Текст книги "В большом чуждом мире"

Автор книги: Сиро Алегрия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

Обратный путь всегда длиннее. Но когда дорога пошла под гору и вдали завиднелись теплые огоньки селения, мягко мерцая во мгле, – путники приободрились. Здесь их дома, своя земля, все, что было для них жизнью и счастьем… Усталость забылась, и даже кони ускорили шаг, чтобы скорее дойти до места, хотя им и приходилось продираться сквозь колючий кустарник.

Аугусто поднялся чуть свет, чтобы помочь на дойке. В его обязанности это не входило, но он что-то стал очень прилежным. Войдя в коровник, он не решался заявить о себе, как вдруг увидел, что Иносенсио не справляется с плохо прирученной коровой.

– Эй, Иносенсио! – сказал он, подходя. – Помочь тебе?

Корову уже прикрутили к столбу, но ее еще надо было придерживать.

– Она у нас новая, – объяснил Иносенсио, – не хочет тут быть. Кувшин разбила. Они так все поначалу...

Осколки кувшина блестели в молочной луже. К удивлению Аугусто, девушки уже были другие, – наверное, новая смена. Сегодня доила Маргича и еще одна, ее он не заметил. Мы с вами тоже встречались с Маргичей в воспоминаниях Росендо – с румяной Маргой, у которой алые губы, черные глаза и сулящие плодовитость бедра. Аугусто и сейчас звал ее по-детски – Маргича. Он помог справиться с коровой, и собрал других в стадо, и придержал телят, чтобы они вперед не лезли, и принес ведра и кувшины, и все так ловко, услужливо. Иногда он что-нибудь говорил Маргиче, а она в ответ кидала сладостный взор, вселяя в него надежду. Ах, любовь, любовь! Когда Маргича шла по улице, камни и те трепетали.

Пришел Аугусто и на следующий день, и еще, и еще. Он хорошо пел, и когда густые белые струи звонко лились в кувшины, тихо напевал красивые песни. Маргича их не знала и все хотела угадать, не сам ли он их складывает, очень уж они подходили к нему и к ней.

Как люблю я глаза твои черные,

сколько трепета в них и огня,

не глядите вы на дальние горы,

посмотрите хоть разок на меня!

Иносенсио, человек неторопливый, не сразу заметил их волнение. Он был добр и, невзирая на разницу лет, спросил наконец юношу о его чувствах, а тот улыбаясь, но вполне серьезно поведал ему все. Влюбленным всегда ведь хочется поговорить о себе. Он рассказал, как последнее время каждая девушка волновала его и как он пришел сюда ради других доярок, а встретил Маргичу. Но ее-то он и искал в каждой, кого видел… Другими словами, он ее полюбил. Наконец он нашел свою мечту, нашел ее в Маргиче.

Мужчины беседовали в коровнике. Девушки ушли, неся по кувшину на голове и неполному ведру в руке. В Руми наступало утро. Телята тыкались в бок коровам, просили молока. Пахло теплым навозом.

Иносенсио, добродушно смеясь, пустился в рассуждения:

– Понимаешь, женщины – все равно как горлицы. Идешь с ружьем охотиться, видишь стаю и не знаешь, в кого же тебе целиться. Кто хороший охотник или у кого хороший заряд в ружье, убивает нескольких. А если одну– он целится и целится, чтобы не промахнуться. Иногда горлица взлетит, сядет на другую ветку и пропадет в листве. Бывает и так, что вместо одной ему выпадает другая, подлетит сзади или сбоку… Бум! – и падает, а ты не в нее целился. Понимаешь? Так и с женщинами. Ты увидел женщин, пришел за одной, а тебе попалась другая… Тут нельзя говорить, что человек находит ту, которую искал. Да, женщины – как горлицы в лесу…

Аугусто мрачно и хмуро слушал эти иносказательные рассуждения. Что за идиотская болтовня? Неужели он не понимает? Неужели он думает, что Маргича – такая же, как другие женщины, и он, Аугусто, полюбил бы всякую, как ее? Решительно, этот Иносенсио и глуп и груб. Он встал и молча ушел, —что говорить с таким камнем!..

