Текст книги "В большом чуждом мире"
Автор книги: Сиро Алегрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)
– Бисмарк, Бисмарк, это разбойники… Уйдем отсюда…
Она побежала, он кинулся за ней и остановил ее.
– Господи, какая я несчастная!.. – долго и горько причитала Мельба.
Они вернулись в пещеру, попили чаю и съели с голоду все бисквиты.
– Что нам теперь делать? – спросила Мельба.
– Подождем проезжих или погонщиков, они хоть тебе мула дадут.
– Да кто тут ходит, в такой глуши!
– Ну, я пойду за нашим погонщиком.
– А я? Я и минуты одна не останусь!
– Пойдем вместе.
– Не могу, нет сил. Я возвращаюсь, сейчас же возвращаюсь в город!
– До него десять лиг.
– Под гору идти легче. Я ухожу!..
– Не спеши, Мельбита, подожди…
– Кого мне ждать, разбойников?
И впрямь она взяла сумку и пошла обратно. Пришлось и ему идти за ней, взвалив на спину котомку.
Сперва Мельба шагала упорно и решительно, и могло показаться, что ее хватит на целых двадцать лиг. Шла она молча, то и дело прикладывая платочек к глазам и оглядываясь на жирного, неповоротливого, красноносого Бисмарка, а он, отирая пот, просил ее идти помедленней. Гетры жали, ему пришлось их снять и положить в котомку. В кожаных штанах, обтягивающих зад и ляжки, он был удивительно смешон. Мельба увидела его уголком глаза и поневоле улыбнулась…
Мы не будем рассказывать обо всех превратностях их пути. Дорога пошла вниз, но измученной Мельбе не стало легче. На пологом склоне пещер не было, а в небе собирались грозовые тучи. Мельба оперлась о плечо своего спутника. Она то и дело спотыкалась о камни, сильно кашляла, и ее мучила боль в груди. Когда она зарыдала в голос, Бисмарку стало и жаль ее, и как-то неприятно, что красивейшая из женщин столь хрупка и слаба духом. Но вот из-за горы показался индеец, погонявший осла. Они присели, чтобы подождать его.
– Одолжи мне осла, – попросил Бисмарк.
– Нет.
– Ну, продай.
– Нет, сеньор.
– Сделай милость! Видишь, сеньорита не может идти, она больна. У нас отняли лошадей, а идти она не в силах…
Индеец взирал на них, как бы говоря: «А мне что? Пострадайте хоть раз и вы, баре проклятые! Вы-то нас жалеете?» Так он и думал.
– Чужой у меня осел… – сказал он, рывком сдвигая его с места.
Бисмарк не выдержал и, осыпая индейца бранью, выхватил револьвер. Индеец выпустил веревку и убежал. Осел был старый, мохнатый, на редкость неповоротливый. Пришлось сесть на него вдвоем, одна бы Мельба не удержалась, и несчастный осел еле полз. Между тем горы заволакивал серый густой туман. Мельба все плакала; Бисмарк без особого успеха колотил пятками осла. Хлынул дождь, и осел вовсе остановился. Пончо промокли; ощутив на спине холодный компресс, Мельба совсем перестала владеть собой и все порывалась спрыгнуть на землю. К счастью, ливень быстро кончился, ветер разогнал облака, выглянуло солнце, но от ветра сильно ныла грудь. Мельба настолько отчаялась, что даже не обрадовалась показавшимся вдали деревьям и ярко-красным мокрым крышам. Бисмарк чувствовал, как ее трясет, как она содрогается от кашля. Осел повалился на землю от усталости. Но тут, к счастью, им повстречался «Ученый» – человек лет двадцати пяти, хотя с виду ему можно было дать все сорок, второй после Пьеролиста городской чудак. Он был сыном секретаря муниципалитета и в школе учился лучше всех, каждое слово зубрил наизусть. Его ставили всем в пример. После школы он принялся зубрить толковый словарь. Восхищались им уже меньше, а порою и смеялись. «Разве можно выучить словарь?» Зато крестьяне его обожали и окрестили Ученым. Он вечно бродил по окраинам с черным зонтиком и объемистым красным словарем, причем зонтик держал раскрытым и зиму и лето, должно быть, чтобы знания не улетучивались. Глядел он вверх, опасаясь нескромного взгляда, и твердил вслух слова, спотыкаясь о камни и топча посевы. Крестьяне говорили: «Ученый человек!..» Он уже дошел до буквы Г, в полной мере ощущал свою значительность и особенно возгордился, обнаружив, что похож на Сократа – такой же курносый. Вот и сейчас он прогуливался по окраине, когда Бисмарк громко окликнул его:
– Сеньор, сеньор!
