Текст книги "В большом чуждом мире"
Автор книги: Сиро Алегрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)
И он разложил перед ней самые удивительные цветы, самые вкусные плоды и самые прекрасные вещи: накидки, вазы, гамаки, рубахи, ожерелья из зубов и семян, – какие только изготовляют обитатели сельвы. На одной руке Чульячаки сидел белый как день гуакамайо[33], на другой – черный как ночь паухиль.
– Я вижу и знаю, что ты богат, – отвечала Нара, краем глаза заметив тот же след, – но ни за что в мире я не брошу касика Коранке…
Тогда Чульячаки вскричал, и из реки вылезла анаконда, он еще раз вскричал, и из сельвы выскочил ягуар. Анаконда свернулась огромным клубком, а ягуар вогнул кошачью спину.
– Теперь ты видишь? – сказал Чульячаки. – Я хозяин всей сельвы и всех зверей. Я погублю тебя, если ты не пойдешь со мной.
– Губи, – отвечала Нара.
– Погублю касика Коранке! – сказал Чульячаки.
– Он предпочтет гибель, – не сдавалась Нара.
Тут злой дух подумал с минуту.
– Я мог бы взять тебя силой, – проговорил он, – но не хочу, в этом нет удовольствия. Я еще раз приду через полгода, и, если ты откажешься, я страшно накажу тебя…
Анаконда уползла в реку, ягуар убежал в лес, а Чульячаки забрал все подарки, сел в лодку и снова исчез вдали.
Когда Коранке вернулся с охоты, Нара поведала ему обо всем, скрывать больше она не могла, и касик решил остаться дома, чтобы защитить жену и дочь, когда Чульячаки вернется.
Сказано – сделано. Коранке натянул на свой лук новую тетиву, заострил стрелы и днем и ночью ходил вокруг хижины. Однажды вечером перед Нарой вдруг предстал Чульячаки.
– Пойди со мной, – сказал он, – последний раз прошу тебя. Если не пойдешь, я превращу твою дочь в птицу. Она вечно будет плакать в сельве и станет такой пугливой, что никто из людей не сможет ее увидеть. А если кто ее увидит, чары рассеятся и она станет человеком… Пойди, пойди со мной, прошу тебя в последний раз…
Нара замерла от испуга, но, пересилив себя, стала звать:
– Коранке, Коранке…
Касик примчался точно ветер, натянул лук, чтобы пронзить грудь Чульячаки, но тот исчез в чаще.
Отец и мать побежали туда, где спала их дочка, и увидели пустой гамак. А из гулкой зелени леса до них донесся горестный крик: «Ай, ай, мама!» Отсюда и пошло имя заколдованной птицы.
Нара и Коранке вскоре умерли, не в силах слышать жалобного голоса пугливой птицы, на которую нельзя и взглянуть.
Айаймама все поет, особенно в лунные ночи, и люди всегда вглядываются в чащу, в надежде ее расколдовать. Но до сих пор никто так ее и не увидел…
Пришла пора цветения орхидей, и Аугусто по запаху нашел за бараками, на опушке леса, настоящие заросли. Сначала он ощутил легкое благовоние, потом запах стал острее, привязчивей, от него болела голова и даже поташнивало. Большелистый кустарник был весь усеян стручками, они мерно покачивались, разливая дурманящий аромат. Тропический лес не знает меры и в запахах.
Аромат был так густ и навязчив, что Ордоньес крикнул:
– Уберите эту ваниль…
Десять каучеро взяли мачете, вырубили орхидеи, и по реке поплыли зеленые пахучие острова.