Иносенсио улыбнулся и, щелкнув кнутом, погнал коров на луг. Непочтительность Аугусто ничуть его не задела, а точнее сказать, он отнесся к ней с величайшим добродушием. «Ох, молодежь, молодежь…» – бормотал он, размахивая кнутом, но всячески стараясь не хлестнуть ненароком своих подопечных. Иносенсио был очень терпелив и с животными и с людьми. Терпение – добродетель здешних пастухов и погонщиков. Когда ее не хватает, поневоле приходится ей учиться, ибо без нее не перегонишь отару или стадо и быстро падешь духом в долгих переходах: в этих краях нет ни постоялых дворов, ни охраны, ни сносных дорог, ни мостов, ни изгородей, а путь лежит через пустоши, леса и опасные броды… Иносенсио вырос погонщиком и умел терпеть. «Ох, молодежь, молодежь…»

Некоторые общинники охотились на горлиц без всякого иносказания. Подражатели охотника Абдона принялись за лесных голубей.

Вдоль долины Руми и по ручью, прозванному Червяком, гремели выстрелы и летели вспуганные стаи. Вслед за каждым дымком падали одна или две птицы, а остальные взмахивали сизыми крыльями в стремительном и отчаянном полете. Почти всегда они садились на одно и то же дерево, служившее ориентиром. Когда же ценой нескольких жертв их прогоняли оттуда, они перелетали на другое. Охотники быстро изучили повадки птиц, а голуби стали бояться людей. Едва завидев человека, идущего неспешным шагом и держащего в руке хотя бы палку, они летели прочь. Тогда охотники – не зря же они были людьми, и неглупыми – ложились в засаду под деревьями, на которые садилась добыча. Едва голуби прилетали, как раздавался выстрел, без промаха поражавший нескольких птиц. Снова взлетала вспугнутая стая, снова неуверенно кружила, пока не раздавался другой выстрел, и другие птицы замертво падали немного поодаль.

Чтобы не прогнать птиц окончательно, охотники позволяли им клевать ягоды по утрам, а охотились вечерами, не давая им ни кормиться, ни тем более петь.

Многие общинники жалели голубей, а некоторые скучали по их пению. Всех больше грустил флейтист Деметрио Сумальякта. Он полюбил их нежный напев и обычно ждал сумерек, чтобы услышать его. Ему казалось, что грустное пение горлиц неотделимо от вечера, как закатные краски на небе. Признаемся и мы вместе с нашим другом флейтистом, что пение лесных голубей в закатный час навевает на нас странное очарование. Цвет как бы сливается со звуком, и порой кажется, что вечерняя заря по волшебству окрасилась музыкой, порою – что музыка порождена цветом. Лишь наступление темноты прогоняет эти чары.

Деметрио иногда мерещилось, что он слышит вдали печальное и приглушенное пение. Это плакало его сердце.

Однажды Наша Суро, всегда носившая черную одежду и окутанная темной славой, предстала перед Росендо. Дело шло к ночи, и алькальду показалось, что его гостья выросла из мрака.

– Тайта, тайта, – проговорила она в нос, и ее землистое лицо тревожно дрогнуло, – я спрашивала коку. Когда скажешь про общинные земли, корзинка падает с палки. Это плохо, тайта…

Росендо молчал. Со временем и по размышлении он все меньше доверял хвастливой самоуверенности Бисмарка Руиса.

– И еще, тайта, – добавила Наша, понизив голос, – я спрашивала коку по-другому, и она предвещает дурное… и на вкус она горькая…

Так говорила знахарка, прослывшая ведьмой, когда по всему селению распространился слух о тяжбе с поместьем Умай. Наше нравилось слыть прорицательницей, и, зная человеческое сердце, она всегда вещала о том, чего люди ожидали или страшились.

– Посмотрим, Наша, – отвечал Росендо, выводя из ее слов, что народ его мучают дурные предчувствия. – Мы уже наняли защитника, и судья разбирает дело…

Знахарка растворилась в ночи, что-то бормоча себе под нос – может, будничное, а может, и важное.

