Текст книги "В большом чуждом мире"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

Снова завыл ветер, но в пещеру не проникал.

– А Валенсио?

Однорукий стал рассказывать, и рассказывал долго. Когда Валенсио к ним пришел, все говорили: «Или он злодей из злодеев, или тихий ягненочек». Ни то, ни другое не оправдалось. Ему дали есть, и он ел до упаду, а потом ему надоели расспросы и он вышел из пещеры погулять. К ночи он вернулся и лег у входа. Дикарь наутро предложил ему стеречь лошадей, он согласился. Скоро он выучился седлать их и ездить верхом, и даже ездил без седла по кручам, к удивленью всех, кто считал его дураком. Как-то один из шайки хотел его побить, по Дикарь вступился. С той поры он очень предан Дикарю. Однажды все уехали, а они остались, как сейчас. Не тут, правда, в другой пещере, лиг за двадцать. Однорукий сказал: «Смотри, чтобы кто чужой не явился». И объяснил, какого цвета у кого форма. А Валенсио спросил: «Это надсмотрщики?» Он думал, злые люди – это только надсмотрщики в поместьях. Однорукий спорить не стал. Потом явились жандармы, и Валенсио, пробравшись между скал, подошел к ним совсем близко, метнул камень и попал одному в голову. Тот упал, конь, на котором ехал второй жандарм, испугался и свалил седока. Валенсио кинулся к нему, занес нож, а Однорукий как крикнет: «Валенсио!» Тут жандарм выронил винтовку. Так Валенсио и стоял над ним с ножом, пока не подошел Однорукий и не сказал, что надо его связать и отнести в пещеру, а там Дикарь распорядится. Так они и сделали. Похоронили первого жандарма, ему камнем проломило череп, и взяли двух прекрасных коней и две винтовки. Пленный сказал, что их послали поразведать насчет бандитов, чтобы потом выслать целый отряд. Вскоре пришел Дикарь. «Вы нас не щадили, говорит, и мы вас не пощадим». Жандарм стал его просить: «Не убивайте, у меня жена и четверо детей. Что хотите сделаю, только не убивайте». Тогда Дикарь сказал* «Ладно, давай иначе. Возвращайся в город и, когда соберутся на нас идти, сообщи такой-то, она держит кабачок на окраине. Обманешь – посчитаемся…» Жандарм ушел, и скоро стало ясно, что он поручение выполнил. А Дикарь обратил на Валенсио внимание. «Добыл винтовку, – распорядился он, – учись стрелять». Он и научился. Все радовались, что новенькому везет, кроме того, кто хотел когда-то его побить. Они все больше враждовали и наконец совсем рассорились. Дикарь ссор не любил и послал их обоих за конями. Они пошли, но взяли с собой ножи. Вернулся Валенсио один. И еще раз он дрался, и тоже победил, и с тех пор его все уважают. Он очень смелый, особенно в нападении, а отступать не всегда умеет, так что Дикарь его редко берет с собой. Когда надо идти против жандармов (он их зовет надсмотрщиками), равных ему почти что и нет.

Касьяна слушала немудреный рассказ с восхищением и удивлением. Неужели ее брат на все это способен? Она подозревала кое-что, когда Дикарь говорил о нем, но лишь теперь поняла как следует его нынешнюю жизнь.

– Уже разжигает, наверное, – заметил Однорукий. – Хоть бы ветер ему не помешал… Пока огонь не разгорится, ветер тушит его.

Было так же темно, как накануне, и ветер дул с такой же силой. В пещеру он не проникал, напротив входа были скалы, но выл всю ночь напролет.

– Поедим, донья Касьянита?

– Поедим.

Однорукий натушил картошки, чтобы не кормить одним супом и свининой. После ужина он посоветовал:

– Поспите, спать надо в сутки два раза, а то не отдохнешь…

Касьяна свернулась на своем ложе. За костром никто не следил, и скоро поленья догорели, только угли еще светились. Однорукий устроил получше свою постель и растянулся. Касьяне стало страшно. А что, как этот отвратный злодей обидит ее? Но минуты шли, а Однорукий не двигался. Она успокоилась, и сон мало-помалу сморил ее. Однорукий же тем временем думал о ней или, вернее, желал ее. В слабом свете догорающих угольев он видел очертания ее тела, крутой изгиб бедра, широкую спину, густые волосы. Касьяна спала на боку, лицом к стене. Она ровно дышала, и, думая о том, что женщина уже спит, он еще сильнее желал ее. А как же быть с Валенсио? Как быть с Дикарем? Они его убьют, или ему придется их убить, а он калека, может с ними и не сладить. Револьвера у него нет, нож – дело неверное. Да и она волей не поддастся, она ведь любит Дикаря и придется брать ее силой. Она крепкая, сразу видно, одной рукой ее не свяжешь… Плохо калеке. Можно бы пригрозить смертью, но она скажет тем двоим. Желание мучило его, красным пламенем прожигало тело, и он ворочался с боку на бок. Она спала, не слыша его беззвучного зова, а он ненавидел ее и желал. Калеке не взять женщину силой и не испытать тою счастья, в котором всякий мужчина– и победитель и побежденный. Если б он умел об этом сказать… Если б она поняла… Да нет, все равно отказалась бы и стала бы звать Валенсио. Дикарь людей не мучает, но тут бы не вытерпел. Несдобровать человеку, который изнасиловал его жену. Дикарь сам говорил, что не держит ее здесь, чтобы не отличаться от других, и раз в месяц, а то и дважды отпускал их в деревни, к женщинам. Однорукий с ними не ходил, у него женщины не было, кому нужен калека? Здоровых хватает. Касьяна тем временем спала, и он хотел, чтобы она проснулась под его рукою. О брате ее и муже он думал все меньше и все больше – о ее теле и об этом жадном, неусыпном, жгучем пламени плоти. Если она воспротивится, придется ее припугнуть. Он вынул нож и пополз к ней. Время остановилось. Но в эту долгую минуту что-то прогремело там, внизу, и эхом отдалось в пещере. Наверное, Валенсио ненароком столкнул какой-нибудь камень. Значит, он идет сюда… И тут Однорукий так ясно увидел оскорбленных мстителей, что прежние мысли отступили, и он снова подумал, не погибнет ли он ни за что ни про что, если с ней не сладит. Тогда, внезапно решившись, он вышел из пещеры. Ветер налетел на него, охлаждая тело, и он понял, что спасся от большой беды.

Вскоре вернулся Валенсио.

– Что ты тут ходишь? – удивился он.

– Камень покатился, и я подумал, не случилось ли с тобой чего.

– Нет, не случилось.

И оба вошли в пещеру, за ними вбежал пес.

Весь следующий день они прождали Дикаря. Воспользовавшись правами, которые ей давало положение жены вожака, Касьяна осмотрела мужнины вещи и принялась чинить рубахи и пришивать к ним пуговицы. Иголку она всегда втыкала в тулью шляпы, а нитку нашла здесь. Вещей было немного – кроме того, что она разглядела в первое утро, тут лежали еще два-три тюка, покрытые одеялами, и стоял обитый кожей сундук, показавшийся ей полным таинственных сокровищ.

– Денег там нет, – сказал Валенсио.

А Однорукий пояснил:

– Денежки, донья Касьянита, мы держим там, где не стащат.

Настала ночь, а Дикаря все не было. Они допоздна жгли костер, но даже вдалеке не слышно было стука копыт. Пес тщетно нюхал воздух, по наущенью Валенсио. Касьяна сокрушалась и сказала снова, что община в беде, а Дикарь велел ей прийти, если так случится.

– Хоть бы он вернулся! – воскликнул Однорукий.

Костер все горел, они решили его потушить, но Касьяна попросила подождать еще немного. Около полуночи пес забеспокоился, залаял, и вскоре зацокали копыта, раздались шаги, ржанье и голоса. Сердце у Касьяны часто забилось. Валенсио и Однорукий вышли навстречу главарю, и он, услышав о гостье, в мгновенье одолел крутой склон.

– Касьяна!

Они обнялись. Он спросил о Руми, и она рассказала все, что было ей известно.

– Два дня прошло… сегодняшний, вчерашний… значит, завтра явятся.

– Да.

– Завтра четырнадцатое.

– Так и сказали, четырнадцатого…

– Сопротивляться хотят? А Доротео…

– Я ушла, они еще спорили. Доротео, и Херонимо, и другие говорили, что не надо сдаваться, и хотели тебя позвать…

Дикарь пошел к своим и стал отдавать приказания. Касьяна не слышала слов, но слышала голос, властный и четкий голос, выделявший вожака из всех.

Потом он вернулся вместе с Валенсио.

– Касьяна, мы выйдем затемно. Коням надо отдохнуть и поесть. Мы ведь ехали целый день и полночи. Коней у нас мало, заменять будем только самых слабых…

Дикарь открыл сундук и стал вынимать ружья и патроны. Он стоял перед ней, весь в черном, не отдохнувший после долгого пути и снова готовый отправиться в путь.

– Надо сменить ружья, не все годятся, и патронов мало.

Он громко позвал Однорукого и сказал ему:

– Хочешь идти? Стрелять ты не можешь, бери мачете на случай атаки.

– Хорошо.

– Тогда седлай коня. А что народ говорит?

