Текст книги "В большом чуждом мире"
Автор книги: Сиро Алегрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)
– Не бойся, Иполито, от страха хуже будет.
Но он все равно боялся. Для большей надежности Иполито стелил себе внутри круга, образованного длинным, цветным кушаком. Кушак был очень широкий, и Иполито устраивал из него нечто вроде ограды. Считается, что змея, наткнувшись на незнакомый предмет, например, на шерстяную ткань, дальше не поползет. Но, несмотря на все предосторожности, Иполито все-таки не уберегся. Однажды он проснулся от боли, разбудил Амадео, и они побежали к надсмотрщику. Там все были в сборе, и с ними хозяин, по имени Косме, который приехал в тот день поглядеть, как идут работы. Дон Косме зажег свечу и рассмотрел небольшую ранку на самой груди, за отворотом рубахи.
– Змея! – вскрикнул он.
Это куда хуже, чем скорпион. Иполито хрипло застонал, дон Косме схватился за веревку колокола, свисавшего с перекладины… Загорись сейчас дом, не было бы такого звона. Потом он надрезал рану крест-накрест.
– Брызнула кровь. Тем временем стали подходить пеоны, разбуженные колоколом, расслабленные от сна, жары и темноты.
– Змея, – только и сказал дон Косме, и вялость как ветром сдуло. – Полено из костра! – крикнул хозяин, забыв, что на дворе ночь, но тут же выругавшись, добавил: – Какое там полено… Раздуйте огонь в кузнице и раскалите два клейма! Быстро, быстро!
Все засуетились.
– Стойте… принесите лимонов, лимонов побольше.
Пеоны, бросившиеся было бежать, остановились, выслушали приказание и побежали дальше, исчезнув во мраке. Меж тем Амадео с замиранием сердца смотрел на своего друга, который то стонал, то взвизгивал от животного страха.
– Я умру, хозяин. Не дайте мне умереть, хозяин.
Дон Косме приказал ему:
– Иди к воде, живо.
Неподалеку от дома была прорыта канава, из нее брали воду для поливки.
– Войди в воду, – снова приказал дон Косме.
Иполито растянулся в канаве.
– Подержи ему голову, – сказал хозяин Амадео, и тот, войдя в воду, стал поддерживать лохматую голову. Вода была студеная, а может быть, действовал испуг, но Амадео чувствовал, как холод растекается по жилам. Дон Косме поставил свечу за камень, чтобы ее не задуло ветром, и разорвал окровавленную рубаху на дрожащем теле Иполито.
– А, черт, – пробормотал он, – уже распухает. Ущипни себя, чувствуешь?
Иполито ущипнул себя за грудь и чуть не взвыл:
– Ничего не чувствую. Я умру… Не дайте мне умереть, хозяин!
Ночь стояла непроглядная, душная, едва можно было различить прямоугольники домов и округлые контуры ближних деревьев. Пролетел светлячок, прошивая ночной мрак ниткой света.
– Не дайте мне умереть, хозяин.
Вдали громко запыхтели кузнечные мехи и показался язык пламени.
– Живее! – крикнул дон Косме.
Тут пришли посланные за лимонами. Ударом ножа рассекая золотистые плоды, дои Косме выжимал их в открытый рот Иполито. Осунувшийся, мертвенно-бледный, тот с трудом глотал сок, от которого у него сводило лицо…
– Успокойся, – велел ему дон Косме. – Вода охлаждает тело, и яд не распространяется. Лимоны тоже помогут. Сейчас принесут клейма.
Тут он вспомнил, что можно прижечь рану свечой, и попросил Иполито выставить грудь из воды, но только измазал его салом. На блестящем от влаги теле виднелась страшная опухоль. Тогда он достал спички и стал прижигать кожу вокруг раны. Яд уже сильно разлился. Иполито не ощущал и огня.
– Не дайте мне умереть… еще лимончика… Так…
Все головы склонились над несчастным, смуглые руки то и дело протягивались к нему, выжимая лимоны в раскрытый рот. Наконец подоспели с клеймами.
– Оставьте одно, а другое раскаляйте! – сердито крикнул хозяин, видя, что ему несут оба.