Время от времени в селении появлялся так называемый Волшебник. Он приезжал на костлявой гнедой кляче, которая, помимо хозяина, везла несколько огромных, до отказа набитых тюков, закрывавших ей круп и почти все брюхо. Всадник казался добавкой к поклаже.

Как обычно, и на этот раз он остановился в доме общинника Мигеля Панты, который жил в очень удобном месте посреди главной улицы, возле площади.

Гостеприимный Панта расседлал лошадь своего друга и отвел ее на выгон, а Волшебник, который был бродячим торговцем, начал разбирать своп тюки под навесом. Чего только он не извлекал оттуда!

Цветастые ткани, белые кружева, сомбреро из соломы, пальмовых листьев и тростника, зеркала, кольца, дешевые серьги, нитки, книжки под названиями: «Бертольдо, Бертольдино и Какасено» и «Злой рок Наполеона», ножи, кирки без ручки, шарфы, сафьяновые сапожки, платки белые, платки красные, шали с изображениями животных или корриды, пуговицы, иглы и другие бесчисленные мелочи. Все это ложилось блестящей разноцветной грудой.

Общинники стекались подивиться.

– Как же это, дон Контрерас, почему вы приехали так рано? Лучше бы вам явиться после жатвы…

Но Волшебник лишь усмехался, показывая гнилые зубы:

– Ничего, я еще вернусь, дорогие мои… Мне нравится у вас, здесь хорошие люди и платят, что положено…

Этой привычной лестью он всегда пытался снискать расположение крестьян и потрафить их самолюбию.

– Ну, покупайте… Покупайте, вот чудесная ткань по восемьдесят сентаво – совсем задаром.

Торговец был высокий костлявый человек лет пятидесяти, с широким лицом, желтым, как ломоть сала, черными усами и жидкой щетиной на скулах, вроде бакенбард. Бесцветные губы слегка улыбались деланной профессиональной улыбкой, а грязные жилистые руки манипулировали кредитками, солями и песетами с такой ловкостью, что казалось, будто они сами собой ведут счет, пока их владелец разговаривает с покупателями или отмеривает товар. На маленькой голове красовалось сомбреро с покоробившимися полями, а светло-бурое пончо болталось на тощем теле, как на деревенском пугале. Желтые бумажные брюки, изрядно помятые, были подвернуты и заправлены в пыльные сапоги. Но поистине необычными были у торговца глаза, черные и живые, как у воробья, и редкостно цепкие. Остановившись на ком-либо, они рассматривали жертву с дотошностью полицейского. Эти глаза придавали ему силу и твердость, иначе он казался бы просто привидением или одетым в человеческую одежду тростником. Однако нужно было видеть его в деле, чтобы составить себе полное представление об этой своеобразной личности.

– Ты, девушка, будешь красавица в серьгах! А ты не притворяйся монашкой, у тебя красивые руки, а в кольцах станут как картинка… На руку с кольцом всем охота посмотреть… всего лишь сорок сентаво… всего один соль за серьги чистого серебра…

Девушки боялись, как бы матери не стали бранить их. Волшебник улещал их снова, примерял им кольца и серьги, взывая к тем, кто подобрее, и подкрепляя похвалами свои доводы. Когда он вкладывал товар жертве в руки, почти никто уже не мог отвертеться.

– А вы, донья Чайо, купите-ка парочку туфель…

Донья Чайо щупала непрочную на вид, но довольно дорогую бумажную ткань.

– Куда же мне еще! Да и те, тогдашние, сразу развалились, кожа гнилая…

– Ах он, негодяй!.. Ах он, обманщик!.. – сокрушались шутники.

Не думайте, что Волшебник обижался на них или хотя бы оставался равнодушным. Совсем напротив: ему это нравилось, и его профессиональная улыбка становилась естественной. Он считал, что такие эпитеты – честь, похвала его умелости и ловкости. Пускай их говорят! Товар он им все равно всучит. Победитель всегда прав, обманутый – виновен…

Беседуя по душам с Пантой или другим приятелем, Волшебник жаловался, что потерял мать, когда ему был год, а отец, большой пьяница, не разрешил ему учиться на доктора. Говорил он это зря, ибо никогда не страдал склонностью к наукам.