– Все готовы, а говорят что пуля дело мужское, не бабье…

– Да, поиграем мы с надсмотрщиками и с жандармами… Подложи-ка дровишек в костер… сам понимаешь…

Дикарь и Валенсио пересмотрели все ружья и прислонили их к стене. Потом Дикарь отсчитал каждому по сотне патронов. У этой затерянной в горах шайки были и винчестеры, и маузеры, и простые двустволки.

Дикарь вынул из тюка новенькие туфли, вручил их Касьяне и пошел туда, где ржали кони и перекликались люди. Касьяна примерила туфли, полюбовалась, как красиво они блестят в свете костра, а глупый брат ее не сказал ни слова. И впрямь глупый, смотрит не на туфли, а на подпруги какие-то. До нее доносился властный голос мужа. Вдруг все стихло, словно людей околдовало рождение дня, и скалы засверкали в первых лучах солнца. Дикарь что-то крикнул, и Валенсио, взяв ружья, шагнул навстречу свету. Потом Однорукий с Дикарем вернулись и принесли два седла; с ними пришли другие люди и стали рассовывать патроны по карманам. Все они показались Касьяне очень страшными. Наконец Дикарь сказал:

– Пошли.

Ему пришлось вести Касьяну за руку по каменистой тропе, потому что она не привыкла к туфлям и все время оступалась.

Дикарь вскочил па своего черного коня и посадил перед собой жену. Сели на коней и остальные. Вместе они казались еще страшней.

Рябой Дикарь, весь в шрамах, с бельмом на глазу был куда приятней с виду, чем эти люди со злыми и невеселыми лицами. Глаза у них были мутные, а глубокие складки у губ говорили об отчаянии и жестокости. Все они были с ружьями и все в пончо, кроме Однорукого, который сиял пончо, повод взял в зубы и размахивал огромным мачете – хоть сейчас в бой. Ветер играл пустым рукавом его рубахи.

– Валенсио, – приказал Дикарь, – дай по глотку.

Не слезая с коня, Валенсио вынул из переметной сумы две бутылки агуардьенте и пустил их по рукам. Потом бутылки швырнули о камни, и они разлетелись на тысячу осколков.

– Готовы? – спросил властный голос!

– Готовы, – ответили все.

Первым ехал Валенсио, вторым – Дикарь, за ними – двадцать мрачных и решительных людей. Солнце пекло им спины, а перед ними темнели утесы и желтела пожухлая трава.

– Я одного не понимаю, – говорил Дикарь Касьяне прямо в ухо, поддерживая ее за талию, – конь скакал быстрой рысью по неровной тропе, – почему суд так сразу и кончился? У нас есть один, мы его зовем «Адвокатом», он три раза сидел в тюрьме, четыре года был на каторге, законы знает. Мы с ним ночью говорили. Можно было подать жалобу…

Касьяна в таких делах не разбиралась и сказала, чтобы отвлечь Дикаря:

– Трудно мне было сюда идти. Устала очень, и голова кружилась.

– Кружилась голова?

– Да.

– А раньше у тебя так бывало?

– Нет.

– Так ты, наверное, беременна.

– Может быть…

Но Дикарь уже думал о другом. Он обернулся: усталые кони поотстали.

– Подтянись! – крикнул он. – Спешить надо! Разбойники пришпорили коней, и земля затряслась от топота копыт.

Тем временем община готовилась к исходу. Очень трудно покинуть землю, где ты родился, вырос, любил, ждал смерти и где похоронены твои бесчисленные предки.

Два дня мужчины, женщины и дети носили свой скарб на плоскогорье, возили его на конях и ослах, даже на коровах, которых вели за связанные рога.

Закат в те дни был багровый, и Наша Суро говорила, что это – к крови.

Четырнадцатого числа они в последний раз поели у родных очагов и тронулись в путь, унося последние вещи – горшки и миски, свернутые одеяла, а то и ощипанную курицу.

По дороге, которую некогда переползла змея, двигалась к каменным кручам длинная пестрая лента. Святого Исидора везли на осле, он лежал навзничь и глядел в небо, а на другом осле везли знаменитый колокол. Когда его снимали, он упал, и раздался похоронный звон. Шествие было странное, невеселое, и люди то и дело оглядывались на родные дома. А те словно звали их назад, и ограды их звали, и открытая часовня, и школьные стены, еще не увенчанные крышей. Все звало их: и жнивье на обоих полях, и холм Пеанья, и луга, и канава с чистой водой, и пустые улицы, и широкая площадь, и тень эвкалиптов. У всех остались воспоминания, у всех было что-нибудь связано или со стеной, или с лугом, или с деревом. Позади лежала целая жизнь, привычная, как земля, от которой неотторжимо прошлое, ибо человека трудно отделить от земли. А теперь на новой земле, каменистой и неприглядной, надо было начинать новую жизнь! Разум как-то примирился с этим, но сердце не могло избыть тяжкой печали исхода.

