Текст книги "В большом чуждом мире"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Все чувства Хуана становятся четче и живее, он видит природу в полном свете, всю, как она есть. Дерево и земля снова внутри него, а не рядом. Вот уньико по дороге к роднику протянул к нему ветви. Рука Хуана срывает листок, зубы надкусывают, и ему кажется, что этот терпкий вкус неотъемлем от тугих, круглых листьев и крепкого извилистого ствола, о который тупится топор. И этот сын земли приносит плоды в должное время, и ярко-красные капли ягод повисают на нем. Возле родника растет пауко, его могучий красный ствол легко вздымается, чтобы раскрыться на высоте множеством ветвей, усеянных широкими красноватыми листьями. Это дерево дарит крестьянину древесину, пригодную для вил и балок, а иногда его ветви как бы нарочно изогнуты в форме сохи. Растут здесь и чиримойо, и смоковницы, и другие деревья, любящие влажные овраги. Чиримойо исполнен изящества. Мягко покачивается ствол, обтянутый бледно-лимонной корой, а ветви густо покрыты нежными ярко-зелеными листьями. Белые мясистые цветы с сильным запахом предвосхищают большой округлый плод с блестящей кожурой, скрывающей белую сладкую мякоть, в которой блещут семечки, словно черный жемчуг. У смоковницы ломкие ветви, нетрудно переломить и ее пепельный ствол, но на нежных ветвях чиримойо вырастает крупный плод, а на ломких ветвях смоковницы появляются огромные листья, заостренные и раскрытые, как ладони, и гроздья шипастых колючих коробочек, в которых темнеют блестящие косточки, окруженные белой, плотной, маслянистой мякотью. Когда пет ни свечей, ни лампы, косточки эти насаживают на щепки, и они горят красноватым пламенем, озаряя ночь бедняку. За оврагом, по полям, рассыпались арабиско с крепкими стволами и крохотными листьями, меж которых лиловеют крупные цветы, сменяющиеся прочными орешками, а ствол под ударом топора или тесла являет благородную золотистую древесину. Уаланго тянет кверху свой плоский зонтик, корчится красный узловатый можжевельник, выпускает колючки кошачий коготь, и все эти деревья выделяются из прочих, как выделялся Росендо среди общинников. На горе Уинто растут ачупалья и кактусы, победившие безводье скал, и сторожевыми шестами стоят на обоих склонах голубые агавы.

Наливаются соками растения и на земле, и в сердце Хуана Медрано. Если они никогда не вставали на вашем пути, если жизнь ваша с ними не связана, вы можете считать их чуждыми глубинной вашей сути. Но Хуан Медрано носит их в памяти с детских лет, он жил с ними вместе и снова узнал и полюбил теперь, вплетая в ткань бытия; и вот, возвращаясь в свое временное прибежище, он может там, где скопилась мягкая и черная грязь, увидеть густые заросли контойи и чамико. Контойя – прутик с прозрачными листьями, от цветов его люди чихают, а оторванный пониже листа стебель сочится белым молочком, которое мигом очистит вам желудок. Чамико – карликовое дерево. Его лиловатый ствол низко разделяется на ветви, усеянные широкими листьями, а цветы – колокольчики – отвердевают и лопаются, рассевая крохотные черные семена. Есть их нельзя – отравишься или спятишь, но в малых дозах они хороши как любовное зелье. Хуан встретился здесь со всеми знакомыми растениями, от тех, которые помогут построить жилище, до тех, что накормят и пособят в любви. Вчера был день земли, сегодня – день дерева. Хуан и Симона черпают новую силу в природе, да и малыши повеселели. Муж берет кирку и копает канаву от родника к откосу, мимо места, где поднимется дом. В десяти шагах от будущей двери хрустальный ручеек стекает по желобку из сизого листа агавы в ямку, где плавает желтая тыква. Стало быть, начинается жизнь…

Хорошо возводить дом. Строишь его и радуешься, вбивая сваю, крепя балку, связывая бревна, настилая крышу. Дом спокойно смотрит в небо, и сверкает ли оно жгучим солнцем или низвергается ливнем, здесь, на клочке земли, прочное строение выстоит перед всеми невзгодами. Хуан и Симона построили дом из самых прочных и легких материалов. Толстоствольный пауко пошел на сваи и фермы, крепкий арабиско – на опорные балки, легкая агава – на другие, полегче. Сваи уходят на два метра в землю, а фермы и балки для большей надежности перевязаны прочными и гибкими лианами. Крыша – из тростника и соломы, а стены – из расщепленной агавы. Вот и готов их дом, защита от ветра, от солнца, от дождя и колючего, бессонного блеска звезд. Конечно, человек может противостоять стихиям, когда нужно, но, в отличие от зверя, он не всегда им открыт, и дом его служит ему защитой и опорой.