Ночами Аугусто думал о Маргиче. День был полон забот, в сельве надо постоянно смотреть в оба, зато ночью, свернувшись в гамаке, под голоса рассказчиков или жужжание москитов, можно предаваться воспоминаниям. Сначала Аугусто очень скучал и мечтал скорее вернуться. Потом отчаяние, как тугие лианы, оплело его волю, и Маргича стала лишь неверной надеждой. Что было делать ему, зажатому в тиски сельвой и долгами? Кроме того, ему не хотелось возвращаться ни с чем. Кармона говорил, что можно сменить хозяина, перебежать к другому. Но как? Нельзя вечно жить в чащобе, а выйдешь из нее – кругом вербовщики, приказчики, начальники, которые всегда сговорятся между собой. Однажды на пост Кануко приплыл в небольшой лодке каучеро, которого звали просто Мулатом. У него не было долгов, он работал в глубине сельвы и пригнал черные комки каучука прямо по реке, подталкивая их с лодки, как пастух сказочной водной отары. Только два шара потерялись в дороге. Он выловил каучук и стал дожидаться суденышка из Икитоса. Ордоньес смотрел на разложенное добро жадными глазами, предлагал деньги и даже грозился, но Мулат не спал всю ночь, сторожа свое сокровище с ружьем в руках, а на следующий день пришло судно. Кармона и Аугусто поговорили с Мулатом, и он обещал им помочь, когда вернется…
У одного каучеро была гитара из панциря броненосца, и он пел вечерами, подыгрывая себе. Чаще это были ярави, вальсы и печальные песни, оплакивающие тягостную жизнь рабов сельвы. А когда выпьет, он пел:
Предлагал я девчонке
золотую корону,
перуанское знамя
я сулил ей влюбленно.
Ты меня не зови —
ухожу в Явари,
а потом до рассвета
в Какета отправляюсь,
ай-яй-яй,
все по сельве скитаюсь!
Речь шла о набегах и битвах в чужих краях. Перуанские добытчики каучука кровью и огнем покорили Какета и торжествовали вовсю, хотя выиграл от этого лишь предприниматель Арриаса и его компания «Амазон рпвер».
Какета была далеко, и Аугусто мало что в этом понимал. Песня нравилась ему, потому что была веселой, а веселье – цветок, редкий в сельве, как виктория-регия, которая растет на прудах и озерах. Говорили, что красивей ее ничего нет на свете.
Ему нравились всякие песни, даже грустные. Сам Аугусто пел хуже.
Нара из сказки напоминала ему Маргичу, по еще больше – юную Майби. Стараясь, чтобы Ордоньес не заметил, Аугусто часто глядел, как Майби идет из женского барака к дому хозяина. Иногда на ней была рубаха, иной раз она ходила обнаженной. Прекрасным было ее смуглое крепкое тело, несмотря на все муки… Грудь мягко вздымалась, живот был гладкий, бедра двигались красиво и мерно. На круглом лице, окаймленном иссиня-черными волосами, чернели глаза испуганной птицы, а у губ пролегла печальная складка. Да, Майби напоминала Пару из сказки. Все каучеро мечтали о ней и, может быть, любили ее в мечтах. Их возлюбленные были некрасивы, а у многих вообще не было женщин.
Кармона рассказывал про одного гринго Мак-Кензи, миссионера в племени агуаруна. Однажды в горах Кахамарки Мак-Кензи и Кармону, служившего у него помощником, чуть не убила толпа, науськанная одним священником, который заявил, что гринго – сам антихрист. К счастью, они запаслись хорошими лошадьми и не помчались галопом, а просто полетели. Агуаруны любили Мак-Кензи, слушали его протестантские мессы, принимали от пего подарки, а главное, помогали ему расправляться с припасами. Благочестия у них было хоть отбавляй. Потом, в эпоху каучуковой лихорадки, они защищали от пришельцев свою территорию Нижнего Мараньона, как-то раз даже вырезали всех каучеро на одном посту за то, что управляющий не вернул им сансу – высушенную голову касика, они выменяли ее па ружье, а управляющий отправил в Лиму. Да, впрочем, речь шла о женщинах. Эти агуаруны, когда одноплеменник уведет у кого-нибудь женщину, бьют его мачете по голове. У некоторых па темени больше борозд, чем на поле. Чужаков они просто убивают. А хуже всего, что индейцы узнают о неверности по запаху, и женщине приходится сознаться. Когда Кармона завел себе женщину из этого племени, они устраивали себе ложе из пальмовых листьев, а потом выбрасывали их в реку. Да, всякое случалось…
В Кануко женщины были измученные и старые, а Майби, Майби… Ордоньес зверски терзал ее. Когда суденышко, как обычно, привозило спиртное, он напивался больше всех, ревел в своей комнате, ругался, потом звал Майби или сам шел к ней, и начиналось:
– Ты меня не любишь, потому что ты шлюха. Ты спишь с другими. Ну, я тебя проучу!