Женщины едва сдерживали слезы, мужчины – ярость. Дети плохо понимали, что происходит, но, глядя на площадь, где они весело играли, горько плакали.

Деревня опустела, лишь в тени эвкалиптов еще стояли пять всадников – алькальд и рехидоры. Они видели, как печальны пустые дома и поля, где не осталось ни людей, ни животных. Казалось, земля вымерла. Деревня, добрая деревня медленно и мучительно переезжала в горы. Ее срубили, словно большое дерево.

Уже был день, когда последние общинники затерялись среди утесов горы Руми, а вскоре на склоне показался помещик со своими подручными.

Дон Альваро вступил в селение. По одну его руку ехал супрефект, по другую – судья, сзади – сын помещика и Иньигес, а за ними, к удивлению общинников, сам Бисмарк Руис с надсмотрщиками и жандармами. Кони шли рысью, всадники гордо, но опасливо глядели по сторонам.

Алькальд и рехидоры двинулись к ним. На середине площади они остановились. Дон Альваро крикнул:

– Почему со мной не здороваетесь, невежи индейские?

Помещик отличался особой храбростью, когда за его спиной были вооруженные люди.

– Знаем, знаем, что сбежали, землю обрабатывать не желаете! Лентяи, кретины, бездельники! Давайте, сеньор судья, покончим с этим делом, а то у меня кровь кипит…

Тут на площадь во всем своем величии галопом ворвался Сенобио Гарсиа с карабином в руке. За ним скакали еще двое, тоже с карабинами. Как высокое должностное лицо, он явился проследить за передачей земель. Первым он приветствовал дона Альваро, но тот был на него в обиде, – ведь он заверял, что общинники не уйдут. Судья и супрефект из подхалимства тоже не ответили. В отместку Гарсиа поздоровался с общинниками, но и они не ответили ему. Иньигес, Руис и надсмотрщики сдерживали смех.

– Начинайте, сеньор судья, – сказал дон Альваро.

Судья торжественно и по возможности ясно (он охрип в дороге) стал читать длинное и путаное решение. Бисмарк Руис пристроился поближе к общинникам и внимательно следил за тем, все ли точно, о чем и сообщал алькальду весьма доверительно. Сине-зеленое кольцо жандармов и серое кольцо надсмотрщиков окружали власть имущих.

Все стало походить на фарс, когда дону Альваро пришлось спешиться и покататься по земле в знак того, что она к нему переходит. Он проделал это с важным видом, потом поднялся, отряхивая пыль с белого костюма.

Бисмарк Руис расписался за общинников, и они поскакали рысью в сторону Янаньяуи. Сенобио Гарсиа и его люди не знали, как себя вести, и понуро удалились.

– Кончили наконец! – воскликнул дон Альваро и протянул руку своему защитнику, доблестному Иньиге-су, по праву заслужившему лавры.

Потом, оставив позади уже исполнивших свое дело судью и супрефекта, он с Иньигесом выехал из деревни.

– Видите, – сказал он, указывая на горы, возвышавшиеся за рекою Окрос. – Разве могут какие-то людишки встать на пути горной промышленности? У нее ведь такое будущее!

– Огромное, поистине огромное! – подхватил Иньигес.

– Вот я и говорю, что мне нужны руки. Индейцев в соседнем поместье много, и хозяева, эти Меркадо, мне их продадут. Ваши общиннички сыграли со мной плохую шутку, но мы их еще образумим… Друг мой, я буду могуч, я буду сенатором, а сейчас я хочу продвинуть Оскара, чтобы вбить, так сказать, клин. Он уже себя показал. Это ведь он обезвредил Руиса и прочих писаришек, даже Хасинто Прието, которого я считал человеком серьезным, но он оказался дурак дураком. Как по-вашему, годится Оскар в депутаты? Он и выпить умеет, и побеседовать, и речь сказать…

– Чрезвычайно даровит! – снова подхватил Иньигес.

Тем временем Дикарь миновал Вершину; взглянув на Янаньяуи, он понял, что все сложилось иначе. Беспорядочная толпа индейцев двигалась по плоскогорью. Доротео и еще несколько человек, увидев всадников, закричали: «Едут!» – и побежали к ним. Дикарь спустил Касьяну на землю и велел ей идти к Пауле, а сам сразу же заговорил с Доротео. Разговор был недолгим.

– Едем! Может, землю еще не передали!

– Едем!