Хуан Медрано, Симона и дети отдыхают в новом доме, еще наполненном лесными запахами. Вдали поют ночные птицы, и пес Водолаз, который в последние дни все спал, бегает вокруг, заливаясь звонким лаем.

Хуан Медрано упорно боролся с лесом и в конце концов покорил его. Правда, крупных деревьев было немного, зато малые росли сплошной массой, а поле нужно было разбивать большое, он рассчитывал именно на большое поле. Закончив рубку леса, Хуан отделил стволы и крупные ветви, которые пойдут на изгородь, а остальные сволок в кучи и поджег. Огромные ночные костры осветили Сольму, и Медрано радовался, как радуются те, кто способен по-своему окрасить жизнь. Справедливости ради отметим, что горный лес не гнетет, как сельва, в которую попал Аугусто Маки. Сельва тягостна, она помрачает разум, а лесистые горы умеренного климата скорее бодрят.

Хуан поставил изгородь и стал дожидаться ноября, который уже приближался. А когда он подошел и выпали обильные дожди, Хуан вспахал и засеял свое поле. Хозяин, дон Рикардо, дал ему упряжку быков и семена, как выделил раньше инструменты и съестные припасы. На половине поля выросла пшеница, на другой половине – маис. Симона ходила за быками, разбрасывая семена. Четверо крестьян (а с Водолазом – пятеро) были очень довольны. Дожди все шли, и земля покрывалась густой порослью. Как и там, в Руми, земля здесь была на славу.

Однажды под вечер в Сольму пришла женщина, назвалась Ритой и попросилась переночевать. Отказывать ей не было причин, она переночевала, а на другой день не ушла и стала помогать Симоне по хозяйству. Она сказала, что жила у одной своей кумы, поссорилась с ней и осталась без крова.

Нет, она не приживалка, она прядет и ткет, а плату берет зерном. У нее есть постоянные заказчики и кой-какая птица. Переглянувшись с мужем, Симона предложила ей остаться. Рита ушла, а через два дня вернулась, погоняя мула, груженного курами и зерном. Она стали их первым здешним другом, подарила Эльвире блестящий глиняный горшочек, а Поли – шляпу своего умершего сына.

Хлеб поднялся, и Хуану Медрано пора было приступать к жатве. С еще большей любовью вспоминал он доброго старого Росендо. Пропалывать почти нс пришлось, потому что, как известно, на новых полях сорной травы очень мало. Иногда чья-нибудь корова ломала изгородь и приходилось ее чинить. Все остальное делала сама земля. Хуан отдыхал, выстругивая тарелки и ложки.

Рита ходила в пампу, за Тамбо, где жило много колонов, и приносила шерсть или готовую пряжу. Когда работы был избыток, она делилась ею с Симоной. Однажды Рита сообщила, что в селении кто-то умер, и предложила туда пойти. Симона упрекнула Хуана – чем стругать ложки, лучше бы сделал двери, а то они не могут оставить детей одних, но Хуан ворчливо отозвался, что ничего с ними не случится, если при них будет Водолаз. В чужом селении они ели маисовую кашу и похлебку, пили чичу и каньясо – всего понемногу, куда меньше, чем бывало в общине, – и познакомились с местными жителями. Возвратившись домой, они спросили у детей, было ли им страшно, и те ответили, что нет. Оттуда, с Тамбо, очень красиво выглядело их большое поле. Гордый Хуан признал – жить здесь неплохо…

Всходы поднялись пышные, и Хуан сказал Симоне, что если урожай будет хороший, он поедет за родителями. Кто знает, как у них сложилась жизнь, но, уж во всяком случае, он их принять сумеет. Этот проект Хуан лелеял с давних пор. Симона была рада, и все, включая Риту, строили планы.