Пеоны повиновались, и дон Косме, взяв накаленный докрасна кусок железа, резко прижал его к груди Иполито. Запахло паленой кожей, и кое-кому невольно вспомнилась жареная свинина. Все искренне жалели бедного Иполито. Меж тем дон Косме приставлял брусок к разным местам.
– Так, так, хозяин… Помоги тебе бог… Прижги получше, хозяин, миленький.
Страдалец не чувствовал никакой боли. Брусок совсем остыл, и дон Косме потребовал другой. Снова раскаленное железо погрузилось в оплывшее, напоенное ядом тело.
– Прижги покрепче, хозяин, прижги.
Хозяин прижег все распухшее место до самых краев.
– Здесь не надо… ой-ой… жжется… Ближе к середине, прижги получше, хозяин, – стонал несчастный.
Яд уже не мог распространяться по сожженной, омертвевшей плоти, и дон Косме счел лечение оконченным. Амадео, Иполито и все те, кто спал под открытым небом, пробыли до утра у воды. Весело пробудились счастливые птицы, но голос их теперь казался необычным, словно они не могли остаться безучастными к людской беде. И все же их ликующий щебет наполнил собою мир, как и первые лучи солнца, и бедный Иполито радовался, что остался жив. Пеоны переворошили постели, но змею нашли лишь в зарослях кустарника. Она была красно-желтая с белесыми пятнами. Атункуйяна. Каждому хотелось убить ее, и скоро гибкое извивающееся тело превратилось в безжизненный лоскут.
– Сжечь! – приказал дон Косме.
На кончике палки змею подтащили к наскоро сложенному костру.
Дон Косме дал Иполито какую-то мазь. Амадео с ужасом смотрел на чудовищную рану. У самой забитой лошади он не видел таких ран. Иполито все еще не оправился. Он побледнел так, что казался прозрачным, и у него дрожали руки. Хозяин отослал его домой; все предсказывали, что он умрет.
Пеоны стали вспоминать о смертельных укусах змей. Самой печальной была история с французом Лафитом – дон Косме утверждал, что произносить надо Лафи, но пеоны худо в этом разбирались. Покойник был путешественником, ходил из одного конца страны в другой, делал какие-то расчеты, глядел в трубку и что-то выкапывал из земли. В Кондомарке он сошелся с одной девушкой, с которой прижил двоих детей, и все четверо иногда появлялись в Чумане, напротив слияния шумливого и бурливого Чусгона с более степенным Мараньоном. И вот однажды в зарослях ядовитая змея укусила француза. Что могла сделать молодая женщина да двое младенцев в безлюдном лесу? Только плакать над несчастным. Он их даже не видел. Бедный француз, умирая, стал говорить на своем непонятном языке и словно звал кого-то… Кому было слушать его, кому откликнуться? Женщина и дети плакали навзрыд, и только скалы им отзывались… Несколько лет спустя один пеон встретил ее с подросшими сыновьями в Ангашльянче. Там они поселились. И странно было видеть двух светловолосых мальчишек в туземной одежде.
Но рассказы о змеях в конце концов были исчерпаны, и ночи в бараке вновь стали тихими. Слышалось лишь гуденье москитов, порою тягостный вздох или шепот, а иногда – и попыхиванье трубки. Покрытую волдырями кожу сильно жгло, лихорадка просачивалась в кровь. Амадео боялся теперь змей и не мог крепко спать. Звон москитов раздражал его, он пробовал ловить их, но только зря размахивал руками в темноте.
Еще через неделю работы Амадео увидел на апельсиновом дереве змею интиуараку и рассек ее одним ударом ножа. В тот день ему сказали, что он должен пойти на сбор коки.
Вместе с десятью слабосильными пеонами его поставили рядом со счетчиком, дошедшим уже до середины посадок.
