свое! Все тебе бандиты да бандиты… Я с ним говорил. Он разбирается в деле и хочет работать…

– А если он из банды Дикаря? У него повадки разбойничьи…

– Дикаря отогнали к югу. Вчера прислали подкрепление, и сегодня этого гада, наверное, уже на свете нет…

– Не знаю, не знаю… как бы не стряслось беды…

– Не волнуйся, ко мне они не сунутся!

– Ах, Сенобио! Пришли же они в Умай.

– Пришли и ушли… И потом у меня есть карабин, память о доне Альваро… Я сам уложу троих-четверых, да и народ поможет…

– Ах, Сенобио, Сенобио!..

– Не причитай! – крикнул разгневанный и несколько напуганный Гарсиа, выключая перегонный куб.

В полночь бандиты подъехали к городку. Доротео остановил коня и сказал:

– Если со мной что случится, все знают, что делать. Ты, Адвокат, и ты, Эмилио, пойдете в кабачок и поговорите с хозяином. Кондоруми и Белый отправятся на север добывать деньги, и если один погибнет, другой все равно будет выполнять приказ. Если уцелею – я пойду с ними. Остальным – действовать, как велел Дикарь. А сейчас – все в город, да палите вовсю, пускай думают, что нас много. Окружаем дом, убиваем Сенобио и все уносим. А эту красотку Росу Эстелу первому оставьте мне…

Доротео пустил коня в галоп, и все поскакали за ним. В ночи загрохотали выстрелы, и испуганные жители Мунчи решили, что на них напала целая банда. Разбойники ворвались в губернаторский дом, посрывав замки и задвижки. Губернатор не только не успел сиять со стены карабин, но даже и штаны натянуть, и в ночном белье выскочил во двор. Двое бандитов выстрелили в белое пятно, мелькающее в темноте. Сенобио перемахнул через забор и побежал в поле. Преследователи не отставали, – они мчались по пыльному предгорью, цепляясь за густой кустарник. Пули свистели над головой Сенобио, силы оставляли его, сердце выскакивало из груди, он задыхался. Дорога теперь шла в гору, и под ногами были одни острые камни. Пуля раздробила выступ скалы, осыпав беглеца градом осколков, он отпрыгнул и угодил в яму. Камни завалили Сенобио, в кровь изранив лицо. Ужас объял его – бандиты и впрямь напали, и сейчас застрелят. Но вдруг он понял, что в яме его могут нс заметить. Затаив дыхание, он притаился, и преследователи проскочили прямо над ним; на голову ему сыпалась галька, летевшая из-под копыт. Ночь была темная, вдали все еще громыхали выстрелы. Сенобио не решался выйти из укрытия, но тревога за семью и за свое добро отравляла радость спасения. А между тем в доме сеньорита Роса Эстела одевалась, чтобы бежать, когда дверь в ее комнату с треском распахнулась и появился страшный человек. Крик ужаса вырвался из ее груди. Перед ней стоял бандит Доротео Киспе: нечесаная голова, узкий лоб, пересеченный шрамом, глаза, налитые злобой и вожделением, крючковатый нос, оскаленный рот, хищные зубы, вернее – клыки. Да, это был зверь, готовый к прыжку. В руке он держал нож. Вне себя от страха, она повалилась на кровать. Золотистый свет лампы озарял ее прекрасное смуглое тело. Из других комнат неслись вопли сеньоры и прислуги.

Когда все стихло и Сенобио решился войти в дом, женщины стенали, ларец, в котором хранились пять тысяч, был пуст, все было перевернуто, из пробитых пулями бочек хлестало каньясо.

Соседи и пальцем не пошевелили из страха перед бандитами и из неприязни ко всему семейству Гарсиа. Теперь они стояли с лицемерно сокрушенным видом; на самом же деле они пришли разузнать все из первых рук. «Ах, какое несчастье! Сломан змеевик, в бочках ни капли каньясо, кровать Росы Эстелы залита кровью! Вся прислуга разбежалась! И деньги исчезли! Какое горе!»