Пока суд да дело, Рита рассказывает о жизни соседей – впрочем, достаточно далеких, – со многими из которых семейство Медрано познакомилось на похоронах. В доме есть уже дверь, и они спокойно оставляют детей одних.

Хавьер Агиляр сдержан и мрачен. Он глядит тяжелым взглядом, потупив глаза, опустив голову. Кажется, будто что-то затаилось в его душе. «Да, этот индеец не святой, – говорит хозяин, дон Рикардо, – по лицу видно».

Но за ним ничего плохого не знают. Он живет в Янго со своими сыновьями, Сиксто и Баши, и женщиной, которую он привел с ярмарки в Сауко. Его прежняя жена умерла, и с этого началась весьма запутанная история. Неподалеку от Янго, за горой, живет старик Модесто, известный скупердяй и колдун. Никаким достойным мужчины делом он не занимается. Сам пасет овец, поспешая за ними вялой мелкой побежкой, сам прядет гибкими пальцами шерстяную кудель, и за спиной в мешке огромным узлом лежит уже готовая пряжа, которую он мотает в поле, зацепив концом за ветку. Возвращается старик к вечеру, запирает скот в овчарню и идет в свой маленький каменный дом. Там он один, никто к нему не ходит. За каменным забором, напротив овчарни, у него огород, где растут капуста, перец и лук, а охраняет его серая змея саженной длины, породы коламбо, которую он так и зовет Коламбой. Каждое утро, перед тем как идти на пастбище, старик относит ей остатки еды. «Коламба, Коламба», – зовет он дребезжащим голосом. Змея неторопливо подползает к нему, он обвивает ею руки и шею, ласкает ее и потом уходит, оставив еду. Когда он хочет особенно побаловать Коламбу, он дает ей молоко или свежие яйца. В огород никто не сунется, змея на страже и готова жестоко иссечь хвостом всех, кроме старого Модесто. По воскресеньям овцы остаются в загоне, а старик сидит дома, разве что выйдет покопаться в огороде. Люди покупают у него шерсть и материю или меняют их на тушеное мясо с овощами. Деньги он считает с жадностью. В должное время стрижет овец, причем ему помогает сестра Више и другие женщины, которых он призывает для такого случая. Шерстяную ткань Модесто, как мы видели, ткет сам. Рассказывают, что иногда, по воскресеньям, он выносит ее из дома и развешивает на изгороди и на кустах, окружающих его жилище; весело пестреют черные, бурые и серые пончо в зеленую и желтую полоску, малиновые одеяла с синей и белой каймой, серые витые шнуры, белая чесаная ткань для рубах, синяя для штанов, красная для юбок. Старик прохаживается возле своего добра, внимательно разглядывает его и гнусавит: «Ах, хороши, хороши, хороши!..» Модесто невысок, лицо у него худое, непроницаемое, большой рот презрительно кривится. Нельзя сказать, чтобы он бывал грустен или весел, лишь по летучим искоркам в его взоре, когда он говорит: «Хороши!..» – можно заметить, что в эту минуту ему весело, да еще когда ласкает Коламбу. Из-за всего этого слава скупца и колдуна легко прилепилась к нему. Человек, не знающий женщины, живущий один и беседующий со змеей, не может быть добрым христианином. Колдун, да и все тут. И вот в доме Хавьера Агиляра стали говорить, что эго старик «съел» жену Хавьера, покойницу Пету, потому что она умерла нелегкой смертью, у нее вздулся живот; в нем словно кошки скребли, а в последнюю минуту у нее свело руки и ноги. И однажды, чтобы отомстить, Сик-сто и Баши взяли и подожгли дом колдуна. Со змеей они не стали связываться. Модесто пошел к хозяину, и дон Рикардо попытался выяснить дело. Братья были очень молоды, и потому все решили, что их подослал отец.

– Нет, хозяин, нет, тайта, – отнекивался Хавьер. – Я их не посылал… Я совсем ничего не знаю… Им самим вздумалось пойти… – И он хмуро смотрел под ноги дону Рикардо.

А тот настаивал:

– Зачем же они это сделали ни с того ни с сего? Как им могло прийти в голову, что несчастный Модесто убил их мать?