Он вел молодую женщину на опушку и нагую привязывал к дереву. Всю ночь ее жалили москиты и бесчисленные лесные насекомые, а утром все тело бывало в нарывах и в крови. Тогда Ордоньес, который беспробудно пил до утра, нацеплял ей веревку на шею и бросал в реку. Майби билась, чтобы не утонуть, держала веревку, не давая ей затянуться вокруг шеи. Водой с нее смывало кровь, и Ордоньес, насладившись зрелищем, вытаскивал ее из воды и говорил:
– Ступай, шлюха! В следующий раз убью…
Она ложилась в гамак, и другие индианки делали ей примочки из трав. Майби не плакала и не жаловалась. У нее не было сил даже для слез.
Сцена эта повторялась всякий раз, как Ордоньес напивался. Но однажды он изменил тактику:
– Вот ты у меня отощаешь, так перестанут на тебя глаза пялить… Надоела ты мне… – сказал он и запер ее в тесную каморку, рядом с женским бараком. Приносить ей воду и пищу он запретил, сам же пил, не переставая, и сторожил каморку, покрикивая:
– Если увижу хоть одну собаку – убью.
Аугусто очень страдал за Майби. На вторую ночь, когда Ордоньес пошел к себе еще выпить, он принес ей кувшин воды и несколько бананов. Майби сказала: «Ты добрый», – грудным робким голосом. На третий день Ордоньес протрезвился и выпустил ее.
Аугусто поручили другую работу – делать каучуковые шары. Сидя у костра из дымящихся пальмовых листьев, он обмакивал деревянный шест в бочку с каучуковым соком и держал ее над огнем, чтобы сок, понемногу налипая на нее, уплотнялся. Он очень хорошо справлялся бы со своей работой, если бы не поглядывал на Майби. Она тоже на него смотрела. Майби была красива, Аугусто ладен и крепок.
Но они не всегда решались взглянуть друг на друга и косились в сторону. Иной раз им приходилось видеть страшные картины. Сок иссякал, а Ордоньес требовал еще и еще. Как-то в субботу к вечеру два измученных индейца принесли всего один ком. Приходившие днем тоже не донесли своей нормы, и их выпороли. А сейчас ненасытный Ордоньес чуть не задохнулся:
– Врете, мерзавцы, врете!
У него дергалась борода, а побелевшие от злости глаза метали искры.
– Больше нету… Больше нету… – бормотали индейцы, беспомощно глядя на сельву. И в самом деле каучуконосы стали встречаться все реже.
– Как это нету? Разленились, не работаете!..
Ордоньес выхватил из ножен длинный острый мачете, больше похожий на саблю, и, налетев на того, кто стоял к нему ближе, одним ударом отсек ему голову. Тело тяжело грохнулось оземь. Остальные индейцы кинулись в лес, а Ордоньес, потрясая мачете, приказал:
– Бросьте тело в реку, а голову насадите на пику и поставьте у дороги, для примера бездельникам…
Что-то мрачное и страшное змеей поползло по сельве. Аугусто все сидел у костра, а Кармона, возвращаясь из леса, говорил ему:
– Слушай, дело дрянь. Я очень редко встречаю индейцев за работой, хотя приходится ходить далеко. Один при мне точил стрелы, якобы для охоты на птиц. Странно… Для этого не заготавливают полсотни стрел. Хуже всего, что беда научила их объединяться, и теперь они друзья с соседним племенем, которое умеет добывать кураре.
Аугусто уже слыхал об этом яде, вызывающем мгновенный паралич. Кармона продолжал:
– Ордоньес узнал про это от других каучеро. Он хорохорится, говорит: пускай восстают, я один с ними управлюсь.
Но сельва принесла Аугусто другое, внезапное несчастье. Он замечал и раньше, что от огня сок брызгает, и горячие капельки нередко обжигали ему руки. Но вот однажды он слишком низко опустил палку, или пламя поднялось повыше, или в соке было что-то особенное, и кипящая масса волною плеснула ему в лицо. Он почувствовал, как в глаза впились ножи, и упал наземь. Когда Аугусто очнулся, крича от боли, ему лили на лицо воду и с трудом отдирали приставшую к коже маску. Потом положили на глаза примочку из целебных трав. Боль была такая, что он ничего не слышал. И все же, напрягая слух, он различил как бы издалека:
– Сколько раз это случалось, а все не одумаются.