Ранним утром следующего дня сеньора Гарсиа, стоя на коленях перед святою Ритой, исступленно молилась; Роса Эстела, бледная и притихшая, ждала у колодца, с большим кувшином в руках, а Сенобио чинил змеевик и бочки. Невеселые мысли мешали ему работать. Власть он навечно потерял, деньги тоже, лавка разорена, Росу Эстелу уже не выдать замуж… Всю жизнь бился он в этой пустыне, по монетке сколачивал свое счастье, терпел попреки жены, так и не простившей ему, что он выдал себя за помещика, – а теперь все ни к чему. Сердце его иссохло, как эта земля, и ни в чем уже не найдет он успокоения. В углу лавки гордо высились уцелевшие бутыли. Сенобио жадно выпил полбутылки, передохнул и допил до конца. Зачем же было так стараться в этой собачьей жизни? Он бросил змеевик, пнул ногой бочку и снова принялся за каньясо…

День за днем Доротео Киспе с товарищами напрасно устраивали засады в пуне. Мимо проходили индейцы, беззащитные женщины – народ все с виду несчастный. При всей своей нужде в деньгах Доротео не трогал индейцев, чем отличался от своего учителя, который, как мы помним, напал когда-то на него. Он еще не забыл, как худо живется индейцам, и память эта жгла ему сердце. Четыре тысячи из пяти, взятых у Гарсиа, разбойники послали Дикарю на адвоката и, если выйдет, на побег, а одну разделили между собой. Иногда они просили у путника еды и платили ему, иногда заходили к пастухам и платили за вареную картошку. И путники и пастухи, испугавшись поначалу, потом удивлялись и не могли понять, что же это за люди. Вроде бы – разбойники, а честно платят. С виду они страшные, один – вылитый медведь, другой огромный, а тот, что с синими глазами, – очень уж грязный и в лохмотьях. Кони и оружие у них хорошие… Бог их знает, кто они такие! Надо сказать, Белый не стал бы платить и смеялся над глупой щепетильностью своих собратьев, но Доротео очень ловко владел ножом, а Кондоруми отличался бычьей силой, так что приходилось молчать. И вот шли мимо бедные путники, пролетали кондоры, дул ветер, текло время, а разбойники все ждали случая, и казалось, он никогда им не представится. Как вдруг однажды под вечер Киспе проворчал:

– Глядите…

Вдалеке, на извилистой тропке, появился тощий всадник с двумя огромными котомками, перекинутыми через седло.

– Вроде Волшебник, – сказал Белый.

– Он самый, – подтвердил Кондоруми.

Они вскочили на коней и понеслись ему навстречу. Это и впрямь был Волшебник. Завидев их, он придержал клячу.

– Привет, Волшебник! – весело сказал Доротео, а товарищи его тем временем встали по обе стороны торговца. – Мы тебя давно ждем, а ты все не едешь…

– Кто вы такие? Что вам нужно? – забеспокоился торговец, хотя ружья в руках незнакомцев подсказывали ему ответ.

– Дикарь поручает тебе кое-что продать. Мы – его люди.

Волшебник приободрился. Быть может, общинники не обратили особого внимания на его предательство. Быть может, Дикарь их убедил, ведь он Дикарю нужен… Волшебник и вправду перепродавал награбленное добро. Вести о гибели Иньигеса и об исчезновении надсмотрщика, заподозренного в наушничестве, испугали его и, на случай если разбойники знают о его делах с Аменабаром, он подался на север. Однако вроде бы дело не так плохо.

– Ладно, я все сделаю, – сказал Волшебник.

– Давай, давай, – подбодрил Доротео, но приветливость его как-то не вязалась с явной враждебностью Кондоруми и брезгливой насмешливостью Белого. Тут Киспе злобно рассмеялся, и Волшебник понял, что окружен бандитами. Птичьи глазки искательно заметались, но, увидев неумолимые лица, он потянулся было за револьвером. Однако Кондоруми перехватил его руку, а Белый вырвал револьвер из кобуры. Потом Кондоруми столкнул его с лошади, и тощий торговец шлепнулся на землю. Перепуганная лошадь отскочила в сторону и остановилась, тревожно прядая ушами. Волшебник встал и решил поразить своих противников храбростью.

– Эх вы, трусы! – крикнул он. – Будем драться один на один! Кто хочет?

Он скинул пончо с плеча, но Доротео Киспе, вплотную подогнав к нему лошадь, стегнул его поводьями по спине.

– Трусы? А ты не трус? Ходил к нам, как друг, все разнюхал и донес помещику! Мы все знаем, ты нас предал…

Волшебник взглянул па землю, но ни в траве, ни на тропке не было камней.

– Прикончить его? – спросил Белый, берясь за карабин.

– Нет, он быстрой смерти не заслужил. Эй, пошевеливайся! – крикнул Киспе, приставив к спине Волшебника дуло карабина, и приказал Кондоруми: – Возьми-ка его лошадь.