К отряду Дикаря присоединились Доротео Киспе, Херонимо Кауа, Артемио Чауки и еще десять человек, все с мачете и с пращами, и Порфирио Медрано с ружьем. Они пересекли плоскогорье, и, когда двигались по кручам, освещенные сзади солнцем, вид у них был поистине грозный – никто не узнал бы растерянных и обреченных людей, какими они только что были. Дикарь укорял себя, что, заботясь лишь о своих, не захватил лишних ружей, и думал о том, что он, в сущности, идет восстанавливать закон. Увидев Росендо и рехидоров, он остановился, всадники окружили его.

– Едем, едем! – закричал Однорукий, и все поскакали навстречу алькальду по крутой, каменистой тропе.

Внизу жандармы и надсмотрщики разбрелись по площади. Дикарь остановился перед Росендо, и лишь тогда кто-то поднял тревогу и все вскочили на коней. Привлеченные шумом, дон Альваро с Р1ньигесом поспешили покинуть пригорок. Высоко над ними на фоне неба вырисовывались силуэты алькальда и Дикаря.

– Мы уже отдали землю, – говорил Росендо, – Бисмарк Руис за нас расписался.

– Да он вас предал, пес поганый! Наш Адвокат говорит, вы жалобу могли подать.

На скалах собралась вся община.

– Они нас всех перебьют, – сказал Росендо, – а индейцев и так слишком много зря убивали…

– Нет, Росендо, не зря. Кровь призывает кровь, а нож поражает порою того, кто плохо его держит…

– Может, оно и так, но сейчас ты мне дело не порти. Вся община решила уйти, я только выполняю…

Однорукий держал мачете наготове, и конь его плясал над кручей.

– Едем! Едем! – кричал разбойник, опьяненный собственной удалью.

– Эй, потише! – приказал Дикарь.

– Ты скажешь, я трус, – продолжал Росендо. – Иногда труднее сдержать удар, чем нанести…

– Нет, вы правы, я против вашей воли драться не буду. Не могу я их изгонять, если вы не хотите. Что скажете, рехидоры?

– Мы как Росендо, – отвечал за всех Гойо Аука.

Надсмотрщики и жандармы построились вдоль главной улицы. Дон Альваро с сыном и Иньигесом стояли за эвкалиптами. Бисмарк Руис и судья спрятались в часовне. Супрефект и лейтенант жандармов смотрели в бинокль с середины площади и видели черное пятнышко – силуэт Дикаря.

– Пускай немного спустятся, – сказал лейтенант. – Сейчас они слишком высоко. В скалах разбегутся.

Жандармы увидели, что, беседуя с Росендо, Дикарь взмахнул рукой. Вроде бы отряд нападать не собирался и даже уходил.

И впрямь Дикарь закончил беседу:

– Пошли обратно, чтоб они не подумали, будто мы на них нападаем…

Они повернули назад и стали неохотно подниматься в гору. Однорукий еще кричал, что будет драться до последнего. Кто-то засмеялся.

Вниз по тропинке плача бежала женщина. Поравнявшись с Росендо, она сказала:

– Тайта Росендо! Где Мардокео? Я думала, он с тобой, а его нет. Он вчера весь день коку жевал и такой был тихий, задумчивый. Вот я и боюсь. Где он? Ты его не видел? Никто его не видел?

Она обвела всех взглядом, ища Мардокео. На глаза ее вновь навернулись слезы, а темное лицо скорчилось в горькой гримасе. Внезапное подозрение зародилось у мужчин, и они обернулись. Аменабар со своими людьми тоже отходил, явно не желая навязывать бой. Мардокео нигде не было видно. Вдруг Антонио Уилька сказал:

– Вон он.

Темная фигура притаилась за одной из скал, окаймляющих путь к ручью. Дорога в этом месте была довольно узкой, и власти ехали гуськом – во главе супрефект с жандармами, потом дон Альваро с двумя телохранителями, Иньигесом и всеми остальными. Они и не подозревали, что к скале прижался человек. Общинники же поняли замысел Мардокео: прямо перед ним был огромный валун. Жена принялась тоскливо и отчаянно звать:

– Мардокео! Мардокео!

– «Эээ-ооо, эээ-ооо», – вторили горы. Отряд Аменабара продвигался вперед. Помещик говорил своему защитнику:

– Теперь-то вы видите, как слабы эти индейцы?

– Да и разбойники тоже. Поняли, что дело серьезное, и сразу на попятную.

– Вы только послушайте, как шумят… Наверное, нас с грязью мешают! Язык – оружие трусов.

– Вот именно, сеньор.