– Должны давать защитные очки.
– А им что? Одним слепым больше…
Слепым!
– Я ослепну? – простонал Аугусто.
Над ним застыло молчание, лишь тихо шуршали деревья. Аугусто отнесли в гамак, и он стал дожидаться Кармоны, ничего не видя вокруг. Ему не хотелось терять надежду, и он доверчиво ждал друга. Кармона сказал:
– Да, худо… Подождем, пока раны заживут, а там посмотрим…
– Что же ты меня не предупредил?
– Надо бы, – горестно проговорил Кармона, – но мы так заняты, я и не подумал, что ты не знаешь, как коварен каучук…
Тревожно потянулись дни. Лечила Аугусто какая-то старуха (он понял это по голосу), а не ухаживал никто. Ел он только вечером, когда возвращался Кармона. Работников становилось все меньше, – может, индейцы убивали их в сельве. Аугусто раздумывал о своей судьбе и понял, что непоправимо ошибся, покинув общину. Сначала вроде бы все шло неплохо, – конечно, он закабалился, но его хоть не секли, как местных индейцев, он не болел и даже собирался бежать с Кармоной и Мулатом. Однако рано пли поздно сельва расправляется с человеком. Когда старуха сняла повязку, он увидел лишь мрак.
В субботу никто из индейцев не принес каучука, и Ордоньес распорядился:
– Завтра идем в карательный поход…
Но в ту же ночь сельва содрогнулась от грозных и величавых звуков. Убежали все здешние индейцы, даже Майби, и магуарё, как в былые времена, сзывал племена на битву. Магуаре – полый ствол, который висит на двух бревнах, и по нему бьют деревянной колотушкой. Могучий звук долетал за многие лиги и звенел в ушах.
– Идем на пост Сачайяку, – приказал Ордоньес. – Там все остальные.
Каучеро быстро собрались и пошли на пристань. Аугусто кричал в отчаянии:
– Не бросайте меня!
Но никто не обращал на него внимания. Когда ему показалось, что каучеро уже садятся в лодки, он вышел из барака и ощупью направился к реке.
– На что нам лишнее бремя? – сказал кто-то.
Весла зашлепали, и шум утих вдали. Он крикнул еще раз:
– Не бросайте!
Голос его заглушили удары магуаре. Тогда он вернулся, хватаясь за деревья, нашел свой гамак – других гамаков уже не было, – лег, но от страха не мог заснуть. Индейцы, живущие в сельве, думал Аугусто, не знают, что и он – из рабов. Ему говорили, что они убивают всех, кто не ответит им на их языке.
Гулкие удары сотрясали ночь.
Шли часы, и вдруг дрожащий голос ворвался в его скорбное одиночество.
– Аугусто! – позвала Майби.
Он закричал от радости и протянул руки. Майби рассказала, что ушла из сельвы, потому что индейцев ее племени, конечно, разобьют – так уже случилось, когда она была маленькой, – и ей больно видеть их гибель. И потом она чувствовала, что Аугусто здесь. Впервые он подумал, что лицо его теперь чудовищно, но все же обнял Майби. И могучая, печальная и радостная любовь соединила двух несчастных.
На другой день к ударам магуаре присоединилась тревожная пальба. Спасаясь от пуль, мимо промчались ягуар, два оленя и тапир. Майби рассказывала обо всем Аугусто, и он строил предположения о ходе битвы. Быть может, там есть и пулеметы. Он их видел однажды.
Между тем триста каучеро, собравшиеся в Сачайяку, неумолимо наступали. Еще триста двигались от поста, расположенного ближе к индейцам, и сейчас окружали их. Ордоньес возглавлял отряд из Кануко, меткими выстрелами сбивая спрятавшихся на деревьях врагов. Тем, кто падал с дерева, но был еще жив, он разбивал голову прикладом. Стрелы долго его миловали, но одна наконец впилась ему в плечо. Он вырвал ее и крикнул:
– Яд… кураре… Отомстите им! – и попытался снова выстрелить, но рука его не слушалась. Он прошел, качаясь, несколько шагов и упал: – Вперед… не щадите… – были его последние слова.