– Счетчик, оставь еще одиннадцать рядов для вот этих. Пусть спасибо скажут, что мы ставим их сюда, одного – потому, что он новенький, а других – потому, что они все равно никуда не годятся. Надо бы им дать особый участок, чтобы повытрясти из них лень…
Так говорили два надсмотрщика, а Амадео не знал, что недавно они обесчестили его жену. Когда они собирали недостающих, один из них сказал: «Сюда приехала красивая баба, а муж ее на сборе». Они спешились возле очага, на котором она готовила еду. «Вот хотим испытать тебя». Когда она разгадала их намерения и попыталась бежать, они уже держали ее за локти. Потом втащили в одну из комнат и там изнасиловали. Бедняжка, с которой первый раз в жизни обращались грубо, могла только оплакивать свое унижение: «Я женщина бедная, защитить меня некому… Трусы вы, трусы!» Надсмотрщики усмехались и приговаривали, что она дура.
Амадео расстелил брезент, как это делали другие, пригнул куст и стал быстро срывать листья. Всего и дела? Легкая работа. Надо немного наловчиться, чтобы не оставлять ни одного листика. Нашел он и знаменитую гусеницу, которая то сжималась, то вытягивалась во всю длину, словно измеряла расстояние.
За короткое время он закончил всю борозду. Счетчик был уже рядом, и Амадео пошел искать свой очередной ряд.
– Хорошо работаешь, – сказал ему счетчик.
Но на середине борозды он почувствовал, что ладони у него горят. Ветви были шероховатые, с плотной корой, из которой росли друг против друга овальные нежные зеленые листочки. Чтобы сорвать их все до одного, нужно было плотно сжимать руку. Стала уставать и спина. Солнце палило все жарче. Работа пошла медленнее. Скоро его догнали слабосильные пеоны. Они были очень бледны – их часто трясла лихорадка, а один сильно кашлял.
– Не очень-то спеши, – посоветовали они.
Вдали белели рубахи отставших. У Амадео брезент был уже полон, и надо было нести коку на сушку* Вернувшись, он увидел, что с ним поравнялись новые сборщики. Сгорбившись над кустом, они с легким шелестом срывали листья. Их лица блестели от пота, промокшие рубахи липли к спинам. Амадео снова взялся за дело. Когда он пошел по новой борозде, счетчик был уже на следующем участке. Кругом трудились другие пеоны, каждый на своем ряду. Амадео оказался в общей массе. Вскоре их перегнала большая группа сборщиков, и он вместе со слабыми остался позади, но еще не в самом хвосте. Ладони с каждым часом горели все сильнее. Посмотрев на них, Амадео увидел, что они покрылись водяными волдырями. К счастью, зазвенел колокол. Обед. Он подошел со своей миской к котлу и получил большой черпак разваренной пшеницы. Поваром был хронический больной, который уже не мог работать сборщиком. Молча поели, скатали по шарику коки и вернулись на места. Руки у Амадео жгло огнем, плечи и спина ныли. Начали лопаться волдыри, и кусочки омертвелой кожи оставались на шероховатых ветвях. Липкий гной покрыл ладони, но по-прежнему надо было обирать ветки, которые теперь казались шипастыми. Амадео очень отстал, даже от слабых. Руки у него кровоточили, от боли потемнело в глазах, и тогда он бросил работу, усевшись на каменном краю оросительной канавы. Какой-то усталый пеон плохо обрабатывал свою борозду – оставлял листья на кустах. Надсмотрщик увидел это и, незаметно приблизившись, ударил его палкой по спине. Тот упал.
– Сказано, целиком обирать! – орал надсмотрщик. – Поднимайся, а то останешься здесь навсегда!
Пеон поднялся, упираясь в землю руками, и снова принялся за тот же куст. Амадео тоже встал, чтобы продолжить работу.
– Что ты там делал? – крикнул надсмотрщик, направляясь к нему.
Амадео казалось, что к нему приближается палка, а не человек, и на душе стало худо. Надсмотрщик подошел вплотную. Амадео чуть не плакал от боли. На брезент сыпался зеленый дождь с красными крапинками.
– А, уже кровь пошла! Это бывает. Иди пока в барак, на сегодня хватит.
Амадео связал в узел собранную коку и ушел.
Высыпав листья на сушильную площадку, он стал думать, что делать дальше. Руки жгло все злее, а в бараке не было никого, кто мог бы ему помочь. Если бы Иполито был здесь! Ближе к вечеру пришел повар, чтобы помешать в котле, и, увидев, что Амадео держит руки на ветру, привалившись к груде тряпья, достал из ниши в стене сальную свечку:
– Потри. Неприятная штука… У меня это было, да и у всех, пока не привыкли. Сбора через три-четыре у тебя будут толстые мозоли. Много здесь мучений! Всего хуже, когда лихорадка треплет каждый третий день. Я этим болен, вот меня и держат на кухне. День трясет, а потом два дня еле хожу. Много здесь мучений…
Амадео натер руки салом, и ему стало полегче.