Супрефект и жандармы перешли ручей; за ними следовали два надсмотрщика. Камни перекатывались под конскими копытами. Помещик и стряпчий уже были в нескольких шагах от скалы. «Эээ-ооо, эээ-ооо!» Темная фигура зашевелилась. Сильный рывок, и огромный валун покатился вниз. Череп Ииьигеса хрустнул, а валун, отскочив в сторону, упал на дорогу. Конвой замер в ужасе. Стряпчий медленно сползал с коня. Бездыханный, он свалился прямо у скалы; из проломленного черепа хлестала кровь. Супрефект и жандармы, услышав крик, повернули назад. Тем временем надсмотрщик ловил обезумевшую лошадь Иньигеса, а дои Альваро с трудом усмирил свою. «Эээ-ооо… Эээ-ооо…» Мардокео на какую-то минуту замер, потом бросился вверх по склону.

– Его убили камнем! – сказал кто-то из жандармов.

Супрефект приказал лезть вверх. Теперь всем был виден Мардокео. Загремели выстрелы; индеец, петляя между острыми выступами и кустами, бежал, как бы играя с пулями, – ни одна не могла достать его. Вдруг он упал. Стрельба не утихала. Ему удалось подняться, шагнуть раза два. Он сильно хромал, – видно, повредил ногу. Доротео Киспе и разбойники зашумели.

– Никто ни с места! – крикнул Дикарь.

– Ни с места, – повторил Росендо.

С одной из лошадей жандармы сняли треногу для пулемета, и теперь уже совсем другое оружие прочесывало скалы. Мардокео упал. Пули визжа вздымали фонтанчики пыли и вонзались в мертвое тело. Однорукий, не слушаясь приказа, галопом поскакал обратно. Ругательства то и дело срывались с его губ. Никто бы не поверил, что это тот самый калека, который всегда тихо сидел у костра. Пустой рукав вился по ветру, словно сигналя. Пулемет к этому времени умолк. Аменабар подумал было, что всадник послан парламентером. Но Однорукий, доскакав до главной улицы, дико закричал, зажал повод зубами и выхватил из-за пояса мачете. Пулемет повернулся к нему.

– Огонь! – приказал лейтенант. Пулеметная очередь скосила и лошадь и всадника. Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь рыданиями жены Мардокео.

Жандармы снова построились. Тело Иньигеса ничком положили на коня. Когда, вступая в предгорья Анд, лента всадников исчезла из виду, общинники и отряд Васкеса спустились подобрать убитых.

IX. Буря

Вокруг плоскогорья Янаньяуи вздымались в небо утесы, подобные грозным кулакам, несокрушимым бастионам или сторожевым башням. Иные из них походили на людей, растения, животных и были жалобно искривлены или тверды той твердостью, которая что-то скрывает в своем глубоком безмолвии. Пониже, на склонах гор, усеянных камнями и галькой, росла свистящая на ветру трава ичу и какие-то темно-зеленые кустики. Поближе к горам, со стороны Мунчи, блестело темным зеркалом озеро Янаньяуи, что означает «черный глаз». Оно было широкое и глубокое, а у самых гор поросло густым тростником, где жили дикие утки и лысухи. Как мы уже говорили, гора Руми расступилась здесь и образовала ущелье. С другой стороны, где плоскогорье чуть-чуть повыше, сохранились развалины каменных домов, и ветер, упорно свистевший в разрушенных стенах, вторил тихому плачу давно умерших жителей. Проникал ветер с юга, огибая Вершину, у подножья которой ютились горы поменьше, окаймлявшие плоскогорье до пика Руми. Между озером и развалинами тянулась долина, поросшая травой и тростником. Летом она высыхала, а зимой ее заливала вода, не вмещавшаяся в озеро, и сеять там было нельзя. Когда-то давно местный алькальд хотел отвести часть воды, но люди стали поговаривать, что из озера выходит косматая женщина с тростником в волосах и грозит бедой, ибо озеро заколдовано. Еще говорили, что золотая утка с золотыми утятами появляется на берегу, но в руки не дается и увлекает жадных за собой. Кроме того, озеро мычало. Словом, оно несомненно было заколдовано. В разрушенном селении бродили неприкаянные души и даже сам Чачо – злой дух, живущий среди камней, маленький уродец, похожий лицом на сморщенную картофелину. Он высасывает из человека все тепло, вдувает холод, и от этого на заднем месте вспухает страшный нарыв.

Мы же скажем, что развалины были порождением королевского указа, изданного в 1551 году и повелевшего индейцам, жившим в горах, спуститься в долины, где они доступней для сборщиков налога. Индейцы эти выращивали картошку и гречиху, а лама и викунья, обитательницы плоскогорий, снабжали их шерстью и мясом и были им вьючным скотом. Конечно, прежде, до испанцев, народ и сам селился внизу, где потеплее, – именно там и приучились сажать маис и коку. Быть может, бывшие жители Янаньяуи и основали потом селение Руми, а быть может, оно всегда там было, индейцы эти ушли куда-нибудь еще. Вторая гипотеза вероятней, – ведь жители гор в испанской неволе не смогли бы сохранить общинный строй.