У себя в селении – одном из бесчисленных селений, затерявшихся в северных горах, – он возглавлял знаменитейшую шайку. Они опустошали огороды, причем никому не удавалось изловить их, мучили лошадей, вскакивая на них без седла, отчего те неслись, как бешеные, и меняли ночью вывески, так что утром аптека значилась похоронным бюро.

– Никакой совести у этих ребят! – горевали взрослые.

Изобретательней всех был Хулио Контрерас – никто не умел лучше него стрелять из рогатки или запускать змея, утыканного острыми осколками стекла. Змей этот рвал и обрекал на гибель десятки своих соперников, а камень, запущенный верной рукой будущего Волшебника, сокрушал сотни воробьев и диких голубей.

Все эти проказы не были новостью, но наш герой сумел придать им зловещий оттенок, что его и погубило. Как-то раз он подшиб голубя, но не убил его, как другие, чтобы он не мучился, а решил устроить интересное зрелище. Он принес его в класс, дождался уроков, связал ему лапки и подложил любимому коту учительницы. Пленная птица рвалась на волю, мотала головой, махала здоровым крылом, пыталась подпрыгнуть, но только дрожала и судорожно дергалась. Тут вошла учительница и, по опыту зная, как бесполезно ругать этого ученика, отослала его на день домой, снабдив письмом к отцу.

Отец и вправду был пьяницей и вспоминал о сыне лишь тогда, когда жаловались соседи или учительница. Вспомнив, он его бил. На сей раз Хулио Контрерас, достигший двенадцати лет, письма не передал и ушел из селения.

Он бродил и занимался, чем придется. Побывал даже в акробатах, прибившись к до смерти негодной цирковой труппе. Слова «до смерти» тут кстати, ибо главный циркач разбился, а остальные разбрелись кто куда, не собрав зрителей четыре раза подряд.

Контрерас к тому времени подрос и обрел немало полезных знаний. На небольшие свои сбережения он купил рулетку, привел ее в порядок по всем правилам надувательского искусства и угодил с ней прямо в середку ярмарки, собравшейся ради праздника в округе Сан-Маркос. Разыгрывались в рулетку пуговицы, чулки, катушки, картинки, календари (он достал их даром в одной аптеке), зеркальца и даже дешевые часы, которые и были главной приманкой, но никогда никому не выпадали. Ставка была двадцать монеток. Возмечтав о часах, посетители платили, шарик бежал, бежал и вдруг – раз! – останавливался у календаря или у картоночки с полдюжиной брючных пуговиц. Хозяин собирал деньги, по все же не столько, сколько хотел.

К тому же и праздник был скучноват. На площади поплясали всего лишь несколько масок, священник не разрешил ночного шествия, быки не желали драться, и тореро, увидев, что ему подсунули осторожных животных, потерявших доверчивость в прежних схватках, тоже отказался выступать. К довершению бед лейтенант, прибывший из Кахамарки с пикетом жандармов, запретил любителям играть в рулетку, располагавшуюся в грубом, деревянном сарае. Народ роптал на губернатора, который в этом году был распорядителем ярмарки, и звал его трусом, мерзавцем, скупердяем и дураком. Лейтенант и жандармы угощали самых смелых ударами сабли.

Тогда Хулио Контрерас явился к губернатору с блестящим предложением.

– Сеньор, – сказал он, – я спасу дело. Очистите базарную площадь, и я дам представление. Я умею, я в цирке служил…

– Правда? – спросил губернатор то ли радостно, то ли недоверчиво.

Контрерас показал ему цирковую программу, где было и его имя, и тот поверил. Представление назначили на следующий вечер. Губернатор хотел дать на все про все сто солей, но учел особые заслуги артиста и согласился, чтобы он кое-что собрал при входе. Желая задобрить народ, о представлении оповестили сразу же, и наутро губернатор самолично помогал вешать огромные афиши, на которых толстыми неустойчивыми буквами сообщалось, что вечером на базарной площади выступит Хулио Контрерас, известный маг и волшебник. Номера тоже были волшебные: волшебная веревка, волшебный прыжок, волшебный полет. Кто-то для важности стал уверять, что волшебный полет он видел и штука это ужасная и таинственная. Новости взбудоражили городок. Под вечер Контрерас пошел к губернатору.