– А почему не уходишь? – спросил он.
– А кто за меня заплатит? Я в долгах по самую макушку, да еще за хинин вычитают. Хинин помогает только вначале. Потом – никакого проку…
Вялой поступью повар удалился. Лицо у него было желтое, как банан.
Сумерки этого дня казались особенно грустными. Амадео не прислушивался к пению голубей, ярко-сизых на фоне красного заката, в котором тонула зеленая листва. Он не мог ни поднять миску, ни расстелить постель, ни взять тыквочку с известью, ни скатать катыш из коки. Он даже москитов отгонять не мог. Допоздна ему не удавалось заснуть. Спина все ныла. Кто-то кашлял. Кто-то сказал вполголоса, что у него начинается лихорадка. Остальные спали тяжким сном. Наконец заснул и он.
На следующий день Амадео не вышел на работу. Не вышел и еще несколько дней. Счетчик за две недели дошел до края посадок, потом очищал свой участок и закончил всю работу за двадцать дней. Теперь он зарабатывал пятьдесят сентаво в день. Когда Амадео взялся за мотыгу, руки снова стали кровоточить. Здешние сорняки были совсем непохожи на те, что растут на пшеничных и маисовых полях. В богатой перегноем почве и при такой жаре они сильно разрастались, и приходилось глубоко загонять мотыгу в землю, чтобы перекопать ее и задушить траву. Как ни старались люди, мало кому удалось что-нибудь заработать. Ожидая, когда у него заживут руки, Амадео наблюдал, с каким напряжением приходилось трудиться другим и как страдали больные лихорадкой. Когда сбор кончился, земля и кустарник слились в одно серое пятно. А на складах высились зеленые горы ароматных листьев, связанных ворохами или уложенных в банановые корзины, готовые для отправки в город на рынок, где люди покупают коку, не ведая, какой ценою она досталась пеонам, как не ведал того в прошлые времена и сам Амадео.
Счетчик и несколько других самых здоровых и опытных пеонов получили в день расчета по пятнадцать или десять солей. У остальных едва сошлись концы с концами. Иные и об этом могли только мечтать. Больные и ослабевшие еще больше залезли в долги. Поскольку Амадео работал в основном на обрезке веток, его долг возрос на двадцать солей.
Он с трудом поднялся в горы. Жена встретила его грустным взглядом.
– Ну как тебе там было?
Он показал ей руки, ободранные и такие красные, словно из них сейчас брызнет кровь. И она ничего не сказала ему о надсмотрщиках.
Все следующие дни жена ухаживала за мужем и, как умела, утешала его. Конечно, он снова будет работать и заработает много денег. Он отработает за землю и сможет наловчиться так, чтобы не отставать от счетчика. Тогда и ему хорошо заплатят. Амадео знал, какая это тяжелая работа, и молчал – со стороны все легко. В довершение, его свалила лихорадка. Сначала начался озноб, стучали зубы, дрожало все тело, потом поднялся жар, словно удушливый дым. Пот лил ручьями, Амадео бредил. Приступ продолжался около трех часов. Жена сходила в дом надсмотрщиков и принесла бутылку хинина, которая обошлась в десять солей. Целый месяц кряду несчастный корчился и пугал жену галлюцинациями и бредом. Едва ему стало лучше, как начался нервный кризис; он не мог есть и слабел с каждым днем. Только кока немного усыпляла его и позволяла забыть о несчастье. Жена пошла в одну из хижин, видневшихся в отдалении, чтобы попросить курицу, и там ей сказали, что, если ее муж будет и впредь спускаться в долину, болезнь никогда его не отпустит. От лихорадки умер тот пеон, чье место занял Амадео…
Амадео решил поговорить с главным надсмотрщиком, попросить работу в горах. Но тот наотрез отказался, «чтобы другим не повадно было».