Братья разревелись:

– Он колдун… Он нашу маму съел, пришел и съел…

А Модесто, казавшийся еще меньше под огромной

связкой шерсти, причитал:

– Нет, тайта, я не колдун… Меня ненавидят зря, просто ни за что.

Дон Рикардо, несмотря на подозрения, вынужден был оставить в покое Хавьера, обязав его лишь возместить ущерб Модесто, а детей наказал. Потом послал всех троих чистить зерна кофе на дальней плантации в Сайте. Чтобы снять с кофе скорлупу, его надо бить в огромной ступе толстым деревянным пестиком.

И еще во многие истории попадал Хавьер Агиляр, а уличить его ни в чем было нельзя. Вот, например, что недавно случилось. Всякий, кто убил пуму, получает от поместья жеребенка или кобылку, смотря по тому, самца он принес или самку. Кайо Ширана нашел на лугу задранного пумой осла и пришел к хозяину просить яду. Потом он говорил, что запрятал яд ослу в грудь, когда тот уже был наполовину обглодан. Но в конечном счете пуму убил Хавьер. Кайо увидел его, когда он свежевал тушу. Оба явились к дону Рикардо. Хавьер показал шкуру, пробитую пулей около брюха.

– А туша осталась в ущелье! Конечно, пума пошла туда пить, это всегда бывает от яда, и умерла. Я так четверых выловил. Отравленные пумы всегда умирают у воды. Хавьер выстрелил в нее мертвую, она уже не шевелилась… – уверял Кайо Ширана.

– Тогда была бы опалина, – доказывал Хавьер, а Кайо возражал:

– Ясно, ясно! Ты выстрелил в нее издали, чтобы опалины не было…

– Конечно, издали, но она была живая. Я пошел искать быка и увидел пуму. Про твоего осла я и не знал ничего… А на ту сторону ущелья пума не ходила, она ведь слышала шум…

Ничего нельзя было установить. Решили дать кусок пумьего мяса собаке, чтобы посмотреть, отравленное оно или нет, но кондоры и вороны уже управились и с пумой и с ослом, оставив от них чистые косточки. Пришлось отдать жеребенка Хавьеру Агиляру.

Вот какие истории рассказывала Рита.

Прошли месяцы, и зацвел маис, пожелтела пшеница. Когда наступила пора, всей семьей принялись убирать урожай. Вечером, когда Рита и дети уже возвращались домой, Хуан с Симоной начинали гоняться друг за другом в поле.

– А вот обниму, красотка!

– А не обнимешь…

Все повторялось снова, как в милое, далекое время: земля, жатва, любовь. Им казалось, что они в Руми, и это их радовало.

На молотьбе крестьяне помогали друг другу; обычай этот назывался минга. Хуан, Симона и Рита ходили молотить к другим, и за это люди пришли им помочь.

Чича, приготовленная женщинами, покраснела и настоялась, и Хуан приглашал соседей не столько на работу, сколько на пир…

Все, даже мрачный Хавьер Агиляр, веселились, плясали, бегали, кричали от радости, забывая о своих печалях и 6 том, что земля – чужая, урожай придется делить…

Когда провеяли пшеницу, в Сольму приехал хозяин, дон Рикардо, чтобы сосчитаться. Забрав свою половину, он потребовал еще почти столько же за предоставленные услуги, и новым арендаторам остались лишь самые крохи. Рита призналась Хуану и Симоне:

– Я слышала, как вы говорили о родителях, но не сказала ничего, чтобы не огорчать вас зазря. Такой у нас дон Рикардо. А если у кого остается зерно, он должен продать его по цене, какую ему скажут…

Что ж им было делать? Они устали бродить без крова, и, когда снова начались дожди, Хуан Медрано запряг быков, провел борозды и разбросал семена. Он любил землю и считал, что как бы ни сложилась жизнь, трудиться на земле – лучшая доля для мужчины.

XX. Сумальякта и странные сеньоры

Праздничный город буквально кишел индейцами. Деметрио Сумальякта, проходя несколько навеселе мимо какого-то дома в предместье, вдруг остановился: в шуме и гаме он расслышал голос, не достигавший его слуха уже много лет и все же знакомый ему. Амадео Ильяс досказывал какую-то историю, а обступившие его люди в пьяном возбуждении просили поведать им что-нибудь еще.