Он с неудовольствием остановился и пронзил наглеца суровым взглядом, но, увидев, что это Бисмарк Руис, закрыл зонтик и важно приблизился. Мельба сидела у обочины и сильно кашляла; платье се было все в ослиной шерсти.
– Сеньор, у нас беда. К тому же осел упал, взгляните. Прошу вас о помощи…
Ученый не совсем понял, как он может заменить осла, и счел, что надо бы выражаться точнее, но простил Бисмарка, ибо тот был с виду уж очень несчастен. Адвокат и в самом деле был несчастен и настолько пал духом, что нс видел, как ушедший было индеец расталкивает своего осла.
– Почему сеньорита кашляет? – спросил Ученый.
– У нее, наверное, воспаление легких…
– Так, так… – Ученый подумал и сообщил: – Воспаление это излишнее скопление крови в каком-либо месте тела. Воспалительный – связанный с воспалением…
– Вы очень образованны, – заметил Бисмарк, – но сейчас я прошу нам помочь.
Курносый мудрец и несчастный адвокат понесли Мельбу на руках. Они часто останавливались и в город пришли затемно.
Мельба послала за барышнями Пименталь. Ветер, усталость и сырость сделали свое дело, у больной был жар, она харкала кровью. Лауре она подарила кошелек с пятью тысячами и еще до рассвета скончалась. Бисмарк плакал как дитя и клял судьбу. Ему стало совсем худо, когда он увидел, что посетители вечеринок па похороны не пришли. Он один отвез на кладбище свою возлюбленную, которая теперь стала всем в городе еще более чужой.
Дома его приняли без упреков. Бедная жена не сказала ни слова. Вскоре он пошел в контору. Жизнь снова стала обретать свой обычный ритм, потянулись унылые дни. Дел накопилось немало. Бисмарк взял одно и долго его читал. Писарь-каллиграф куда-то делся, и он принялся писать сам, словно возвращаясь из сновидений в тусклую повседневность: «Сеньору судье первой инстанции…»
Холодной безлунной ночью, когда дул сильный ветер, Аугусто с Маргичей сидели у озера. Аугусто напевал:
Золотая уточка
на седой волне,
ниспошли удачу
или денег мне,
Уточка озерная,
право, не скупись,
я ведь парень бедный,
и мне жизнь не в жизнь!
– Откуда это? – спросила Маргича.
– Отсюда, – ответил он и приложил руку к сердцу,
– А утка правда золотая?
– Да. Говорят, это озеро заколдовано…
Маргича стала думать о золоте. Оно красивое… И солнце золотое, и зерно, и монеты. А сейчас его нет, и всем плохо. Хотя им-то обоим хорошо, они друг друга любят.
Аугусто сказал:
– Уйду в сельву.
– В лес?
– Да, собирать каучук. За него много платят. А потом мы с тобой купим где-нибудь землю. Здесь добра не будет…
– А если я беременна?
– Оно и лучше, крепче будешь ждать.
– Возьми меня…
– Нельзя, там опасно, в сельве…
Аугусто выменял у общины буланого коня за свою долю зерна и еще двадцать солей, а Маргича пошла к некоей донье Фелипе за приворотной водой. Донья Фели-па сменила исчезнувшую Нашу; ведьмой она не была, но в травах разбиралась и лучше всего лечила любовные хвори. Потом вместе с Эулалией Маргича перечинила вещи Аугусто, приготовила еды на дорогу и, когда мать отвернулась, покропила водицей жареную курицу.
– Дай тебе бог, – сказал Росендо внуку.
Эулалия плакала.
– Возвращайся поскорей! – крикнула вслед Маргича.
Аугусто не обернулся, чтобы не видели его слез, и пустил коня вскачь.