Снова приближалось время сбора коки, и надо было ожидать возврата болезни. Оставалось одно: уходить. А куда? Долг подскочил до шестидесяти солей, и, зная, что он из Руми, за ним пошлют в те края. Значит, надо податься в другое хозяйство…
Они добрались до поместья Ламас. Им не дали пи дома, ни земли, – свободных не было. Пришлось спать в овине и есть на кухне со слугами. Через несколько дней явились два надсмотрщика из Кальчиса. Новый помещик оплатил долг, и Амадео с женой смогли остаться, но опять оказались привязаны к месту. Что поделаешь!
Клочок земли им нужен был крошечный, а стоил он многого…
XI. Росендо Маки в тюрьме
Старый алькальд не падал духом. Он еще стремился к борьбе – то ли в сердце его воскрес дух неукротимых предков, то ли (и это вернее) он черпал силы от земли. Как большая горная птица, он любил вершины, и любовь эта сочеталась с тягой к земледелию и оседлости. Картофель многого не обещал, но некоторые его сорта хорошо растут в горах, да и ячмень и гречиха гор не боятся. В общине родились два мальчика, их назвали Индалесио и Герман. Родился теленок и вскоре уже радостно бегал, ибо не знал иной земли, и эта ему понравилась. Росендо думал, что и с детьми будет так же – вырастут, не ведая былого, и мудрые силы бытия привяжут их к новой жизни.
Понемногу приноравливались к ней и члены общины. Никто уже не думал уходить, пока дело не дойдет до крайности. Мрачное уныние первых дней мало-помалу рассеялось, и люди уже считали, что долго печалиться грех. Подтверждая их правоту, через два месяца вернулся Педро Майта с женой и четырьмя детьми. Работу на новом месте он нашел, но жилось ему худо, и теперь он постоянно рассказывал о своих и чужих невзгодах. Кто не бывал в поместье, не знает, как там плохо, – и работать тяжело, и, главное, тебя за человека не считают. Колоны, бедняги, привыкли, да и долги их не отпускают. Майта потратил все, что у него было, и вернулся домой поскорее, пока не задолжал. Родичи других ушедших общинников спрашивали о своих, но он ничего о них не слышал.
Росендо сидел у гречишного поля, любуясь лиловатой порослью, чуть побитой дождем. Гречиха неудержимо рвалась из земли, и ее свежие всходы радовали сердце и взор. Ветер бил ее, но не сломал, и старый алькальд сравнивал этот злак с народом. Взглянув на свою старую сандалию, он подумал о том, как все обеднели, – нет ни кожи, ни денег. На хлопоты, бумаги и адвоката извели больше тысячи. Последнее время Росендо тратил на общинные дела свои деньги, но скрывал это, чтобы его не заподозрили в заискивании перед общиной. На двадцать солей, которые Аугусто заплатил за лошадь, рехидоры решили обновить статую святого Исидора, но кожи ему на одежду добыть было неоткуда… Зарезать корову нельзя, стадо и так сильно уменьшилось. Надо завтра пойти в Умай и потребовать быка, которого незаконно загнал к себе Аменабар. Придется беседовать с помещиком. Что же сказать ему? Алькальд готовился вежливо, но ясно отказаться, если ему предложат, чтобы общинники работали на шахте, которая, по слухам, вот-вот должна была открыться. Община потеряла несколько дойных коров, двух волов и быка. Молчать больше нельзя, очень уж без них плохо. Как распашешь землю без быков?
И на другой день Росендо с Артидоро Отеисой, который больше всех пекся о скоте, пришли в поместье.
– Постой-ка тут, – сказал Росендо. – Если что со мной случится, скажешь нашим.
Росендо пошел по загонам, где пахло навозом и потом; коровы дрались и бодали друг друга до крови. Вскоре он признал своего быка, понурого и такого голодного, что все ребра у него выпирали. Его как раз собирались клеймить.
– Это наш бык, общинный, – сказал алькальд.
– А дон Альваро говорил – наш. Он его у Онофре Росаса купил.
Росендо рассердился.
– Что ж вы, клейма не признали? Вот оно…
– Ну и что? Сын Онофре у нас тут служит.
Росендо не отстал:
– Ничего я не знаю! Это наш бык.