В узкий просвет ночи вплыл воздушный шар из разноцветной бумаги, яркий и легкий, похожий на странную рыбу. Двое пьяных чоло закричали:

– Держи!

– Лови его на крючок!..

Чоло шли в обнимку и громко смеялись, клялись, что они друзья до гроба. Где-то бил барабан, где-то играли на аккордеоне…

Перед домом, где стоял Амадео, светил небольшой фонарь, но света было мало, разглядеть ничего не удавалось. Все же Деметрио заметил, что на лице, ясном и чистом в былые времена, пролегли морщины и появилось выражение усталости. Амадео как-то осел к земле, чуть сгорбился и в старом пончо и расплющенном сомбреро казался малорослым. Прежде, в хорошие годы, он, бывало, рассказывал свои истории, свободно расправив плечи и отбросив сомбреро за спину. Правда, он и сейчас начал новый рассказ неторопливо и просто, с мудрой уверенностью. Проходившие мимо трое сеньоров с сигаретами в зубах остановились послушать. Кажется, и они подвыпили. Знакомый голос рассказывал старую и вечно новую сказку: «Лис и кролик».

– У одной старухи был огород, в котором каждый день безобразничал кролик. Старуха эта, конечно, не знала, кто ей вредит. Вот она и говорит: «Поставлю-ка я капкан». Поставила она капкан, и кролик в него попался, потому что пришел ночью и его не разглядел. Когда стало светать, кролик заплакал: «Сейчас придет старуха, она злая и, наверное, меня убьет». Тут мимо пробегал лис и увидел кролика. «Что с тобой?» – усмехнулся лис. Кролик отвечает: «Старуха мужа ищет для дочери и поставила капкан, а я и попался. Но ведь беда в том, что жениться я не хочу. Может, ты займешь мое место? Дочка у нее красавица». Лис подумал и говорит: «Да и кур у нее много». Выпустил он кролика и сам залез в капкан. Кролик и убежал. Вскоре старуха вышла из дома и сразу к капкану. «А, так это ты?» – говорит, и опять пошла домой. Лис думает: «Наверное, сейчас приведет дочку». Через немалое время старуха вернулась, но без дочери, а с раскаленной кочергой. Лис решил, что это ему грозят, чтобы он согласился жениться, и стал кричать: «Я женюсь на твоей дочке! Женюсь!» Старуха подошла к нему и давай его колотить: «Ишь чего надумал! Рябую курочку съел, огород разоряешь, да еще хочешь жениться на моей дочке… Вот тебе, вот тебе!..» И знай прижигает ему то морду, то хребет, то хвост, то лапы, то брюхо. Дочь выбежала на шум и ну хохотать. Старуха выпустила лиса, лишь когда остыла кочерга. «Чтоб я тебя больше не видела!» – пригрозила она. А лис проворчал: «Вот уж кролик точно не придет!..» И поплелся восвояси.

Много ли, мало ли дней прошло, в одну прекрасную лунную ночь встретил лис кролика у колодца. Кролик там пил воду. «Ага! – обрадовался лис. – Теперь ты попался. Уж больше меня не обманешь. Я тебя съем…» А кролик отвечает: «Так и быть, только помоги мне сначала достать сыр, который лежит на дне. Я уж тут пью, пью и никак не могу выпить всю воду». Лис посмотрел и забеспокоился: «Какой хороший сыр!» И принялся пить. Кролик только вид делал, что пьет, а лис глотал воду вовсю, пил, пока брюхо не раздулось до самой земли. Кролик его спрашивает: «Двигаться можешь?» Лис попробовал и видит, что не получается. «Нет», – говорит. Кролик и убежал. Наутро луна зашла, и лис понял, что никакого сыра не было, и еще больше рассердился на кролика.