В далекой столице провинции газета «Ла Вердад», выпускаемая «антиобщественными элементами», поместила краткое сообщение о том, как согнали с земли общинников, и большую передовицу, в которой поддерживались справедливые требования индейцев. Газета «Ла Патриа», выпускаемая «поборниками порядка», опубликовала большое сообщение о бунте туземцев в Руми и краткую передовицу, в которой била тревогу и требовала гарантий безопасности. В сообщении говорилось, между прочим, что дон Альваро Аменабар был вынужден подать иск на незаконно занимаемые земли. Индейцы было уступили справедливым требованиям, но сбитые с толку смутьянами и известным бандитом Васкесом, взбунтовались и зверски убили сеньора Роке Иньигеса. Лишь энергичное и решительное вмешательство лейтенанта Брито и жандармов спасло других достойных и уважаемых людей, едва не ставших жертвами беззакония. В отместку Васкес с десятком бродяг и беглых преступников напали на курьера, который нес благоприятные для дона Аменабара документы. В довершение всего в столицу провинции прибыл адвокат, являющийся членом так называемой Ассоциации по защите коренного населения, который, прикрываясь гуманностью, предъявляет неоправданные и опасные претензии. В передовой статье говорилось о том, что порядок и правосудие должны подчиняться нуждам страны, а не притязаниям индейцев, введенных в заблуждение профессиональными агитаторами. В качестве примера трудолюбия и честности выдвигались состоятельные хозяева «мятежной провинции», среди них – известный землевладелец дон Альваро Аменабар-и-Ролдан, человек неподкупной честности и чистоты. Затем шли жалобы на бандитизм и беспорядки, которые угрожают законной, благоприобретенной собственности. Безымянный автор требовал послать батальон для восстановления закона и порядка, ибо без них не может жить отечество, которому наносят страшный вред преступные и нелояльные элементы.
Сеньор префект вырезал правдивое сообщение и патриотическую передовицу и направил их в министерство внутренних дел, сопроводив официальным отношением, в котором он подтверждал серьезность ситуации и просил инструкций.
Однажды утром общинники обнаружили, что в стене коровника кто-то проделал дыру. После долгих поисков удалось собрать коров, которые разбрелись по склонам. Но многих недоставало. Кому жаловаться? Как быть? Всего больше удручала потеря двух рабочих волов.,
Все разбойники, за исключением Васкеса и Валенсио, сидели в самой большой пещере у костра. Они уже пообедали и теперь жевали коку. Доротео был так же страшен с виду, как и остальные, Кондоруми мог сравниться с некоторыми толщиною, а Херонимо, как и Адвокат, отличался задумчивостью. Ветераны не щадили их благочестия, насмехались над ними и считали трусами. В тот вечер задирать новичков начал бандит, прозванный «Жабой» за то, что у него были глаза навыкате, плоское лицо и тонкогубый рот.
– Стало быть, у нас в гостях дамочки… может, они нас поцелуют?
Тут он запищал, подражая жеманнице:
– Ах нет, что вы, разбойники такие грязные… разбойники такие глупые… разбойники злые… ой, мама, мамочка!..
От хохота бандитов задрожало пламя костра. Посмеялся немного даже задумчивый Адвокат. Новички переглянулись. Доротео рявкнул:
– Что, Жаба, хочешь драться?
Тот ответил бранью. Кто-то сунул Доротео нож, кто-то дал ему пончо, чтобы обмотать кисть. Жаба уже вынул свой нож и тоже обмотал руку. Остальные прислонились к покатым стенам пещеры. Костер горел сбоку, а в середине, немного пригнувшись, встали соперники. В тишине слышалось потрескивание поленьев. Жаба нагло ухмылялся. Доротео приоткрыл рот. Жаба прыгнул на него, но грузный Киспе проворно отскочил; сейчас он особенно походил на медведя. Жаба собирался хорошо проучить его, медведь – защищаться, а если удастся – и нападать. Он никогда раньше не дрался и немного побаивался. Раза два он видел драку на праздниках и запомнил, что один парень держался все время в обороне, выжидая, когда другой выдохнется.
– Давай, Жаба, – подбадривал один из разбойников.