– Все может быть, а клеймо нам велено поставить.
– Не имеете права!
– Мы люди подневольные… Вы лучше с хозяином говорите…
Равнодушие это совсем вывело алькальда из себя. Он хотел, чтобы пеоны хоть ему посочувствовали, они ведь тоже бедные, тоже индейцы. Презрительно взглянув на них, Росендо пошел к помещику.
Дон Альваро, весь в белом, беседовал в дверях кабинета с какими-то людьми из Мунчи, пришедшими за скотом. Никогда он еще не казался Росендо столь отвратительным, – глаза злые, черные усы торчат вверх, лицо белое, сытое, сам высокий, наглый.
– Я приказал собрать скот, – говорил дон Альваро, – чтобы пресечь ваши плутни. Вы держите в Руми больше скота, чем выводите на годовой сбор. Что ж, заплатите по десять солей штрафа за каждую корову.
– Сеньор, я…
– Сеньор, у меня десять коров забрали, как мне столько заплатить…
– Ничего не знаю. Или вы платите, или мы ставим мое клеймо. Сколько можно терпеть кражи в конце концов!
Несчастным пришлось платить, и помещик за сотню коров собрал больше тысячи солей. Поистине, выгодное дельце! К своей радости, Росендо приметил среди обобранных родича Сенобио Гарсиа. Потом он приблизился к дону Альваро, поздоровался и сказал:
– Сеньор, у этого быка наше клеймо…
Поигрывая хлыстом, дон Альваро сердито буркнул, что бык – здешний, из поместья.
– Сеньор, – повторил алькальд, – у него наше клеймо…
– Какое еще клеймо? Как ты смеешь? Это клеймо Онофре Росаса, я купил у него быка.
– Сеньор, смилуйтесь, он нам для работы нужен…
Дон Альваро окончательно разгневался. Рядом с ним, словно охотничья собака, выжидательно стоял надсмотрщик.
– Сеньор, я дам вам корову или двух коров…
Помещик ударил его хлыстом по лицу:
– А ну, пошел отсюда, индеец поганый!
Росендо ушел. Кровь текла у него из носа и изо рта. Отеиса взглянул на него и ничего не сказал, а старый алькальд, добравшись до ближайшей канавы, встал на колени и умылся дрожащими руками. Вода стала красной. Отеиса вел за ним лошадей, и горло у него перехватило от горя. Окровавленный коленопреклоненный алькальд показался ему символом общины. Нет, лучше умереть. Росендо медленно поднялся и с помощью рехидора сел в седло. Они долго ехали молча.
– Что скажешь, Артидоро?
– Что тут сказать, тайта? Пес он, и больше ничего. Старости и то не уважает. Всадил бы я ему ножичек в брюхо, да не успею, схватят…
– А как же бык?
– Пропал. Разве что ночью выкрасть…
– Вот и я думаю…
По склону, на который вступили Росендо с рехидором, люди из Мунчи гнали скот. Вскоре, поднявшись повыше, наши путники увидели, что гонят его на эту ночь в ближний загон. Конечно, общинного быка уже оклеймили, да и вообще его не отличить в сумерках. И все же Росендо и Артидоро притаились в расщелине, а когда стемнело, вернулись.
– Постой-ка тут, – сказал Росендо, – если что, крикнешь…
– Нет, тайта, пойду я…
– Ты молодой, ты больше нужен общине.
– Нет, тайта, кто нам без тебя даст мудрый совет?
– А… советы в беде не помощь! Стой тут, как я тебе велю, ты рехидор, а я алькальд.
Росендо пустил коня рысью и вскоре исчез во тьме. Он боялся, что загон заперт на замок, но там была лишь задвижка. Алькальд спешился и, стараясь не скрипеть, поддел ее длинной железной палкой. Травы в загоне было много, одни коровы мирно паслись, другие спали. Он отыскал быка, и тот дал себя заарканить. Еще раз его оглядев, чтобы не ошибиться, Росендо убедился, что бык тот самый, сильный бычок с мощной холкой и короткими рогами.
Он вывел его и стал закрывать задвижку. Все шло хорошо, только на лошадь сесть было трудновато. Наконец и это удалось, он отъехал и тогда услышал крик:
– Стой!