Много ли, мало ли дней прошло, и вот лис увидел кролика, который смотрел на летящего кондора. «Ну, теперь уж я тебя съем». А кролик ему в ответ: «Ладно, только подожди, пока кондор меня летать научит». Лис загляделся на кондора и позавидовал: «Как это он красиво! Мне бы тоже хотелось полетать!» Кролик крикнул: «Эй, кондор, друг кондор!» Кондор спустился, и кролик разъяснил ему, что лису хочется полетать, и подмигнул при этом. Тогда кондор приказал: «Принесите мне два крыла». Принесли два крыла, две большие половинки тыквы, и кондор с кроликом пришили их лису, а потом кондор велел лису сесть ему на спину. Лис взобрался, кондор взлетел, и, чем выше они поднимались, тем лису становилось страшнее, и он все спрашивал: «Мне уже лететь?» А кондор ему отвечал: «Подожди немного, повыше поднимемся». Так они поднимались, пока не оказались выше самой высокой горы. Тогда кондор сказал: «Лети». Лис бросился, а лететь не может, кувыркается в воздухе. Кролик и кричит ему: «Крыльями махай! Крыльями махай!» Лис стал махать крыльями, а они стучат друг о друга: тук да тук, тук да тук, и больше ничего. «Крыльями махай!» – все кричит кролик. В конце концов лис упал прямо носом на дерево, потому и остался жив, хотя сильно исцарапался. На дереве он увидел гнездо с птенцами и решил: «Я их съем». Прилетел дрозд и стал умолять его: «Не убивай их! Это мои детки! Проси у меня, что хочешь, только их не убивай». Тогда лис попросил снять с него крылья и научить свистеть. Дрозд крылья снял, а насчет свиста посоветовал: «Тебе бы пойти к сапожнику, он зашьет тебе рот и оставит маленькую щелочку. Принеси ему что-нибудь за это в награду. Тогда я тебя научу…» Лис спустился с дерева и на лугу нашел куропатку с выводком. Схватил двух птенцов и пошел в деревню. Сапожник, который жил у околицы, принял плату и дело сделал, дрозд тоже все исполнил, что обещал. Вот лис живет, посвистывает и очень этим гордится. Про кролика он и думать забыл, потому что счастливым не до мести. Питался лис медом из сот. А кролик увидел его и говорит: «Ну, теперь он посвистывает, с зашитым-то ртом где ему меня съесть!» Однако хорошее не длится вечно. Куропатка возненавидела лиса и отомстила ему за своих бедных птенчиков. А дело вот как было. Шел лис по дороге, свистел: «Фюить, фыо, фью…» – и радовался жизни. Вдруг куропатка откуда ни возьмись запищала у самых его ушей: «Пи, пи, пи, пи, пи!..» Лис перепугался, разинул пасть: трах! Шов и разошелся. Теперь он уже не мог свистеть и сразу вспомнил, что надо съесть кролика.

Много ли, мало ли дней прошло, встретил он кролика у скалы. А тот, завидев врага, сделал вид, будто подпирает скалу, чтобы она его не раздавила. «Ну, теперь ты не спасешься», – сказал лис. «И ты не спасешься, – ответил кролик. – Скала рухнет и задавит нас обоих». Лис подскочил к скале и тоже стал ее поддерживать. «Тяжелая», – говорит и еле дышит. «Да, – говорит кролик, – боюсь, скоро мы ослабнем, и она нас раздавит». А рядом лежали бревна. «Потерпи-ка, я схожу принесу одно». – «Ладно», – согласился лис. Кролик ушел, нет его и нет. Лис весь измучился, скалу держал-держал и решил отпустить. Отпрыгнул подальше, а она стоит. Тут он понял, что его еще раз обманули, и сказал: «Ну, уж в другой раз не дам себя провести».

Много ли, мало ли дней прошло, никак лис не мог изловить кролика, тот был настороже. Тогда лис решил схватить врага в его собственном доме. Расспрашивал он, разведывал и наконец добрался до кроличьего жилища. А домик этот был плетеный из хвороста. Хозяин в тот час толок перец в каменной ступке. «Ага, – говорит лис, – перец мне пригодится, вкуснее будешь!» Кролик и отвечает: «Я перец толку потому, что ко мне придут певцы и плясуны, и надо будет их угостить. Если ты меня съешь, они огорчатся и не захотят ни плясать, ни петь. Лучше помоги мне». Лис согласился: «Помогу, плясунов посмотрю, а потом съем». И начал толочь. А кролик вытащил головню из очага и подпалил дом. Хворост, как известно, горит с большим треском. Лис спросил, что там за шум, а кролик объясняет: «Это плясуны хлопают бичами и пускают шутихи». Лис все толчет и толчет. Кролик и говорит: «Подброшу-ка я соли в перец». Взял он вместо того горсточку перца и швырнул лису в глаза. Пока лис ничего не видел, кролик и убежал. Огонь разгорелся, и лис, пока тыкался туда-сюда, всю шкуру опалил, несколько дней мучался, и глаза горели от перца. Потом оправился и сказал: «Найду его и съем на месте». Искал он кролика, искал, и наконец удалось ему на него наткнуться. Кролик лежал посреди луга и загорал на солнышке. Заметил он лиса, да бежать уже поздно, и остался лежать, а лис подумал, что кролик спит. «Ах ты мой кроличек! – говорит. – Сейчас-то уж я тебя съем. У кого есть враг, тому спать не след». Тут кролик возьми и пукни. Лис понюхал и разочаровался: «Да он скверно пахнет! Не иначе как давно умер!» И ушел. А кролик зажил счастливо и спокойно. Выстроил себе новую хижину и без страха гулял по лесам и полям.

Много ли, мало ли дней прошло, лис как-то увидел кролика издалека, когда тот щипал травку, и подумал: «Это не он». Так и пошел своей дорогой…

Когда Амадео Ильяс кончил сказку, слушавшие поднесли ему вина и похвалили. Один из сеньоров подтвердил:

– Хорошая сказка! Я впервые слышу ее с такими подробностями… Пойдемте-ка куда-нибудь, где есть стол, я запишу, пока не забылось…

И они, слегка пошатываясь, пошли дальше по улице. Вдали в центре города взлетали сверкающие шутихи, взрываясь с громким треском, отдававшимся в горах.

Деметрио Сумальякта растрогался, глядя на старого друга. Он хорошо помнил, как они вместе сгоняли скот в Норпе и как Амадео рассказал одну из своих последних историй под луной, серебрившей солому на току. Теперь около него стояла маленькая бутылочка спиртного. Наверное, он не прочь выпить, а больше купить не на что… Но повеселиться надо. В кошельке у Деметрио лежали три соля, вырученные за хворост, а неподалеку в кабачке продавалось каньясо. Ом купит две бутылки, и еще один соль останется, чтобы можно было сказать другу: «А деньги тебе не нужны?» И даже не подойдя к Амадео, чтобы поздороваться – ведь он сейчас вернется, – Деметрио нетвердым шагом направился к кабачку, вспоминая, как свекор наказывал ему: «Смотри не задерживайся, сразу возвращайся! Не трать деньги попусту и принеси мне бутылку каньясо». Если разобраться, деньги-то были его, Деметрио, но свекор всегда к нему лезет. Он еще не старый, а ничего не делает, потому что вконец опустился п очень много пьет. Когда Деметрио приходит без каньясо, он ругается. «Не задирай», – просит отца жена Деметрио, но свекор ее не слушает, стараясь хоть в чем-то взять верх. И они дерутся, Деметрио его поколачивает… А сейчас… Ясно, что дорожной охране он не попадется. Чтобы никто не сказал, что беззаконно ничего не платить индейцам, правительство пошло на хитрость: индейцам стали платить, а на дорогах – брать пошлину. Получилось одно на одно. Деметрио хорошо знает местность и обходит улицы, на которых стоят жандармы. Нет, сейчас он все выпьет с Амадео, а свекра придется поколотить еще раз, если опять полезет. Тут он добрался до кабачка, который стоял за каменным мостком. Там, усевшись вокруг стола, беседовали те три сеньора, и один из них записывал что-то себе в книжку.

– За этой сказкой я и охотился, – говорил он, – это первоначальный вариант: лис, против обыкновения, выступает как жертва. Я бы даже осмелился утверждать, что она символична и что лис представляет в ней хозяина, а кролик – индейца. Так что (по крайней мере – в легенде) индеец берет реванш. Вообще говоря, эти сказки возникли на испанской основе. Но индеец видоизменил их, пропитав национальным духом. Вы просто не поверите, как тесно переплетаются индейские и испанские мотивы в мифах, легендах и народных сказках. Например, в истории исчезновения Кальяри, которую рассказывают индейцы в соседней провинции, упоминается василиск, а василиски – тварь чисто испанская. Даже в сельве заметно это взаимодействие. Мне известны шесть легенд об айаймаме, а есть, несомненно, и другие. Самая подлинная и автохтонная – та, которую записал Фернандо Ромеро. Кстати, он уверен, что айаймама это сова. В остальных есть элементы смешения. Мне, по правде сказать, всего больше нравится секойский вариант, в нем ощущается тайна сельвы…

Друзья не обращали на говорившего особого внимания. Один барабанил пальцами по столу, другой что-то напевал. Деметрио смотрел на них с любопытством. Он не знал, подлинную ли сказку рассказывал Амадео, но ему нравилось, что кролик иной раз побеждает хитрого и наглого лиса. Ну и чудные же эти сеньоры! Скажем от себя, что то были фольклорист, писатель и художник, путешествовавшие по Сьерре^[36]. Все трое здесь родились, но долго жили в Косте и теперь вернулись «поохотиться за пейзажами и за сюжетами».

Деметрио подошел к стойке, чтобы попросить каньясо, и художник воскликнул:

– Э, да это же мой тип! Послушай-ка…

Не подозревая, что говорят о нем, Деметрио следил, чтобы хозяин кабачка налил бутыли доверху.

– Послушай-ка…

Хозяин сделал ему знак, и Деметрио оглянулся.

– Вы меня зовете?

– Да, поди-ка сюда…

У Деметрио на шее висела дудка. Цела была и флейта, но он оставлял ее дома, чтобы не сломать, и брал с собой в компанию лишь эту дудочку на толстом красном шнурке. Она свешивалась ему на грудь.

Художник поднялся, а за ним встали и его друзья.

– Хочешь мне позировать?

Художник положил руку Деметрио на плечо.

– А что это? – спросил Деметрио.

– Ну, позировать для картины. Ах, две бутылки… Ну, потом за ними вернешься, я тебе их дарю. Два соля? Получай и пошли, пошли в гостиницу, там все узнаешь… Ты будешь мне позировать… Ну, сидеть, пока я тебя нарисую…

– Тебе что, смешно? – спросил писатель.

Деметрио было совсем не смешно. Наоборот, он очень

удивился и не знал, что подумать. Слыханное ли дело, чтобы такие сеньоры говорили с индейцем сердечно и уважительно. И он согласился на любые условия.

– Хорошо, выпьем по чарке и пойдем, – предложил фольклорист.

Все четверо выпили здесь же, у стойки, и вышли на улицу. Художник взял Деметрио под руку и спросил:

– Как тебя зовут?

– Деметрио Сумальякта…

– Вот это имя мне нравится! – сказал писатель. – Золя признавался, что не может общаться с человеком, когда его имя не соответствует ему. Это не всегда верно, но мне приятно написать «Деметрио Сумальякта».

– Приятно или неприятно, а тебе давно пора написать что-нибудь о нашем народе, – проворчал художник, – а вы все… На днях меня поразила одна фраза у Монтальво^[37]: «Напиши я книгу об индейце, вся Америка бы плакала!» Нет, я не хочу сказать, что он пишет ненужные вещи, но было бы лучше, если бы он писал эту книгу вместо своих изысканных «Забытых глав Сервантеса»…

– Конечно, лучше, – подхватил писатель, – но тому немало помех. У нас в Перу, например, всякого, кто не пишет изящных рассказов и новелл, а показывает человеческие беды во всей их неприглядности, называют врагом нации и развратителем. Как же, ведь он принижает и напрасно будоражит страну! Будто всему миру не известно, что в Перу пять миллионов индейцев живет в ужасающей нищете и подлом рабстве. Надо нам самим убедить себя, что проблема существует, и увидеть ее, как она есть. Так долго пытаясь обмануть других, мы обманываем и себя… Кроме того, индеец, несмотря ни на что, до сих пор сохранил и ум и дарование. По-видимому, он очень жизнеспособен. Я свой долг выполню, пусть называют меня как хотят, пусть преследуют и ставят мне всяческие препоны! Вот увидишь…

– Браво! – весело закричал художник, держа Деметрио под руку на удивление прохожим. Они вышли на более освещенную улицу, и все глядели на странную группу, приговаривая: «Все не перебесятся», «Богема». А Деметрио никак не мог понять: «Значит, эти сеньоры не презирают индейцев?» Что-что, а это он понял.