Жаба налетел сбоку, но Доротео снова отскочил. Везет ему, однако! Ну ладно, теперь посмотрим. Сверкнули ножи. Жаба все наскакивал, но Киспе опасливо ускользал. Тогда Жаба нацелился противнику в грудь и, внезапно перехватив нож в другую руку, сделал выпад. Но обернутая в пончо рука Доротео, поднявшаяся было, чтобы защитить сердце, мгновенно опустилась, и нож застрял в складках материи, тем временем ему удалось поранить Жабе плечо.
– Кровь! – крикнул кто-то.
Тейп соперников метались под сводами пещеры, легко и стремительно настигая друг друга. Блестели глаза зрителей. Кровь окрасила рукав Жабы и капала па землю. Бандит уже не усмехался. Теперь он понял, что напал на серьезного соперника: хоть он и новичок, но взгляд у него цепкий и меткий удар. Хриплое дыхание дерущихся казалось предсмертным хрипом.
– Смелей! – закричал Жабе один из его дружков.
Противники остерегались друг друга и то и дело увертывались от удара.
– Боишься, Жаба?
Бандит принялся ругаться, чтобы раздразнить Доротео. С самого начала ему только это и было нужно. Нет ничего проще, чем поддеть задиристого новичка: «Нападай, трус!» Доротео уже не боялся. Он еще не был ранен, а у его соперника текла кровь.
– Деритесь, курицы, довольно квохтать!
Ноги их ступали по крови. Жаба понял, что если быстро не разделается с противником, то сам ослабнет. Он прыгнул, повернулся, перехватил нож и снова наскочил. На сей раз ему удалось поцарапать медведю руку. Но Доротео, впервые за все время боя, напал, и как раз тогда, когда противник радовался удаче. Ну и рана! Щека у Жабы разошлась, из окровавленного рта выпал шарик коки. Весь пол был уже в крови, ноги скользили, и снизу шел горячий пар, сгущавшийся в вечерней прохладе. Один из двоих должен был умереть; враги себя не помнили от ярости, особенно мучительной, ибо приходилось сдерживаться, чтобы хорошо рассчитать удар.
– Не уступай, Жаба…
Жаба плакал от злости и бессилия. Ему хотелось пропороть живот Доротео, но тот обмотанной рукой надежно защищал и живот и грудь, такую мясистую, что нож с трудом достал бы до сердца, разве что со спины. Жаба, отчаянно наскакивая, забывал о защите. Все наперед угадывает, проклятый! Попробуем левой. Один раз, стремительно отскочив, Доротео чуть не упал. Жаба отметил про себя, что тот скользит. С каждой минутой чья-то смерть становилась все неизбежней. Зрители нервно глотали слюну, поражаясь стойкости бойцов.
– Молодцы! – заметил кто-то.
Жизнь представлялась призрачной и неверной, смерть – ощутимой и близкой.
– Истекут кровью…
– Пора бы кончать…
Никто из зрителей не жалел дерущихся. Все смотрели па бой со звериным наслаждением, не пытаясь помешать. Кондоруми и Херонимо поначалу страшно испугались, но быстро успокоились. Им уже казалось, что без смерти и драка не драка. Дрожала лишь звезда, заглядывая в отверстие пещеры. Костер все еще горел ровным пламенем. Жаба подался спиной к очагу и загородил свет. Потом он запрыгал из стороны в сторону, и Доротео, резко повернувшись, упал. На это и надеялся Жаба. Он бросился на него, чтобы рассечь ему грудь, но тот, быстро поджав ноги, с силой отбросил противника к стене. Однако на одной его ноге осталась широкая рана. Оба вскочили, хрипя от злости. Кровь дымилась, и зрители тоже разъярились, словно хищные звери. Никто уже не мог стоять спокойно. Кондоруми взбесило, что Жаба накинулся на лежачего. Бандиты ревели:
– Да скорей вы!..
Ножи уже не сверкали, с них стекала кровь, как с языка пумы. Кровь была на земле, на пончо, на лицах. У Доротео вдруг оказалась рана на лбу, и красная густая пелена застлала ему глаза. Кто обессилеет первым, тот и умрет. Жаба боялся оказаться этим первым и потому спешил.
– Нападай… – крикнул другу Херонимо, видя, что Киспе упускает удобный случай.
Доротео махнул рукой, Жаба резко отскочил назад, задев Кондоруми, и тот, потеряв самообладание, толкнул его с такой силой, что Жаба повалился лицом вниз. Доротео тотчас всадил ему в горло нож.