К нему кинулись двое с ружьями и схватили коня под уздцы. Громко бранясь, алькальда отвезли в поместье и посадили в погреб.
Отеиса долго ждал, потом пошел к загону и понял, что Росендо схватили. Он решил было ехать в поместье, но понял, что схватят и его, и вернулся в деревню.
Аменабар стал размышлять, что делать с Росендо. Он хотел бы его убить, – как все наглецы и сутяги, он ненавидел тех, кто противится его власти. В минуты бессовестной откровенности он хвастал своими победами, но чаще обманывал себя и пытался обмануть других. Однако он вспомнил гибель Иньигеса, разбойников, страхи своих домашних и решил Росендо не убивать, а сгноить в тюрьме. Не теряя времени, он кликнул надсмотрщика и отправил его к супрефекту с запиской, в которой просил прислать за скотокрадом двух жандармов.
Широкий двор тюрьмы окружали земляные галереи, на которые и выходили камеры. Когда жандармы вели Росендо через проходную, кто-то сказал сзади:
– Этого – во вторую камеру. Опасный…
И алькальда поместили в одиночку с маленькой дверцей из крепкого дерева и зарешеченным окном. Жандармы обыскали его, проверяя, нет ли где оружия, а потом дотошно осмотрели котомку, пончо и одеяло, ругаясь при этом последними словами. Уходя, они хлопнули дверью и заперли ее на большой замок.
Росендо подошел к окну и услышал голоса Аврама, Хуаначи, Гойо и других. Они спрашивали, не нужно ли ему чего-нибудь, а жандармы отвечали, что свидания – по воскресеньям. Общинники не сразу угомонились. Об аресте им сказал Отеиса, и они провожали алькальда до самой тюрьмы. У индейцев вообще принято провожать узников: случается, жандармы – по приказу свыше или за деньги – убивают их, как бы при попытке к бегству. Росендо даже не успел попрощаться со своими и ничего толком не передал общине. Теперь Хуанача принесла ему нужные вещи. Алькальд хотел бы поговорить с народом, он был очень растроган вниманием – многие шли до тюрьмы пешком, лошадей ведь в общине не хватало.
Здесь, в камере, он слышал не человеческие слова, а какие-то чужие, ненужные звуки. Видел кусок пыльной галереи, голубой крашеный столб, часть мощеного двора, еще один столб, еще часть двора, белую стену. Лучше уж осматривать камеру – четыре стены и дверь. Казалось бы, просто, но это и есть тюрьма, это и есть беда.
Старик с крючковатым носом, назвавшийся тюремным начальником, заглянул к нему сквозь решетку.
– Ты в строгой изоляции.
– А что это?
– А то, что ни с кем нельзя разговаривать, пока не вызовут к судье.
– И с тем, кто мне есть принесет?
– Это дело другое. Я тебе пришлю охранника…
– Пришлите его поскорей, сделайте милость…
Чтобы чем-нибудь заняться, Росендо принялся сооружать постель из пончо и одеяла, потом скатал шарик коки и снова подошел к окну. Да, видно отсюда немного. Вдруг он услышал голос, и ему показалось, что с ним заговорили галереи, стены, само пространство.
– Росендо, Росендо Маки…
Хотя голос был тихий, Росендо узнал его и с волнением спросил:
– Хасинто Прието?
– Он самый…
– Все тут сидишь?
– Сижу. Хочешь, я попрошу, чтоб мои и тебе обед носили?
– Спасибо!
– Слушай, если что нужно, я в четвертой,
– Бог тебе отплатит…
– Сказано: разговаривать нельзя. Сейчас еду принесут, – вмешался охранник.
– Спасибо, я тут договорился с доном Хасинто…
– А, ты его знаешь!.. Все вы друг друга знаете…
Охранник принялся объяснять Хасинто, что с новым разговаривать нельзя, а то посадят в карцер.
И Росендо почувствовал, что проваливается в пустоту. Как всем узникам, не верящим в справедливость, ему оставалось одно: считать дни.