– Сеньор, – сказал он, – публика тут капризная. Бог их знает, что они сделают, если им не угодишь. Дайте-ка мне лучше сто солей сразу, я их матушке отошлю.

Губернатор был пьян и, растрогавшись, дал деньги; однако он не был так пьян и так растроган, чтобы утратить подозрительность. Согласовав это дело с лейтенантом, он приставил к Контрерасу жандарма.

Наш артист все предвидел, даже отыскал себе двух сообщников – один собирал деньги, а другой держал наготове коня за сценой, но об охране он не подумал.

Наступил вечер. Импровизированный цирк ломился от публики. Городские индейцы народ пылкий. Чича и пиво лились рекой. Кто-то стрелял в воздух, и цинковая кровля грозно звенела. Самые пьяные думали, что так оно и надо по программе, и аплодировали, а прочие орали до хрипоты:

– Волшебник! Волшебник!

Контрерас тем временем пыхтел и потел, не зная, что ему делать. Жандарм не отлучался от него, словно тень. За задней дверцей поджидала лошадь, но к чему она, если нельзя выйти? Бывший циркач умел кувыркаться, ходить по канату, даже крутить двойное сальто-мортале. Но волшебный полет он и спародировать не смог бы. А если зрители рассердятся, они способны убить или хотя бы побить неудачливого артиста. Лейтенант и жандармы нелепыми синими каплями выступали на фоне шумного прибоя.

– Волшебника! Волшебника!

Выстрелы сотрясали цинковую крышу. Какой-то озорник отпустил немудрящую шутку:

– Небо рушится. – И все, как один, захохотали.

Контрерас томился. Он достаточно долго проморил жандарма, но явился продавец билетов с выручкой, и оставалось одно: выступать. Что ж, подумал он, жребий брошен, и велел на время оставить его одного. Свой пестрый цирковой костюм он уже надел, но надо было подготовить коронный номер – волшебный полет. Так он и объяснил жандарму и прибавил, ставя на карту все:

– Никто не должен знать, как я взлетаю. Это секрет. Вы увидите, когда я полечу…

Жандарм и поверил и не поверил, но ему захотелось увидеть, как артист шлепнется, и он пошел в публику, держа под мышкой узел, в котором были Контрерасовы вещи. С жандармской прозорливостью он решил, что если артист и сбежит, его нетрудно будет поймать в цирковом костюме.

Поднялся занавес, но сцена была пуста. Жандарм вернулся посмотреть, что случилось, и увидел, что артист испарился. Это и впрямь был волшебный полет.

Контрерас сбежал самым удивительным образом. Такого побега не видывали в этих краях. Как был, в клоунском платье, он сунул деньги за пазуху, толкнул дверцу, одним прыжком вскочил на коня и умчался. Вихрем пронесся он по улицам, с отчаянной смелостью нырнул на темную дорогу и мчался, мчался, пока не рассвело. Крестьяне, вышедшие поутру со стадом или ведущие скотину в город, застывали на месте или бежали в страхе, убежденные, что это сам черт, весь в красном, скачет, как бешеный, унося чью-нибудь душу или стремясь к тем пещерам, откуда лежит путь в бездну.

А жандарм тем временем не знал, что делать и как все это понять. Пытаясь оправдаться, он предъявил начальнику сверток одежды и получил пощечину да два дня ареста. Истомленная ожиданием публика обыскала сцену и весь театр и, убедившись в обмане, сломала все, что ломалось, и даже подожгла было здание, но пожар погасили жандармы. Увидев, что творится, распорядитель ярмарки, то есть губернатор, тоже сбежал и вернулся лишь через две недели.

А всадник скакал, сея удивление и ужас, пока не прискакал к одному своему другу, который снабдил его нормальной одеждой.

Так Хулио Контрерас заработал триста солей и прозвище. Он никогда еще не видел столько денег сразу и, накупив па них безделушек, стал бродячим торговцем. Больше он профессии не менял. Говорили, что у него есть деньги в банке в самом Трухильо и он через равные промежутки времени делает новый вклад. Волшебник не отрицал и не подтверждал этого, но грозился каждый год, что больше не приедет. Однако он приезжал снова на неповоротливой кляче, не ощущавшей его веса и еле тащившей тяжелые мешки.