– Ах, так! – вскричал один из друзей Жабы, видя, как его толкнули, и бросился с ножом на Кондоруми.
Херонимо тоже взмахнул ножом, но Кондоруми уже успел схватить нападающего за руку и отшвырнуть в сторону. Бандит, ударившись о камень, разбил себе голову. Началась настоящая свалка. Кто-то ранил Херонимо в грудь, Адвокат пришел ему на помощь, а Доротео, защищаясь против двоих, отступал к выходу; Кондоруми кричал, чтобы ему дали нож. Тут появился Васкес с револьвером в руке и, выскочив на середину пещеры, закричал громовым голосом:
– Стой, гады! Что делаете!..
Все остановились, и Валенсио, задержавшийся у входа, ударил рукояткой по шее того, кто упрямо наступал на Доротео. Бандиты медленно, неохотно засовывали за пояс ножи. Дикарь сказал:
– Объяснений мне не нужно: я все видел. Кто еще захочет драться, получит пять пуль в кубышку…
Он ушел в сопровождении Валенсио, крикнув с порога, как того и требовало положение непререкаемого вожака:
– Если кто намерен драться со мной, я готов…
Дикарь бился превосходно, зорко следя за противником своим карим глазом. Он был очень ловок и силен, умел нанести смертельный удар, пока соперник только еще применялся к его тактике. Так что никто главарю не ответил.
Начался дождь. Бандиты подтащили обоих мертвых к выходу, намереваясь похоронить их на следующий день, потом обмыли свои раны и разлеглись по углам, не забрызганным кровью. В середине пещеры в отсветах угасающего костра еще курился легкий дымок, растворяясь в прохладном тумане, проникающем снаружи. Одни заснули, другие вспоминали превратности драки. Ранены были все три новичка и два ветерана. У Доротео очень болела порезанная нога. Бинтов у них не было, на рану наложили вату и забинтовали кушаком. Новоявленного дуэлянта поражало лишь то обстоятельство, что ему ни разу не вспомнился судия праведный. По-видимому, это сам бог спас его без молитвы. Адвокат прервал его размышления:
– Ну, теперь ты убил человека и видел кровь. Вы уже как мы…
Так общинники стали настоящими бандитами.
Из Янаньяуи ушло много молодых мужчин и несколько пожилых. Они хотели устроиться получше, а может, и преуспеть. Поговаривали, что в других местах зарабатывают хорошие деньги и живут в достатке. Ушли Кали-сто Паукар, Амадео Ильяс с женой, Деметрио Сумальякта, Хуан Медрано и Симона, которым родители очень советовали обвенчаться при первой возможности, Ромуло Кинто с женой и маленьким сыном, еще ничего не знавшим о бедах и лишениях, и многие другие – те, кто стоит для нас как бы в отдалении и чьих имен мы не назовем, не зная, доведется ли нам повстречать их на широких дорогах жизни. Думал уйти и Адриан Сантос, но родители удержали его, говоря, что он слишком молод…
Дела общины шли все хуже. Скот пропадал, а посевы на новых, холодных землях не обещали ничего хорошего. Год ожидался неурожайный; неясно было, удастся ли намолотить зерна хотя бы себе на прокорм.
К тому же дон Альваро не унимался. Надсмотрщик Рамон Брисеньо пригрозил пастухам, что скоро им придется повиноваться ему, как представителю помещика. Похоже было, что общинников хотят доконать голодом, и начинают с захвата скота. В таком случае действительно лучше уйти. Росендо молчал. Что мог он сказать? Старый алькальд страдал, видя распад общины, но удерживать людей значило бы обрекать их на рабство пли на голод.
Многие общинники считали себя слишком старыми, чтобы менять привычки, или боялись подвергать опасности большую семью. Уходившие не знали толком, куда им идти и что делать. Некоторые, подобно Аугусто Маки, поверили слухам и ожидали удачи. Покидая общину, народ спускался по тропинке, которая вела к селению; или шел по другой, пересекавшей каменные развалины и терявшейся в складках Вершины за дорогой в город; или, наконец, поднимался по третьей, которая извивалась в пустынной пуне. Уходили медленно, неся тяжелые узлы. Уходили во все стороны света…
Двое детей и одна старуха умерли от простуды.