Спустившись с гор, индейцы изменили во многом свою жизнь. В нее вошли пшеница и лошадь, осел и корова, и на севере Перу, где больше всего климатических зон, индейцы снова полюбили теплый климат, хотя поднимались в горы, чтобы вырастить картофель. Пшеница и маис гибнут в холодной пуне, а лошади, коровы и ослы там хиреют из-за того же холода и еще потому, что сено из ичу совсем не питательно. В общем, наши общинники попали в неприютный край, к тому же – обремененный древними тайнами.

Они поселились на склонах Руми, а скот пустили в пампу. Наша Суро, не побоявшись Чачо, а вернее – с ним столковавшись, заняла один из самых целых домов старого селения. Если вас это интересует, скажем, что дела ее шли плохо. Общинники убедились в том, что колдовство ее не действует. Лечить болезни травами всякий сумеет, а вот попробуй-ка загубить помещика! Наша нагнетала тайну, она ведь правильно предсказала кровопролитие, но народ ей не верил. Общая беда – злой помещик– была важнее всего, а Наша с ней не справилась, и доверие к ней рушилось, как камни дома, где она нашла приют. О ней не совсем забыли, и кое-кто еще надеялся, что с помощью Чачо она обретет былую силу. Но раньше крышу прежде всего покрыли бы ей, теперь же никто с этим не спешил. Люди строили себе дома, а ее жилище стояло не защищенным от дождя и, что хуже, от нескромных взоров. Она не могла совершать тайных обрядов, и загадочный сверток, который она сама принесла из Руми, дожидался лучших времен в пыльном углу.

Новые дома поднимались на склонах. Камня и соломы тут было много, но дерева на стропила почти не было, и приходилось таскать бревна на спине – волы не прошли бы по круче из ущелья Руми и других дальних ущелий, где росла ольха. Люди, тащившие по уступам бревна и балки, походили на муравьев. Они надеялись когда-нибудь построить жилища получше, а сейчас надо было хоть как-нибудь укрыться от наступающей зимы. Время шло, начиналась пора дождей…

Индеец со свойственным ему упорством снова смирил непокорную природу. В пустынной пампе, среди скал, под ударами ветра возникали дома – неуклюжие, невысокие, но крепкие.

Общинники принялись обрабатывать лучшие земли. Клементе Яку выбирал их там, где поменьше камней, и все же плуг то и дело натыкался на камень, и лемехи, выкованные Эваристо или самим Хасинто Прието, еще томившимся в тюрьме, быстро тупились. Но все надеялись, что картофель тут будет расти, и в должное время склон, идущий прямо от домов, оденется зеленью. Гречиху собирались сеять немного подальше, там, где побольше земли, и радовались, предвкушая, как она зацветет лиловым цветом. Еще думали посеять ячмень, ольюко^[30], словом – все, что приживется. Картофельные семена у общины были, картошку и раньше выращивали на склонах, над пшеничным полем. За другими семенами отправились в разные селения. Пахота уже началась, скоро сеять. Снова налаживалась жизнь…

И само плоскогорье, и его окрестности были краем ветров и туманов. Туман поднимался каждое утро от озера и от реки Окрос; густой и мокрый, он стлался по всей равнине, по склонам гор, рассеиваясь медленно и неохотно. Совсем исчезал он, когда являлся угрюмый порывистый ветер, который дул весь день, а то и всю ночь. Казалось, ветер в сговоре с туманом или потакает ему, хотя иногда, рассердившись, он спозаранку рвал туман о скалы, яростно теребил его и вытеснял из всех ложбинок, гоня к горным вершинам. Туман бежал по небу, как обезумевшее стадо, но потом снова набирался сил и крепнул, нависая грозой.

Все это заметил Росендо однажды утром, когда завтракал, как обычно, похлебкой и жареными бобами, прислонившись к шероховатой стене своего нового жилища. Вдруг он снова увидел Свечку, маленького внука и Ансельмо, которых не замечал в последнее время. Впервые за много дней радость поднялась в его сердце, простодушно и весело, как молодое растение. Он смотрел на посевы, видневшиеся на черной каменистой земле, и верил, что они не погибнут. Разрастались и два скотных двора – овчарня и коровник, приклеившись стенами к отвесным скалам. Дел было много. Пастухам, особенно Иносенсио, приходилось сражаться с коровами и лошадьми, которых тянуло на старые пастбища, стеречь и удерживать их, пока они не привыкнут к новой траве и холоду. Общинники знали, что надсмотрщик Рамон Брисеньо следит, чтобы на прежние пастбища не пускали скот, не принадлежащий поместью.