– Эта кирка – чистая сталь. В землю входит, как в масло!

Один из охотников, возвращавшийся с ружьем из лощины, остановился посмотреть, как идет торговля.

– Тебя-то мне и надо! – обрадовался Волшебник. – Ружье не продашь? Мне нужно хорошее ружье. Заплачу – не обижу.

Общинник дал ему ружье, и он принялся осматривать его с видом знатока.

– Нет, вроде бы такое не годится… Мне заказал один козопас из Уйюми. У него пума козочек таскает, вот ему и нужны ружье и свинец. Он отольет тяжелую пулю, как на льва. А вообще-то он бы сам поглядел. Как тебя зовут? Всех ведь не упомнишь.

– Херонимо Кауа.

– Так, так. Может, он приедет, ты и разбогатеешь… Ему очень нужно, он хорошо заплатит… У кого еще ружья есть?

Херонимо и другие общинники вспомнили, кого могли, и назвали несколько имен. Кто пообстоятельней, пошли и позвали их, и те пришли из дому или из лощины, где охотились.

Ружья были старые, которые заряжают через ствол. Волшебник отвергал их одно за другим – у этого ствол узковат, у этого приклад неустойчив, у этого… и так далее. Недостатки были у всех, но вполне может статься, что козопас захочет лично их посмотреть. А тебя как зовут?

Потом он снова стал расхваливать и продавать свои товары.

– Нет, на сей раз в долг не поверю, я далеко еду, не скоро вернусь… Займи у кого-нибудь. Тебе всякий даст. Пускай алькальд поручится.

– Вы же давеча обещали, что приедете.

– А я так говорю, когда мне не верят…

Один смех с этим доном Контрерасом!

В тот день многие осуществили свои мечты об украшениях и тканях. Волшебник торговал до вечера, пока лица покупателей не растворились во тьме.

Хозяйка подала на стол, и хозяин, Мигель Панта, поужинал со старым другом. Потом они долго толковали. Волшебник знал досконально весь обширный край, где ему доводилось торговать, и много мог порассказать о дальних селениях, о поместьях, о пеонах, общинниках и празднествах… У него было немало занятных приключений, и он умел представить их совсем поразительными.

– Как-то раз зашел я в одно местечко, где гады кишмя кишели. Да, такого ни с кем не случалось! Змея заползла мне в переметную суму и сидит, я ее и не заметил. Как ее товары не раздавили? Сам не знаю. Еду я через Кахамарку, горами, высоко там, пуна, конь мой устал, я суму снял, чтоб ему было легче, змея и вылезла. Ох ты! – говорю. – Как это она меня не ужалила, когда я вещи клал или вынимал? А она поползла немного и застыла, и опять поползла, и опять как мертвая. Ей от высоты плохо стало. Ну, думаю, посмотрим, жива она или нет. Зажег соломки, змейка моя согрелась и поползла. Убивать я ее не хотел, и так умрет. Видал кто змею, у которой горная болезнь? Нет, я один с такой повстречался…

Годы не проходят бесследно, тем более если ты вечно в дороге; вот и Волшебник совсем поизносился. Плечи у него сгорбились и глубокие морщины залегли в углах рта. Со времени волшебного полета прошел не один десяток лет. История эта стала для него прекрасным прошлым, и он тосковал по молодым годам, рассказывая ее…

Свежее, голубое, золотистое летнее утро еще прекрасней, когда в нем сияет красавица Маргича! Тогда уж не до сна. И Аугусто не спал. Они с юной дояркой довольно близко подружились. Она порой просила помочь ей, а иногда – робко приказывала. Он улыбался. С Иносенсио же Аугусто был не в ладах. Он даже не здоровался с ним и старался не замечать. Дня через два-три пастух отозвал его в сторону и сказал:

– Плохо делаешь, Аугусто… Старших надо уважать. Не такой уж я дурак, сам понимаю – вы оба молодые. Я вас не трогаю. А меня ты зря обижаешь. Ты парень прыткий, ты спросишь: «Тебе-то что?» Оно конечно, я человек маленький… А все ж здесь над коровами я главный, здесь я начальник. Я бы мог тебе сказать: не нужен ты, уходи… В общем, ясно…

Аугусто было ясно, он извинился и со временем полюбил нехитрого и простого «начальника над коровами». А из пенистых струй, из дальнего поля, из огромных коровьих глаз, из рук Маргичи, из теплого навоза, из единого сердца земли рождались новые, прекрасные песни. Аугусто даже научил одной из них добряка Иносенсио, но тот был не слишком музыкален, и некоторые пассажи ему не давались.