Когда окучивали картофель, стояла очень плохая погода, и общинник Леандро Майта, ослабевший от лихорадки, схватил воспаление легких и тоже умер.
Его похоронили на кладбище, для которого выбрали место на одном из крутых склонов Вершины. Лучшего места не нашлось – пампу зимой затопляет, вода стоит по колено, а на склонах горы Руми расположилось само селение.
На новом кладбище было много камней, и могилу пришлось копать дважды; в первый раз наткнулись на огромный камень, помешавший рыть в глубину.
Леандро ушел к доброму Ансельмо, к старухе и двоим детям. На этой высоте, где холод сохраняет трупы, они пролежат долго под грозами, туманами, ветрами и солнцем, словно семья, уснувшая в огромном каменном доме.
X. Радости и горести коки
Общинники, конечно, хорошо знали сладостную коку. Они покупали ее. Покупали ярко-зеленые пахучие листья в городских лавках, либо наезжали за ними в жаркие долины, где их выращивают. Если жевать коку с известью, она делается сладкой, немного возбуждает и приятно бодрит. Кока хороша от голода, жажды, от усталости, от жары, от холода, в горе и в радости – всегда хороша. С ней легче живется. На коке гадают; кокой одаривают горы, озера и реки; кокой лечат больных; с кокой в руках умирают. Кока мудра и благодетельна.
Амадео Ильяс обычно жевал ее для утешения и для здоровья. Теперь ему предстояло познакомиться с нею ближе, потому что он собирался работать в Кальчисе, где коку возделывали.
Они с женой прошли много лиг, добираясь туда. Надсмотрщик отвел их в двухкомнатный дом из земляного кирпича, расположенный против маисового поля. Половину этого поля тоже дали им. Кроме того, им дали десять мер пшеницы, десять – картофеля и пять – маиса. Надсмотрщик сказал:
– Это все осталось от пеона, который удрал тайком. Чтобы расплатиться, будешь работать в «теплице» каждые три месяца. Наловчишься, сможешь получать по пятьдесят сентаво в день…
Амадео Ильяс знал, что такое прополка, знал он и как собирают листья коки, но что называют «теплицей», ему было неведомо. Поколебавшись немного, он спросил:
– А что такое «теплица»?
Надсмотрщик усмехнулся:
– Неужто не знаешь? Это место, где растет кока. В нашем хозяйстве «теплицы» внизу, в долине, на берегу реки.
Он оглядел новичков и в свою очередь спросил:
– Из каких же вы мест и что у вас там растет?
– Мы из общины Руми, сеем пшеницу и маис, а сейчас, последнее время, – то, что растет в пуне…
– Ну это совсем другое… Ничего, привыкнешь!
Когда он ушел, Амадео Ильяс с женой осмотрели дом.
Комнаты были просторные, навес перед домом широкий, как в зажиточной общине. Потом пошли на маисовое поле, расположенное у склона горы. И оно было большое, на нем еще росли тыква, чиклайо, фасоль и бобы. Початки уже наливались зерном. Скоро будет молодой маис. Ильяс вернулся в дом, и жена принялась готовить обед в двух горшках, принесенных вместе с прочим скарбом. Она нашла и лист, чтобы жарить маис. Соли было мало, и Амадео сказал, что завтра сходит за ней в дом, где жили надсмотрщики. Там, за дальним склоном, они уже бывали раньше. Он туда и сходил и, кроме соли, принес из лавки перцу, зеркало, которое ему очень понравилось, иголок и ниток. Еще он принес две холщовых рубахи, потому что, как ему сказали, в шерстяных работать жарко. С новыми приобретениями и съестными припасами его долг сразу поднялся до тридцати солей. Это совсем немного, если он сможет получать по пятьдесят сентаво в день. Какой большой заработок! В других хозяйствах платят по двадцать пять. Потому они и выбрали Кальчис.
Прошло несколько дней, и надсмотрщик позвал Ильяса на работу. Жена наготовила полную котомку жареного маиса, и на рассвете Амадео отправился. Его подруга смотрела ему вслед с болью и беспокойством, понимая, что новая работа окажется нелегкой. Кроме того, ей впервые приходилось оставаться одной в доме. Но она ничего не сказала мужу, Амадео спустился в долину и скоро исчез за гребнем холма.