Луна побелела, округлилась, как-то ночью обнажилось облачное небо и ровный свет упал на землю. Этого и ожидал Росендо, чтобы подняться на гору, принести подношения духу Руми, погадать на коке и спросить о грядущей судьбе.

И вот он полез по склону, взвалив на плечи суму с кокой, черными лепешками и флягой чичи, сбереженной со времен молотьбы. За последние дни Росендо снова обрел любовь и уважение общинников. Его мудрость и осторожность оценили по достоинству. Печальный конец Мардокео и Однорукого охладил самых воинственных его противников. Эти двое стали последними на старом кладбище. Росендо шел в гору с трудом, он чувствовал себя очень старым, ведь никогда раньше он так не уставал. Алькальд остановился отдохнуть у подножия остроконечного пика и снова полез дальше. И по мере того, как он взбирался, по обе стороны вырастали горы, ветер становился все злее и ему приходилось руками цепляться за уступы и трещины. Наконец он поднялся очень высоко, до расщелины, и остановился, хотя синеватые скалы поднимались и выше. Здесь он огляделся. Вдали под луной высились его старые друзья – седой и мудрый Урпильяу; Уильок, похожий на профиль индейца; Пума, которая никак не решалась наброситься на заснеженного неуклюжего Суни; воинственная Уарка и Мамай, белеющий редкой травой. А за ними и перед ними лежала нерасчленимая масса камней и утесов, которые как будто прислушивались к голосам старших. Ночью, при свете луны, главные вершины, сохраняя каждая свой нрав, держали совет, ибо они ведали тайны жизни. Руми возвещал отсюда свою неумолимую правду, а над ним, в небе, шествовала полная луна и блестели ясные звезды. Росендо чувствовал себя и могучим и ничтожным, поднявшимся до вселенских высот, и крохотным, как камешек. Встав на колени, он принес в жертву духу тайты Руми черные лепешки, коку и немного чичи. Потом он сел на корточки, сам выпил чичи и скатал большой шарик коки. Ветер стал утихать и наконец застыл в густой и звонкой тишине, осязаемой на ощупь, словно камень. Величественные вершины размышляли и беседовали, а внизу лежал маленький мир. Желтеющее жнивье окаймляло селение с одной стороны, зеркало Янаньяуи – с другой… Не Мунча ли там, подальше? А вон те пятна – не сжатые ли поля Руми? Чернели провалы ручьев и ущелий, несших вниз журчащий поток воды, надоенной горными вершинами из облаков. Кока действовала слабо. Чтобы размягчить шарик, Росендо подложил извести, которую выковыривал влажной проволокой из небольшой тыквенной бутылочки. Но кока все равно горчила, или, скорее, была пресновата – в ней не было той горечи, которая прямо говорит «нет», но и сладости не было. «Кока, кока, спрашивать ли его?» Кока все молчала, как ни увлажнял он ее слюной; и все же глаза его понемногу слипались, а тело ощутило легкое и спокойное довольство. Кока стала приятней, вкусней, и Росендо понял, что она нежно сказала: «Можно спрашивать». Тогда он поднялся, посмотрел на далекие, огромные вершины, потом на гордую голову Руми и громко закричал: «Тайта Руми, тайта Руми, хорошо ли нам будет здесь?» Тишина откликнулась дробью расколовшегося эха. Росендо плохо разобрал ответ и снова крикнул: «Отвечай, тайта, я принес тебе хлеба, коки и чичи». И снова глухо прокатилось неясное эхо. Что ж, и это ответ, быстрый, значит – добрый. «Отвечай, тайта Руми, хорошо ли нам будет». А может, он не хочет отвечать? Или мешают злые духи с отрогов, обращенных к Мунче? Казалось, вся громада ночи противится беседе. «Хорошо?» – настаивал Росендо. Эхо плясало, словно насмехаясь, а потом снова застывала каменная тишина. Устрашенный и встревоженный алькальд в последний раз спросил неверным голосом: «Отвечай, тайта Руми, да или нет?» Эхо поиграло вблизи и вдали, и ветер пронес над ущельями доброе слово: «Хорошо». Росендо обрадовался. «Хорошо?» – переспросил он, почти крикнув, и то же слово вырвалось из уст тайты Руми. Да, это эхо. Говорила гора, сам древний отец. И Росендо пошел вниз, высыпав остатки коки и вылив остатки чичи. Дорога показалась ему нетрудной, а в новое селение он вернулся, словно прожил в нем много лет. Прежде чем войти в свое каменное жилище, алькальд снова взглянул на Руми. Мудрый великан беседовал с мирозданием. На то он и отец – тайта Руми…