Голуби устали спасаться от охотников и видеть, как умирают их собратья, и улетели, чтобы вернуться на другой год, то ли забыв обиды, то ли просто потому, что возвращаются не они, а новые, молодые…

Флейтист Деметрио Сумальякта очень грустил по ним и сердился на охотников, особенно же – на самого ярого, Херонимо Кауа. Он бы побил его, по боялся изувечить, а Херонимо как раз теперь покрывал черепицей школу – желтые, ровные ее стены уже были готовы. К тому же алькальд и рехидоры заставили бы платить за лечение и наложили бы штраф в пользу общины. Они даже могли бы его выгнать, если б он как следует не объяснил, за что бил человека. А то еще, может, и городской судья, чтобы поднажиться, взял бы с него штраф… И супрефект, если б узнал, посадил бы его в тюрьму, чтобы получить отступного… Да, никак не побьешь этих подлых охотников!

Он вспомнил о флейте, и ему очень захотелось поиграть. Однако на полке, где хранилась флейта, он обнаружил только свирель; Деметрио и на ней сыграл бы, но сейчас ему нужна была флейта. Иногда ее брал кто-нибудь из младших. Братья и сестры задрожали от страха, ибо Деметрио был старше и много сильнее и в злобе бывал ужасен. Его недоброе лицо и грубость отталкивали девушек.

– И урод же он! – говорили одни.

– А играет красиво… – добавляли другие.

Он долго искал свою флейту и, утратив всякую надежду, вдруг нашел ее на краю канавки у самого дома. Она поломалась и с одного конца разбухла от сырости. Деметрио не стал и пробовать ее, чтоб не услышать гнусавого звука, и отправился бить младших, как вдруг увидел лицо матери. Тогда он забросил флейту на крышу и ушел куда глаза глядят. За спиной смеялись младшие, – флейта взвизгнула на лету, и это их рассмешило.

По краям полей, окаймляя тропинки, зеленели ивы. В густой листве виднелись грозди крохотных плодов. Наглые дрозды, сверкая опереньем, клевали их и пели – хуже голубей, но теперь, когда те улетели, и это было ничего. Деметрио послушал и понял, что день не пропал зря. Да ведь ему везет – вон сухая ветка, не надо будет свежие срезать и ждать, пока они высохнут. И вообще из засохших на дереве веток флейты лучше.

Он срезал ветку ножом, купленным недавно у Волшебника, сразу ободрал кору, отсек концы, чтобы она стала в нужный размер, и один конец особым образом заострил. Потом проткнул ветку палочкой, и губчатая, нежно-белая сердцевина легко подалась. Углубившись в работу, Деметрио и не замечал, что прошло много времени. Сделал он и клапан, который вошел почти впритык, оставляя маленький зазор, откуда и должен сочиться порождающий музыку воздух. Наконец он робко дунул и услышал ясный, высокий, красивый звук. Флейта была хорошая. Деметрио вернулся бы домой за какой-нибудь железкой, но не хотел видеть своих обидчиков и пошел к Эваристо. Кузнец сунул железную полосу в искрящиеся уголья, шипевшие на наковальне. Когда полоса раскалилась докрасна, они проткнули отверстия – четыре сверху, а одно снизу, для большого пальца. И еще Эваристо дал другу напильник, и Деметрио пополировал свою флейту. Потом он поиграл для пробы, закрывая по очереди каждое отверстие. Флейта была на диво: длинная, чуть изогнутая, как и подобает хорошему инструменту. Деметрио был доволен. Он спросил у кузнеца о цене, но тот ничего не взял и ответил:

– Мне нравится, как ты играешь…

И Деметрио совсем повеселел.

Тем временем подступил вечер, и кузнец пригласил его поужинать. Они поели, и флейтист ушел, не сказав, будет ли играть сегодня. За ужином он молчал и отказался выпить, когда кузнец хотел было расшевелить его.

Эваристо все выпил сам и пошутил по-крестьянски, что ему приходится пить за двоих.

Деметрио вышел из селения. Он пересек маисовое поле, слушая хриплую и торжественную мелодию сухих листьев, на которых играл ветер, а на пшеничном услышал, как во тьме что-то мелодично потрескивает, словно снасти корабля. Он прошел немного вверх по склону и увидел лесистую мглу лощины, где недавно жалобно пели голуби. Оттуда он взглянул на деревню: огоньки очагов дрожали и гасли, а на небе загорались звезды. Вышла и луна – молодой месяц, белый, тоненький, изогнутый, как новая флейта. Деметрио присел па пригорок и подумал: «Что бы сыграть?» Теперь, когда у него была флейта, он не знал, что выбрать. Все песни и танцы, которым он обучился, совсем не подходили тут. И он доверился своему сердцу. Флейта запела протяжно и нежно сперва несмело, потом все четче, и мелодию ее, а вернее – голос, услышали в деревне. Кто не спал – не заснул, кто спал – увидел прекрасный сон. И люди говорили друг другу в темных домах:

– Слышишь? Не иначе, как Деметрио…

– Прямо плачет…

Мать его не спала и разбудила мужа.

– Если б и не знала, – сказала она, – угадала бы, что это он…

Голос крепнул, становился выше и чище, – сильней и печальней, восхваляя добрую землю и оплакивая мертвых птиц. Казалось, что запела какая-то ночная голубка. Нет, в голосе том были слезы, человеческие рыдания звучали в сливающихся, долгих, носимых ветром нотах. Но вот голос стал спокойным, как плодоносная земля, как вечная жизнь, переходящая из колоса в семя…

Порой казалось, что флейтист встал и ходит, но это просто ветер менял направление или дул сильнее. Мелодия затихала, воскресала, ширилась, как поток, и все слушало ее, а молодой месяц старательно освещал флейтиста, одиноко сидящего на склоне и окруженного всем, что живо в бездонной ночи.

Деметрио играл очень долго. Когда он вернулся, то был спокоен и счастлив. Мать ждала его и всплакнула, услышав, что он ложится. Она ничего ему не сказала, и тишина, напоенная музыкой, опустилась на мир.

Общинник Леандро Майта, брат Педро-каменщика, оправился от лихорадки, которой заболел, когда ездил за кокой на дальнюю реку Мангос. Одни приписывали выздоровление хинину, другие – снадобьям Наши Суро.

У общинника Ромуло Кинто, женатого на Хасинте, родился сын. Не дожидаясь праздника, когда отец Местас его окрестит, они окропили его водой и нарекли Симоном.

А время шло.

Сменялись события в жизни растений, животных и людей, слагалось бытие детей земли. Если бы не угрозы помещика, которых тут боятся, как летних гроз, оно было бы поистине совершенным, ибо смысл его – любовь и доверие к земле и ее дарам.

IV. Дикарь Васкес

Однажды вечером на главной улице Руми показался верховой, шедший ровной рысью на прекрасном вороном коне. Седло поблескивало серебряной отделкой, а черная фигура всадника сливалась с лоснящимся конем – всадник был в длинном вигоневом пончо, тяжело колыхавшемся от ветра. Сомбреро из черного сукна, надвинутое до бровей, увенчивало темный силуэт. Всадник пересек все селение до околицы и, сильным рывком осадив величавого жеребца, остановился перед домом Доротео Киспе. Заслышав храп коня и звон шпор, тот вышел из дому.

– Заходи, Васкес… Сюда, сюда, – приглашал он.

Верховой спешился и, что-то приговаривая, уверенно

отцеплял недоуздок, привязанный к передней луке седла. Видно было, как он широкоплеч и силен, ловок и спокоен. От его сапог в земле оставались глубокие следы. Он снял переметную суму, взвалил ее на плечо и вошел под навес.