Газета «Ла Патриа» писала на первой странице: «В префектуру сообщили по телеграфу, что пойман известный смутьян и вожак индейцев Росендо Маки. Силам жандармерии, после долгой погони, удалось захватить его без пролития крови, что показывает, с какой осторожностью и с каким умом решают власти проблемы умиротворения индейцев. Как помнят наши читатели, Маки возглавлял беззаконное движение, послужившее причиной гибели известного своим бескорыстием дона Роке Иньигеса и неоднократно нарушавшее мир и порядок.
Хотя поимка смутьяна по праву может быть названа победой властей, она не принесет плодов, пока не наказаны прочие мятежники и подстрекатели. Мы настаиваем на том, что нужно послать войска, которые вместе с жандармерией освободили бы процветающий край от разбоя и действий подрывных элементов. Это необходимо как для развития страны, так и для спокойствия граждан».
Росендо Маки узнал, что такое тюремные стены. Наутро, открыв глаза, он увидел, что лежит почти на голом полу, и ощутил себя настоящим узником. Вот четыре грязные стены; вот вонючий, затоптанный пол; вот неумолимая дверь; вот зарешеченное окно, едва пропускающее свет. Росендо потрогал стену. Она была прочней, чем казалось, особенно под его ослабевшей рукой. Все узники, даже самые преступные, видят в стене символ человеческой жестокости. Росендо не был виновным, и стена стала для него просто отрицанием жизни. Самый последний зверь или червяк может ходить или хоть ползать, а человек, превозносящийся над ними, погребает себе подобного в мрачной норе. Росендо знал вольную жизнь под солнцем, на просторе, среди гор и долин, а здесь была стена. Что же такое право? Что такое закон? Он никогда не верил в законы, ибо видел обман и несправедливость, кражи, штрафы, поборы. А нынче он всем своим существом ощущал, что закон добрался и до него, до сути его жизни. Росендо не мог это выразить словами, но человек олицетворял для него всю гармонию бытия. Зачем же мучить человека? Зачем осквернять глину, складывая из нее стены узилища? А стена – молчаливая, неподвижная, в белых известковых пятнах. За нее не шагнешь. Самый последний зверь гуляет на воле, самый последний куст пускает в землю корни, а узник пьет мрак и гниет на грязном полу. Перед ним стена. Где же справедливость? Ведь Росендо ни в чем не виновен! За что его заточили сюда?
Узнал он и одиночество. Два дня кряду Росендо видел лишь жандарма, выводившего его оправиться и приносившего еду. Он слышал голоса, а ночью – даже пение, кого-то проводили мимо, и все это складывалось в новое, непривычное бытие. Хасинто перевели в дальнюю камеру, и Росендо остался совсем один.
Теперь он больше ничего не знал о людях, и, если перекидывался словом с охранником, в слове этом не было смысла и чести, были только звуки, означавшие приказ или объяснение простейших действий, например: «Бери еду». Однако одиночество не в том, он ведь и без слов радовался, когда был рядом с Гойо Аукой, с Аврамом, с внуком, да с любым общинником. Много сокровенных бесед ведут молчащие люди, пока язык отдыхает. Он вспомнил собаку Свечку. Да, дело не только в человеке, ему не хватало любого живого существа, какой-нибудь жизни, ведь и в лесу лучше, чем в пустыне. Вообще-то он любил уединение и нередко стремился в горы, но, если вникнуть, и там его окружало множество друзей. Вот в тюрьме ты и впрямь один, а от одиночества нет проку. Не думайте, что Росендо тосковал о женщине. Как-то раз он поделился со священником своими мыслями, и тот сказал: «Неужели и индейцу это ведомо?», – словно индеец ничего не понимает, а потом прибавил: «Ты имеешь в виду общение душ?» Но сейчас Росендо скучал по Свечке и по деревьям. С ними бывало хорошо, а ведь священник говорил, что у зверей и растений души нет. Алькальд же верил в душу Руми или хоть в душу земли. Бедный его ум не мог во всем этом разобраться, одно он чувствовал ясно: сейчас с ним нет никого, а быть все время лишь с самим собой – невыносимо. Перед ним была стена. Только человек, собака, птица, початок или ветка спасли бы его.
Стена, одиночество. Время тащилось по полу, подбиралось к его постели, поднимало, кормило, укладывало, и вечно повторялось все то же – стена, одиночество…