Сначала деревья немного напомнили ему равнину Норпы. Ниже скалы превратились в уступы, меж которых вилась и петляла тропинка, минуя отвесные обрывы. Наконец он набрел на какую-то реку и пошел вдоль берега. Тут ему повстречался другой индеец, шедший тем же путем, и они вместе направились вниз по реке. Амадео начал расспрашивать его.
– Так это, стало быть, и есть река Кальчис?
– Она самая…
– А «теплицы»?
– Это дальше. Тебе туда?
– Да, я коку собирать.
– И я тоже собираю…
Потом он добавил, что его зовут Иполито Кампос и что он в этом хозяйстве родился. На сбор ходит уже год. Приглядевшись, Амадео подумал, что спутник его молод, хотя и похож на старика. У него было бледное лицо, и двигался он как-то вяло. Река грозно шумела, перекатываясь через валуны, торчавшие со дна, и бурля меж каменистых берегов.
По обе стороны реки росли высокие горные клены, и в густой листве весело заливались птицы. Одна из них особенно выделялась громким и необычным криком: «Чей, чей, чей, чей». Ее так и звали «чейчей». Амадео сказал, что никогда раньше ее не слышал. Иполито посмотрел на него с удивлением и стал рассказывать об этой птице, повышая голос, чтобы перекричать шум реки. Тут в ветвях показалась и птичка. Огненно-желтая с иссиня-черными крапинками, она сверкала, как сгусток солнца и ночи.
– Хороша?
– Хороша.
Иполито поведал, что ему удавалось найти гнезда всех птиц, кроме этой. Она их прячет мастерски, хотя сама не пуглива. Даже в дома залетает, особенно на кухни, и клюет там сало и прочую еду. Еще Иполито рассказал историю, как некий сеньор шел этой дорогой, в дни сбора коки, с компанией индейцев. Никогда раньше он чейчей не слышал. Когда птица запела, он подумал, что это она его спрашивает, и ответил: «Свой, свой». Чейчей все пела, и тогда, решив, что его никак не могут опознать, сеньор закричал: «Да это я, такой-то, в черной шляпе!» Амадео и Иполито посмеялись. Потом Амадео вспомнил историю о цапле-судье. Смеялись меньше, но по какой-то безошибочной догадке оба почувствовали, что будут друзьями.
Ущелье становилось все глубже. По тропинкам, вьющимся вниз по склону, спускались люди.
– Это все сборщики, – пояснил Иполито.
Вскоре показались первые посадки коки. Через минуту путники приблизились к бараку, расположенному рядом с домом надсмотрщика. Это был просторный сарай из земляного кирпича, с широкой дверью и двумя окнами. Внутри собралось уже много пеонов. Приходили все новые и вешали пончо и котомки на колышки, вбитые стены. У каждого было свое, привычное место. Внутри все не помещались, и Иполито спал снаружи, под навесом. Здесь, с внешней стороны стены, тоже были колышки. Закрепляя дружбу, они повесили свои вещи па один колышек, а потом, чтобы убить время – работы начинались на другой день, – отправились погулять.
Посадки были огромные и тянулись по всей долине так далеко, что до конца их дойти не удалось, а в ширину – от обрыва к реке с одной стороны до скалистых выступов с другой.
Кока, пышное кустистое растение, поднималась в тени гуайяв, апельсиновых, кизиловых и лимонных деревьев, выстроившихся вдоль борозд, разбитых на участки. В ветвистых кронах пели лесные голуби. Если бы Деметрио был здесь! Стояла пора апельсинов, земля золотилась от них, и яркая их желтизна заглушала цвет травы. Кока грациозно покачивалась на ветру, а с отягощенных деревьев падали апельсины, мягко ударяясь о землю. Друзья принялись есть только что упавшие плоды, которые из-за жары казались еще слаще.
Иполито рассказал, что кока, такая пышная с виду, очень нежное растение. Ночью ее надо поливать, потому что корни за день высыхают в раскаленной солнцем почве. Иногда зеленая гусеница, питающаяся листьями, слишком размножается, и тогда нужно окуривать кусты, тоже ночью, чтобы гусеницы погибли. Апельсины и другие деревья посажены не для плодов: коке непременно нужна тень. Живет она лишь несколько лет и от ничтожнейшей причины высыхает, то и дело приходится подсаживать. Амадео изумленно смотрел на немудреное растение. Богу одному известно, какие секреты таят в себе тонкие побеги, которые извлекают из глубин жизни сок, превращающий их листья в главное богатство Анд.