Каучеро двинулись дальше. Поблизости мирно, словно спящий, лежал мертвый индеец. Ордоньес зашевелился, но левая рука онемела, и ноги отнимались. Кураре – яд, добываемый из трав, парализует двигательные нервы. Ордоньес знал это, и мысль о скорой смерти страшила его. Ему бы хотелось разбить индейцу голову, впиться зубами в его горло, но пальцы задеревенели, и тщетно пытался он ущипнуть себя, чтобы убедиться, жив ли. Дышать уже трудно, и сознание куда-то уходит. Лес странно изогнулся, ветви и стволы переплелись, словно гигантские змеи. Мрак сгущался, и, все больше напрягая зрение, Ордоньес видел одну лишь мглу…
Наконец он потерял сознание, продолжая прерывисто и хрипло стенать. Лицо стало черно-лиловым, и он умер у ног сельвы, убившей его своим ядом.
Гром грохотал три дня, и вот магуаре замолк, но стрельба не прекращалась. Майби и Аугусто решили, что индейцы разбиты – иначе магуаре продолжал бы греметь и уцелевшие каратели бежали бы на каноэ вниз по реке. А пальба, наверное, означает, что начались расстрелы. Однако вблизи Кануко сельва молчала. Но тишина эта обманчива. Мир и молчание сельвы издавна скрывают самые страшные беды.
На следующий день вернулись уцелевшие каучеро. Многие погибли, а те, что остались живы, взяли в плен триста женщин. Индейских вождей обезглавили или расстреляли, а прочие согласились снова поставлять каучук, чего бы это им не стоило. Смерть Ордоньеса списала долги, и все были довольны, хоть и смертельно измучены.
Молодых женщин теперь хватало, и Майби никто не трогал. Но работа была такой же страшной, как прежде, – в сельве царит закон сильного. В Кануко началась борьба за власть, и явились новые Ордоньесы, на горе индейцам.
Майби и Аугусто построили себе шалаш у самого леса. Майби развела юкку и бананы, Аугусто плел гамаки и циновки, а потом продавал их или выменивал у приплывавших сюда людей.
В тихие ночи, когда огромная южная луна медленно проплывает над сельвой, жена рассказывала мужу разные истории и пела нежные песни, а он, слушая ее, вспоминал о зачарованной птице. Вот и Майби невидимой птицей поет в беспросветной ночи.
XVI. Смерть Росендо Маки
Трудно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как мы видели Росендо в тюрьме: быть может – год, быть может – все два, а может быть, полгода. В тюрьме время тянется медленно, когда думаешь о том, сколько еще дней придется провести в неволе. А когда они минуют, исчислить их невозможно, слишком уж много тяжелого и мало примечательного. Прошлое слилось в безликий ком, и смутно виднеются лишь редкие межевые знаки – кто-то умер, кого-то выпустили, появился новенький, кому-то совсем худо, пришли посетители, дошли какие-то слухи. Жизнь течет одинаково, ничто ничего не значит, дни уходят в никуда, складываясь в поистине потерянное время. В календаре сменяются числа, а узник видит только длинную ночную дорогу, отмеченную усталостью и мукой.
Появление в тюрьме Дикаря стало событием для всех, особенно для Росендо. Но и к нему пригляделись, привыкли, узнали о нем больше, и он вместе со всеми соскользнул на длинную ночную дорогу.
Остались у Росендо и другие воспоминания. Корреа Сабала пытался спасти его. Экспертиза установила, что клеймо Рохаса новое и поставлено в день кражи, не раньше. Никто не доказал, что Росендо подстрекал Мардокео, находился в сговоре с Дикарем или укрывал его. Тогда, не желая его выпустить, ему предъявили обвинение в организации мятежа и передали дело в военный суд. У адвоката опустились руки, но Росендо утешал его:
– Вы не горюйте, я другого и не ждал. Я же вам говорил: закон – штука хитрая. Пока я был на земле, в поле, я во все верил. А как сюда привели… что ж, может, мне больше повезет, чем другим индейцам.
Несчастного Онорио вынесли мертвого на большом рядне. Лицо его закрыли шляпой, а желтые тощие руки словно взывали о милости. Корреа Сабала добился его освобождения и радостно кинулся в тюрьму, но опоздал. Хасинто Прието, к счастью, удалось выйти живым.
Сын его старался, как мог, и даже добился от Левши, чтобы тот отказался от своих показаний, однако судья сказал, что есть и другие и вообще дело прекращать нельзя, если преступление доказано. К кузнецу специально подослали другого заключенного, и тот дал понять, что его немедленно выпустят, если он напишет в газету «Ла Патриа» (которая по милости Оскара Аменабара получила хождение в провинции) письмо, восхваляющее действия властей. Хасинто вспомнил все, что он говорил о судье и супрефекте, и писать отказался. Колотя себя в грудь, кузнец добавил, что он не такой человек и никогда не войдет в сговор с кривдой. Потом он сел за длинное письмо «самому президенту».
– Знаешь, Росендо, – шептал Хасинто, опасаясь доносчиков, – я все описал: и про себя, и про здешний народ. Все как есть. Он ведь прочитает, верно? Я написал, что сыну велел преданно ему служить, и что я всегда любил родину, и тут ее люблю, хотя и нелегко мне видеть, как власти допускают, чтобы мучили бедных… Вот он и услышит честного человека, простого, из народа… Верно я говорю? Тут многое переменится, помяни мое слово! Понимаешь, ему никто ничего не докладывает, вот он и думает, что все идет хорошо. Обманывают его… А надо ему и нас послушать. Вот увидишь… Что ж ты молчишь, как мертвый?
Через несколько дней, в воскресенье, сын принес кузнецу красивую открытку, в верхнем углу которой сверкал яркий герб, окруженный подписью: «Президент Республики». Секретарь президента сообщал, что глава государства обратил свое высокое внимание на письмо кузнеца и передал изложенные им факты на рассмотрение соответствующим властям. Прието, бесконечно польщенный, сказал Росендо:
– Видишь? Вот что значит говорить все честно и обращаться на самый верх. Кто такие, по-твоему, соответствующие власти? Министры… Он их спросит: а как там дела? Чтобы у меня не было неподходящих людей! Это он для приличия скажет «неподходящих», нельзя же ему говорить: «воров» или «жуликов»! Увидишь, Росендо, все у нас переменится. Уж справки-то наведут, а я народ подговорю, чтобы ничего не скрывали…
Время шло, но перемен не было. Выпустили мошенника Киньеса, который сказал, уходя, что умный человек долго сидеть не станет. Через несколько дней он высвободил пастушонка Педро, с которым подружился в неволе. А Хасинто Прието получил извещение, что его переводят в столицу департамента, где он предстанет перед тамошним судом. Он страшно раскричался:
– Не верю! Ничему не верю! Где же правда? Где честные люди? Всюду одни жулики, все продались богачам. Богатый убьет – и ничего. А бедный даст кулаком, и его обвинят в убийстве… Где равенство перед законом? Ничему не верю! Убивайте меня, если хотите!
Крики его раздавались по всей тюрьме и слышны были на улице.
– Судите меня! Все равно я отсюда выйду и накую ножей! Накую ножей и кинжалов и раздам народу! И динамиту подложу, пускай все пропадает пропадом! Дикаря сажают в тюрьму, а сами воры, сами разбойники, и еще закон им помогает! И супрефект, и судья… Кровопийцы они, так им поддержка! На что же нам родина? Объясните мне хоть кто-нибудь! Вот перебить бы всех воров и жуликов, тогда была бы родина. Ну, я их еще прикончу, разбойников…
Прибежали охранники и стали колотить его прикладами. Отступив в угол, Хасинто дрался с ними, как бык со сворой псов, но их было много, и в конце концов он упал без чувств. Его потащили в карцер и снова били на особой штуке, вроде спортивного коня, которая не дает ни сесть, ни встать.
Вышел он оттуда совсем поникший и несколько дней сторонился всех в камере и во дворе. Шагал он уже не так твердо, словно ботинки стали ему тяжелы. Дикарь отозвал его как-то и сказал:
– Дружище, письма ты писать не хочешь, но ведь им можно просто заплатить. Я дам тысячу солей, они сразу все забудут и выпустят тебя.
– Спасибо, – ответил Хасинто, – хоть обидно мне, что правды не добился…
И через неделю он вышел, вконец сломленный тюрьмой.
У других все было по-прежнему. Появились новые узники и через несколько дней рассказали о себе; их слушали внимательно хотя бы потому, что речь шла о том, другом, вольном мире. Скоро и к ним привыкли, и жизнь снова потекла бесцветно и тоскливо.
Росендо эта жизнь представлялась совершенно пустой и бесплодной. Как-то его навестила старуха Росария, морщинистая и сгорбленная. Ходить ей было трудно, и алькальд был глубоко тронут таким вниманием. Внучок его уже немного говорил и бегал за овцами, играя в пастуха…
Однажды во вторую камеру, где сидел Росендо, привели Дикаря, который раньше сидел в четвертой. Власти считали их теперь сообщниками, а главное, им хотелось вовлечь алькальда и всю общину в атмосферу разбоя. Те, кто побывал в тюрьме, знает, что перемещения узников обычно означают перемены в деле. Васкеса обвиняли во всех грабежах и смертоубийствах, которые случались в округе за последние годы. Обвинили его и в нападении на курьера. Однако доказать ничего не удалось. Дикарь утверждал, что все найденные у него товары он купил у Хулио Контрераса; судья вызвал его, но Волшебника не смогли найти. Говорил Дикарь спокойно и столь властно, что ему и тут верили. Судья не слишком старался, ибо знал, что разбойник у него в руках. Порою он даже давал понять, что обвиняет, в сущности, Аменабар. «И чего ты связался с общиной?» – как бы укорял он. Но для верности и для того, чтобы притянуть к преступлению Росендо, Дикаря обвинили и в том, что он участвовал в «беспорядках», послуживших причиною смерти одного из служителей закона. Его еще раз допросили и перевели к старому алькальду.
С темным, обветренным лицом и, как всегда, одетый в черное, Дикарь слился бы с мраком камеры, если бы не сверкал его здоровый глаз и не белели так ярко зубы. Властный и пылкий голос понравился Росендо, и алькальд поверил, что человек этот от природы добр. Порою казалось, что все злодеяния забыты и он снова – тот юноша, который собирал навоз, чтобы заработать матери на хлеб. Как бы то ни было, бодрость его и воля заполнили тесную камеру, и Росендо, признав, что так оно и должно быть, тихо сидел на своей постели и жевал коку. Новые соседи ладили, но нельзя сказать, чтобы они были во всем согласны.
– Ух! – кричал Васкес. – Видел бы ты, старик, как мы напали на Умай! Ну и верещали же донья Леонор, ее дочка и служанки!
– Что ж хорошего? – отвечал Росендо. – Убили двух надсмотрщиков, а они ведь из бедных, как мы, только с пути сбились…
– Жалеешь ты всех, Росендо, это тебя и губит! Надо бить без пощады…
– Чтобы убивать бедных, богатые бедными и пользуются…
– А, плевал я на бедного, если он дурак!
И беседа на этом прекращалась.
Однако Росендо все больше восхищался тем, как умеет Дикарь подчинить себе чужую волю. Он редко прибегал к угрозам, но влияние его росло. Даже начальник тюрьмы, под предлогом допросов, вызывал его в свой кабинет и оставлял там с посетителями. Охранники ходили для него в лавку и не всегда брали деньги. Один из них признался, что Оскар Аменабар платит некоторым стражникам за усиленный надзор над таким опасным преступником, но Дикарь переманил к себе всех не столько деньгами, сколько храбростью, спокойствием и каким-то особым обаянием. Скажем сразу, что богатым он не был. Он всегда делился с товарищами, а свою долю тратил не считая. Из четырех тысяч, принесенных Доротео, одну он подарил Хасинто, две заплатил Корреа Сабале, а оставшуюся роздал заключенным, охранникам и прохожим, которых за чем-нибудь посылал. Потом Дикарь получил еще одну тысячу и весть о смерти Волшебника. Деньги тут же разошлись, а весть он смаковал долго. Заметим, что Касьяне он давал деньги всякий раз, как она навещала его с сыном. Но двести солей он припрятал.
– Эти деньги, – говорил он алькальду, – нужны мне па хорошее дело.
Однажды алькальд сообщил ему, что к нему кто-то пришел.
– Женщина? – спросил Дикарь.
Да, только я не знаю, как ее зовут.
Дикарь разволновался.
– Что-то мне чудится, это Гумерсинда…
Через два часа он вернулся и сказал:
– Да, Росендо, это она и есть, моя настоящая жена. Мы с ней жили в Туко, помнишь, я рассказывал? Она тоже сидела в тюрьме. Когда она услышала, что я арестован, она пришла из самой Кахабамбы. И не повторишь, сколько она мне всего порассказала! Хорошо хоть вылечилась, ушла от судьи и теперь замужем за сапожником. Она много перемучилась. Плакала так сейчас, я и сам чуть не заплакал. Обнял я ее, и мне показалось, что я свою счастливую пору обнимаю. Она хотела остаться со мной, уйти от мужа, помогать мне тут, но я не разрешил. Пускай живет спокойно и не знает, что я ее люблю. Со мной ей хуже будет. Дал я ей двести солей, и она ушла. Тяжело было отпускать, очень я ее люблю, но ей такое не вытянуть…
Дикарь все время думал о Гумерсинде и чуть было не послал за ней, но в воскресенье вместе с общинниками пришла Касьяна, он поиграл с сыном, который уже вставал на ножки, и сказал, что мальчик вырастет сильным и смелым. На другой день велел раздобыть денег – «на хорошее дело».
Пришел Корреа Сабала и сообщил, что Оскар Аменабар выставил свою кандидатуру в сенат от провинции. Отец его был в Лиме, и никто не знал, сколько времени он там останется, кроме одной француженки, его возлюбленной. Предполагалось, что он занят делами, по письма домой приходили все реже. Недруги говорили, что успел он немного: добился посылки войск для поимки Васкеса и всеми правдами и неправдами домогается высокого покровительства для сына. Жена, осведомленная добрыми людьми о его занятиях, собралась в столицу с одной из дочек. Ему совершенно незачем было дольше там оставаться, но он писал, что следит за учением Хосе Гонсало и готовит избирательную кампанию. Столь убедительные доводы успокоили доныо Леонор, но от поездки все же она не отказалась.
Когда адвокат ушел, Дикарь сказал алькальду:
– Слыхал? Вы, общинники, скажите спасибо этой француженке, что вы еще живы. Надоедят они друг другу, и он снова займется вашими делами. Ему ведь важно утопить этих Кордова. А с сыном-депутатом он будет еще сильнее. Но Корреа Сабала одного не знает: Кордова тоже не дремлют, а их четверо. Они выставят кандидатуру Флоренсио Кордова. Посмотришь, что будет…
Тем же вечером в городе началась перестрелка. У дона Сегундо Переса, ставленника Аменабара, двери лавки изрешетили пулями. Через несколько дней и Кордова выставил свою кандидатуру, и дом его друзей взорвали динамитом. Предвыборная кампания началась.
Донья Леонор уехала в Лиму, взяв с собой не одну, а всех дочек.
В домах Аменабара и Кордова засели вооруженные люди. Ночью обе стороны высылали патруль, а при встречах дрались. Жандармам приказали поддерживать дона Альваро, но на улицах побили все фонари, и нередко в темноте они сражались с собственными союзниками.
Выстрелы, крики и брань сотрясали город. Заслышав пальбу, Дикарь подбегал к решетке, орал: «Да здравствует Кордова!», и заключенные чувствовали, что он вот-вот убежит. Аменабара и властей они ненавидели не меньше, чем он. Охрану тюрьмы усилили, и теперь уже восемь часовых не давали узникам спать по ночам.
Днем Дикарь с большим жаром рассказывал Росендо о том, как на пего охотились.
– Ух, старик! Послали на меня солдат, а я их два месяца водил за нос. В самых разных местах встречали человека в черном, на черном коне, с винтовкой, а с ним – люди с карабинами. Я разослал пятерых «Дикарей»! Одного – в Уйюми, другого – в Уарку, третьего – в Суми, четвертого – в Кальяри, а пятый шел куда-то к югу… Жандармы и сотня солдат не знали, что делать. Одного «Дикаря» убили – беднягу Обдулио! – и поехали сообщить об этом. Ну, тут им повезло, наткнулись на меня в самом неподходящем месте. Спасибо хоть Доротео убежал и еще шестеро. Сейчас они с нашими… А я, старик, готовлю одну хорошую штуку. Эти выборы нам на руку. Кстати сказать, все думают, почему меня не убили, убивали же моих людей. Конечно, я читал судию, эта молитва и Доротео спасла, но тут подсобил бедняга Обдулио. Они его убили, прибыли жандармы, смотрят – труп не мой, вроде покрасивей. А новость уже разошлась, народ смеется. Вот и повели меня живого, чтобы все видели. Везет, что называется!