Когда они возвращались, уже после полудня, зной усилился. Солнце сверкало па красных склонах ущелья, просачивалось сквозь ветви. Амадео дотронулся до камня, лежавшего под прямыми лучами, и обжегся. В горах, должно быть, жарко, как в печи. Снизу поднимался влажный пар, пахло нагретой листвой, гнилыми апельсинами, зеленой кокой, пышной травой. Амадео почудилось, что он попал в душную подмышку земли.
На следующий день, еще затемно, надсмотрщики велели пеонам построиться. Сто человек стали в ряд. Их белые рубахи, черные штаны, кожаные сандалии, плетеные сомбреро и бронзовые лица нелегко было разглядеть в предрассветных сумерках. Сделали перекличку, записали имена отсутствующих. Потом главный назвал нескольких пеонов, казавшихся совсем больными, велел им подрезать ветки деревьев вместе с Амадео, а ему приказал:
– Будешь выходить с ними, пока привыкнешь.
Остальных отправил на сбор коки, вручив им по большому куску брезента, а двоим надсмотрщикам поручил:
– Подите-ка приведите сюда всех лентяев. Больными притворяются, бездельники! Оставьте тех, у кого жар…
Амадео и другим дали ножи, и они приступили к работе, сначала – поближе к домам, чтобы не мешать сборщикам. Другие пеоны ушли далеко, растянувшись вдоль первого ряда посадок. Солнце уже припекало. Амадео со своей группой должен был обрезать нижние ветви деревьев, посаженных ради тени, чтобы над кустиками оставался простор для воздуха и света. Ну и баловали эту коку! Когда ветви становились слишком толстыми и пышными, их приподнимали веревками, чтобы они не повредили нежному растению. Мимо сновали сборщики с большими узлами брезента. На ровной площадке утоптанной земли, расположенной в солнечном месте против дома, где жили надсмотрщики, они высыпали коку, а сушильщики разгребали листья, располагая их равномерно, тонким слоем. Товарищи сказали Амадео, что листья надо высушивать очень тщательно, иначе они портятся, становятся бурыми с белой каемкой. И от дождя то же самое бывает, даже от маленького. Сушильщики должны следить за облаками, чтобы вовремя убрать коку в сараи. Ну и ну! Амадео подумал, что у коки уж слишком много капризов.
Как-то пришел «счетчик», высокий и крепкий метис с широкими ладонями, отсчитал девяносто борозд на участке, где обрезали ветви Амадео с товарищами, и стал обирать листья с девяносто первой. Амадео узнал, что другие пеоны идут сзади и что счетчиком называют всякого сборщика, который, благодаря своему опыту и вы-иосливости, вырывается вперед. Он отсчитывает борозды, чтобы оставить каждому пеону его долю, а сам идет дальше. Работа показалась ему легкой. Человек нагибал куст коки, брал ветки в кулак и проводил по ней, обрывая листья, а потом ссыпал их на брезент, расстеленный на земле. Закончив борозду, счетчик перешел на другой участок. На следующий день начали подходить самые ловкие работники, а через несколько дней и все остальные. Они работали медленно, вид у них был усталый. Все же Амадео думал, что дело у него пойдет. Он чувствовал в себе силу.
Иполито был среди тех, кто шел следом за счетчиком. Друзья спали рядом, но почти не разговаривали. Все приходили очень усталыми и сразу же засыпали, едва пожевав вареной пшеницы. Плохая еда мучила Амадео не меньше, чем москиты. Давали по три миски пшеницы в день. Апельсинов стало меньше, принесенный из дома поджаренный маис уже кончался, а пресное зерно надоедало ему. Другие пеоны не высказывали недовольства и молчаливо съедали свою порцию. Что касается ядовитых змей, из-за которых пользуются дурной славой речные долины, то он еще не видел ни одной. Зато Иполито до смерти боялся их. Он говорил, что брат у него на глазах умер от укуса змеи. Пеоны успокаивали его:
