Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)
Глава 9
Металлический привкус на языке не исчезал. Тяжелая, густая сладость, смешанная с солью и медью, осела в горле, напоминая о только что совершенном таинстве. В крипте стояла тишина, нарушаемая лишь треском догорающих факелов и тяжелым, сиплым дыханием двенадцати теней, растворяющихся во мраке боковых нефов. Чаша – простой кубок из черненого серебра, лишенный драгоценных камней, но теперь бесценный по сути – покоилась на каменном алтаре. Внутри еще блестели остатки багровой жижи. Кровь двенадцати убийц, смешанная с кровью древнего хищника. Древний ритуал, связывающий крепче любых вассальных клятв, завершился.
Тело ныло. Не от усталости – бессмертная плоть восстанавливалась быстро, – а от напряжения воли, требовавшейся, чтобы сломать чужие разумы и переплавить их в единый клинок. Пальцы, все еще испачканные в красном, коснулись холодной поверхности камня. Приятный холод. Отрезвляющий. Верона наверху, за толщей каменных плит, изнывала от июньской жары, но здесь, в чреве собора, царил вечный могильный покой. Ирония ситуации вызывала кривую усмешку: Епископ Вероны, пастырь божий, только что провел обряд, за который инквизиция сожгла бы весь город дотла, даже не разбираясь, кто прав, а кто виноват.
Подол тяжелой парчовой рясы, расшитой золотыми нитями, шуршал по пыльному полу. Неудобная одежда. Слишком много слоев, слишком много символизма, слишком мало свободы для удара. Но маскарад требовал жертв. Власть – это не только меч, это еще и декорации. И сейчас декорации были выстроены безупречно.
Шаги гулко отдавались под сводами. Выход из крипты напоминал подъём из преисподней в чистилище. Винтовая лестница, узкая, стертая веками подошв праведников, вела наверх, к жизни, к свету, к проблемам, требующим решения. Легкие жадно втянули воздух – здесь уже пахло не только сыростью и старым ладаном, но и воском, пылью и далеким ароматом городской канализации, которую, к счастью, удалось частично привести в порядок.
На верхней площадке, у массивной дубовой двери, обитая железом, ждала фигура. Марко. Начальник гвардии, а теперь и первый клинок Ордена, стоял неподвижно, словно изваяние. В его глазах больше не было прежнего наемничьего блеска, искавшего лишь выгоду. Там поселилось нечто иное. Холодное, фанатичное спокойствие. Кровь сделала свое дело.
– Всё кончено? – голос Марко прозвучал хрипло, эхом отражаясь от стен.
Кивок. Слов не требовалось. Дверь распахнулась, впуская в полумрак коридора яркий, режущий глаза свет факелов, расставленных в нефе. Пустой собор выглядел величественно и зловеще. Огромное пространство, призванное подавлять человека, заставлять его чувствовать себя ничтожеством перед ликом вечности. Забавно. Вечность сейчас шагала по мраморному полу, и она хотела жрать.
Желудок скрутило спазмом. Ритуалы сжигают прорву энергии. Нужно мясо. Вино. И срочно.
– Пусть накроют в малой трапезной. И позови Леонардо.
Марко кивнул и растворился в тенях, словно его и не было. Хорошая выучка. Волчья стая превращалась в нечто большее, в отлаженный механизм, где каждая шестеренка знала свое место и время вращения.
Путь до епископских покоев казался бесконечным. Каждый встречный служка, монах или стражник замирал, склонялся в глубоком поклоне, боясь поднять глаза. Страх. Прекрасное, надежное чувство. Любовь переменчива, любовь требует подпитки, а страх – растение неприхотливое, растет на любой почве, стоит лишь однажды показать, на что способна рука, держащая посох.
В малой трапезной уже суетились слуги. Стол ломился. Жареный кабан, истекающий жиром, гора зелени, свежий хлеб, от которого шел пар, и кувшины. Много кувшинов. Золотая тарелка полетела в сторону с грохотом – к черту этикет. Руки вцепились в кусок мяса, отрывая плоть от кости. Горячий жир тек по подбородку, обжигая кожу, но это было приятное чувство. Чувство жизни. Зубы вгрызались в волокна, перемалывая их с первобытной жадностью. Глоток вина – терпкого, густого, почти черного – смыл металлический привкус крови.
Вкусовые рецепторы взрывались восторгом. После мистического холода крипты простая, грубая еда казалась даром богов. Или демонов. Какая разница, кто накрыл стол, если еда хороша?
Дверь скрипнула. На пороге возник Леонардо. Молодой инженер выглядел так, словно не спал неделю. Под глазами залегли темные круги, на пальцах – пятна сажи и ожоги от кислот. Но глаза горели лихорадочным огнем создателя, стоящего на пороге открытия.
– Ваше Преосвященство… – начал он, но жест руки, держащей кубок, прервал его.
– Садись. Ешь. Потом говори.
Инженер не заставил себя упрашивать. Он рухнул на стул, схватил кусок хлеба и сыра. Видно было, что парень забывает о еде, когда погружается в свои чертежи. Полезное качество, но опасное. Мертвый гений бесполезен.
Пока челюсти работали, мозг переключался с животного насыщения на стратегическое планирование. Эццелино да Романо. Тиран, мясник, «Сын Дьявола». Громкие титулы для обычного смертного, возомнившего себя вершителем судеб. Его армия уже на марше. Тысячи закованных в железо идиотов, готовых умирать за чужие амбиции.
Против них – Верона. Город, который еще недавно был выгребной ямой, полной бандитов и чумы. Сейчас это крепость. Но стены – ничто, если за ними стоят трусы.
– Докладывай, – кубок с глухим стуком опустился на столешницу.
Леонардо прожевал, вытер рот рукавом (привычка простолюдина, которую не вытравить никаким золотом) и выложил на стол свиток.
– Новые горны работают, Владыка. Штамповка идет полным ходом. Мы выдаем по сотне нагрудников в неделю. Качество… грубое, но сталь держит удар арбалетного болта с пятидесяти шагов. Я проверял лично.
– Грубое качество меня устраивает. Мне не нужна красота, мне нужно, чтобы мои люди не сдохли от первой шальной стрелы. Что с «сюрпризами»?
Инженер замялся, его взгляд забегал.
– Смесь нестабильна. Сера, уголь и селитра… пропорции капризны. Вчера рвануло в третьей лаборатории. Двое обожжены, один лишился пальцев. Но… – он полез в сумку, висевшую на поясе, и с осторожностью, достойной ювелира, извлек небольшой глиняный горшок, запечатанный воском. Из горлышка торчал пропитанный маслом фитиль.
– Мы назвали это «Гнев Господень». Если поджечь и бросить… разлет осколков и огня на десять шагов. Гром такой, что кони бесятся и сбрасывают всадников.
Пальцы аккуратно взяли горшок. Тяжелый. Теплый на ощупь. Смерть, заключенная в глину. Это не меч, требующий мастерства. Это не лук, требующий силы. Это уравнитель. Оружие, которое позволит вчерашнему крестьянину убить рыцаря, потратившего жизнь на тренировки. Грязно? Безусловно. Эффективно? Абсолютно.
– Сколько?
– Готовых – две сотни. К приходу Эццелино будет пятьсот.
– Мало. Удвой смены. Плати золотом, плати обещаниями рая, мне плевать. Но чтобы к моменту, когда передовые отряды Тирана покажутся на горизонте, у нас было чем их встретить. И повозки. Те, что мы обсуждали.
Леонардо кивнул, его глаза блеснули пониманием.
– «Адские возничие». Всё готово. Мы укрепили борта, начинили их смесью и смолой. Если пустить их с холма в строй пехоты… это будет бойня.
Губы сами собой растянулись в улыбке. Бойня. Музыка для ушей. Война не выигрывается честью. Честь – это сказки для покойников. Война выигрывается хитростью, жестокостью и умением нарушать правила так, чтобы противник даже не понял, в какую игру с ним играют.
– А линзы?
– Стеклодувы из Венеции творят чудеса, когда их семьи… находятся под надежной охраной, – Леонардо криво усмехнулся. Видимо, общение с Марко сказывалось и на нем. – Подзорные трубы готовы. Оптика мутновата, но с колокольни можно разглядеть прыщ на носу у всадника за лигу от города.
– Отлично.
Встать из-за стола было сложнее, чем сесть. Тяжесть съеденного и выпитого приятно давила изнутри, но расслабляться было рано. Нужно показать себя городу. Пастырь должен быть видим. Овцы должны знать, что волк, охраняющий их, не спит.
Балкон епископского дворца выходил на главную площадь. Вечер опускался на Верону, окрашивая черепичные крыши в багрянец. Город дышал. Раньше этот вдох был хриплым, болезненным, отдающим гнилью. Теперь дыхание выровнялось. Запах нечистот сменился запахом дыма, извести и свежего хлеба. Внизу, на площади, маршировали отряды Гвардии. Пики вздымались вверх, как лес молодых деревьев. «Раз-два, раз-два!» – разносился зычный голос сержанта. Муштра. Бесконечная, изматывающая, превращающая сброд в монолит.
Взгляд скользнул дальше, за городские стены, туда, где в дымке заката скрывались дороги. Эццелино идет. Он думает, что идет карать бунтовщиков. Он думает, что встретит сопротивление, которое можно сломить таранным ударом тяжелой кавалерии. Он не знает, что здесь его ждут не рыцари, играющие в благородство. Здесь его ждет капкан.
Ветер трепал полы мантии. Прохлада вечера приятно холодило разгоряченную вином кожу. В голове прояснилось. План вырисовывался четкий, как геометрическая фигура.
Эццелино силен. Его люди – звери. В прямом столкновении в поле Веронская гвардия, при всей своей новой дисциплине, может дрогнуть. Значит, поля не будет. Будет болото. Будет грязь. Будет ночь.
Воспоминание о битве на болотах, где сгинул авангард, всплыло в памяти. Это была лишь репетиция. Прелюдия. Главный концерт еще впереди. Нужно заставить Тирана поверить, что Епископ слаб. Что в городе паника. Что ворота откроются от первого же удара.
Гордыня. Вот главная уязвимость любого завоевателя. Эццелино считает себя бичом Божьим. Что ж, придется показать ему, что бывает, когда бич попадает в руки того, кто умеет бить в ответ.
Мысль метнулась к Ордену. Двенадцать убийц. Паоло уже скачет в Рим, везя письма, полные лести и тонкого яда, зашифрованного между строк. Луиджи направляется в Париж, к Сорбонне, искать знания, которые монахи прячут в запретных секциях библиотек. Томмазо плывет в Акру, чтобы коснуться тайн Востока. Сеть раскинута. Паук сидит в центре, дергая за нити.
Но сейчас главная нить вела на восток, к приближающейся армии.
Стук в дверь прервал размышления. Джованни. Глава канцелярии. Тихий, незаметный человечек с чернильными пятнами на пальцах и душой, черной, как эти чернила.
– Ваше Преосвященство, – голос Джованни был сухим, шелестящим, как перелистываемый пергамент. – Прибыли гонцы от графа ди Сан-Бонифачо. Он предлагает союз против Эццелино.
Смешок сорвался с губ, прежде чем удалось его сдержать. Сан-Бонифачо. Старый лис, который годами сидел в своей норе, пока другие грызли друг другу глотки. Теперь, когда запахло жареным, он решил выбрать сторону.
– Что он хочет?
– Гарантий. Сохранения титулов. И… – Джованни помедлил, – руки одной из благородных девиц Вероны для своего сына.
Рука сжала перила балкона так, что камень крошился под пальцами. Идиоты. Мир рушится, эпохи сменяют друг друга, на пороге стоит армия, способная стереть их в порошок, а они торгуются за титулы и баб.
– Скажи ему… – взгляд устремился на горизонт, где догорали последние лучи солнца. – Скажи ему, что Епископ Вероны гарантирует ему жизнь, если он приведет свои войска под наши знамена до заката завтрашнего дня. Если он опоздает хоть на час – я лично отпою его, когда Эццелино насадит его голову на пику. Никаких торгов. Никаких условий. Либо он с нами, либо он труп.
Джованни поклонился. Ему нравился такой подход. Простота и жестокость – лучший язык для общения с итальянской знатью.
– И еще, Джованни.
– Да, Владыка?
– Подготовь письмо Фридриху. Императору.
– Но… Император болен, говорят, он при смерти, и он отлучен от церкви…
– Именно поэтому. Напиши ему. Напиши, что Епископ Вероны молится за его здоровье. И что Верона остается верна Империи, даже если Рим против.
– Это опасная игра, Владыка. Папа придет в ярость.
Поворот головы, взгляд, от которого писец съежился.
– Папа далеко. А Императорские штандарты все еще имеют вес. И когда Фридрих умрет… – пауза, полная значения, – начнется хаос. А в хаосе, мой друг, лестница наверх становится короче для тех, кто не боится испачкать сапоги в крови.
Джованни исчез, унося приказы. Снова одиночество. Но теперь оно не было пустым. Оно было наполнено гулом готовящегося к войне города. Звон молотов в кузницах не стихал даже ночью. Это билось новое сердце Вероны. Железное сердце.
Внизу, в переулке, мелькнула тень. Шпион? Вряд ли. «Тень» Марко работала чисто. Скорее всего, просто вор или любовник, спешащий на свидание. Жизнь продолжалась. Люди любили, крали, убивали и молились, не подозревая, что их судьбы уже расписаны на пергаментах в канцелярии и на картах в военном совете.
Забавно быть богом. Маленьким, локальным божком в пределах одной городской стены. Но эта роль начинала нравиться. В ней было меньше пафоса, чем в Асгарде, но больше… реальности. Здесь кровь была настоящей, а не мифической субстанцией. Здесь золото весило, а сталь резала.
Рука коснулась груди, там, где под рясой висел простой железный крест. Не символ веры. Символ инструмента. Крест, которым можно проломить череп.
Нужно спуститься в казармы. Проверить людей. Не как Епископ, сияющий золотом, а как командир. Пройтись вдоль рядов, посмотреть в глаза, отпустить пару грубых шуток, от которых солдаты зальются краской, но почувствуют: «Он свой. Он знает, каково это – стоять по колено в грязи, ожидая атаки».
Сбросить мантию. К черту парчу. Под ней – простой кожаный дублет, потертый, но удобный. На пояс – меч. Не церемониальный, а рабочий, с зазубринами на гарде. В таком виде Епископ больше похож на разбойника, но именно такого пастыря сейчас поймет паства.
Лестница вниз. Снова темнота, но теперь это не мистический мрак крипты, а рабочая темнота служебных ходов. Факелы горели ровно. Тени плясали на стенах. Казалось, что они шепчут. Шепчут о грядущей резне. О том, что скоро эти камни снова умоются красным.
Пусть. Мир – это шутка. Жестокая, кровавая, бессмысленная шутка. И единственный способ не сойти с ума от смеха – это смеяться последним. Эццелино хочет танцевать? Мы устроим ему бал. Музыкой будет гром «Гнева Господня», а полом для танцев – горящая земля.
Дверь в оружейную распахнулась от удара ноги. Жар доменных печей ударил в лицо. Запах серы, пота и раскаленного металла. Лучшие духи для мужчины.
– Внимание! – рявкнул кто-то из десятников.
Рабочие и солдаты вздрогнули, оборачиваясь. Увидев фигуру в кожаном дублете и с тяжелым епископским перстнем на пальце, они замерли. В их глазах не было религиозного трепета. Там было уважение к силе. К хищнику, который возглавил стаю.
– Вольно, псы, – голос звучал спокойно, уверенно, перекрывая гул печей. – Не кланяться. Работать. Эццелино не будет ждать, пока вы набьете поклоны. Точите пики. Смазывайте арбалеты. Завтра мы идем не молиться. Завтра мы идем учить «Сына Дьявола» хорошим манерам.
Гул одобрения, смешки, звон металла. Жизнь кипела. И в центре этого котла стоял тот, кто давно должен был умереть, но вместо этого решил переписать сценарий пьесы.
Подошел к точильному камню, взял заготовку для меча. Провел пальцем по лезвию. Остро. Достаточно, чтобы перерубить кость. Достаточно, чтобы выпустить кишки.
– Сделай рукоять длиннее, – брошено кузнецу. – Чтобы можно было работать двумя руками. И баланс смести к острию. Это рубящее оружие, а не игла для вышивания.
Кузнец, огромный детина с бородой, опаленной огнем, кивнул, глядя с восхищением. Он понимал. Он видел, что перед ним не святоша, читающий проповеди о смирении, а воин, знающий цену хорошему удару.
Выход на улицу, в ночную прохладу. Город не спал. Огни факелов на стенах, перекличка часовых. Верона готовилась стать могилой для армии Тирана. И архитектор этого кладбища шел по мостовой, насвистывая пошлую мелодию, услышанную когда-то в таверне на краю мира, за сотни лет до того, как этот город вообще был построен.
Ночь обещала быть долгой. Но рассвет будет наш. Или ничей. Третьего не дано.
Глава 10
Солнце над Вероной стояло в зените, превращая Пьяцца Сан-Дзено в раскаленную сковородку, на которой жарились души и тела. Воздух дрожал, искажая очертания древней базилики, словно реальность плавилась под тяжестью июньского зноя. Но толпа не расходилась. Напротив, людское море бурлило, приливая к ступеням храма, заполняя каждый дюйм свободного пространства, забивая собой узкие улочки, впадающие в площадь. Тысячи голов, тысячи потных, грязных, страждущих тел, слившихся в единый многоголовый организм, жаждущий чуда, хлеба и слова.
Тяжелая парчовая митра давила на виски свинцовым обручем. Золотое шитье епископского облачения, подбитое дорогим, но чертовски жарким шелком, превратилось в персональную печь. Пот струился по спине, скатываясь вдоль позвоночника, щекотал ребра, но лицо оставалось неподвижной, величественной маской, высеченной из мрамора и презрения. Власть требует жертв, и если ценой за абсолютное подчинение города будет лишь мокрая рубаха и пара часов в этой золотой клетке, сделка выгодна.
Взгляд скользнул поверх голов. С высоты специально выстроенного помоста, драпированного алым бархатом, мир казался копошащимся муравейником. Запахи ударяли в нос плотной, почти осязаемой волной: прогорклое масло, немытые тела, гнилые зубы, чеснок, дешевое вино и острый, металлический дух страха, смешанного с надеждой. Этот коктейль был знаком. Он пах одинаково и в Риме при Нероне, и в Иерусалиме при крестоносцах, и здесь, в Вероне, в год от Рождества Христова тысяча двести пятидесятый. Менялись декорации, менялись имена богов и правителей, но запах стада оставался неизменным.
Рука, отягощенная массивным перстнем с рубином, поднялась. Жест был медленным, рассчитанным, театральным. Гул толпы, напоминавший рокот прибоя, начал стихать. Сначала замолчали передние ряды, задавленные величием фигуры в золоте, затем тишина волной прокатилась назад, до самых дальних переулков, где люди висели на окнах и крышах, рискуя свернуть шеи ради одного взгляда на «Спасителя Вероны».
Тишина стала звенящей. В ней слышалось лишь жужжание мух и тяжелое, сиплое дыхание тысяч легких. Момент идеального напряжения. Струна натянута до предела. Пора играть.
– Дети мои! – голос, усиленный акустикой площади и годами тренировок ораторского искусства, раскатился над камнями подобно грому. Это не был старческий дребезжащий тенор предыдущего епископа. Это был рык, обернутый в бархат. Голос, который не просил, а утверждал. – Вы смотрите в небо и ищете там знамений! Вы молите о дожде, чтобы напоить посевы, и о мире, чтобы сохранить свои жалкие жизни!
Пауза. Пусть слова впитаются. Пусть страх кольнет сердце.
– Но небо молчит! – посох с глухим стуком ударил о деревянный настил помоста. Звук прошел вибрацией по ногам стоящих рядом клириков. – Небо молчит, потому что Бог устал от ваших слез! Он устал видеть овец, безропотно идущих на бойню! Вы думаете, Господь – это добрый пастух с дудочкой? Нет!
Вдох. Воздух горячий, сухой, царапающий горло.
– Бог – это кузнец! А мир этот – его наковальня! И вы – либо металл, из которого скуют клинок, либо шлак, который выбросят в отвал истории!
Толпа ахнула. Ересь? Нет, откровение. Они привыкли слышать о смирении, о подставлении второй щеки, о том, что страдание – это благодать. Но сейчас, когда на горизонте маячили армии Эццелино, когда страх перед «Сыном Дьявола» сковывал чресла, им не нужно было смирение. Им нужна была сила. И им давали разрешение быть сильными. Им давали оправдание ярости, называя её божественной волей.
– Эццелино да Романо идет сюда! – рука указала на восток, туда, где за крепостными стенами и полями скрывалась угроза. – Он называет себя бичом Божьим. Он думает, что вы – трава под его сапогами. Он хочет сжечь ваши дома, изнасиловать ваших жен и забрать ваших детей в рабство. И что вы сделаете? Будете молиться о спасении?
– Нет! – выкрикнул кто-то из гвардейцев, стоящих в оцеплении. Подсадная утка, Марко знает свое дело. Но крик подхватили. Робко, неуверенно, но искра упала в сухой хворост.
– Молитва без меча – это лишь сотрясание воздуха! – голос набрал силу, перекрывая начинающийся шум. – Я говорю вам: возьмите железо! Ибо железо свято! Гвозди, пронзившие плоть Христа, были из железа! Копье Лонгина, даровавшее ему покой, было из железа! И меч Архангела Михаила, низвергший Сатану, был не из пуха и перьев, а из божественной стали!
Глаза скользнули по рядам гвардии, выстроившейся у подножия помоста. Новые доспехи, выкованные по усовершенствованным технологиям, блестели на солнце так, что больно было смотреть. Пики устремлены в небо. Лес смерти. Красиво. Геометрически безупречно.
– Сегодня я не буду окроплять вас святой водой. Вода высыхает! – презрительная гримаса исказила губы. – Сегодня я призываю Огонь! Пусть Господь сам отметит тех, кто готов защищать Его город!
Это был сигнал. На крыше собора, невидимый снизу за каменными горгульями, Леонардо и его помощники привели в действие механизм. Система зеркал и линз, шедевр венецианских мастеров, украденный и усовершенствованный, повернулась вслед за солнцем.
В центре площади, перед помостом, стояла огромная бронзовая жаровня. Она была наполнена пропитанной маслом паклей и сухим деревом. Обычная жаровня. Никаких факелов рядом. Никаких кремней.
Взгляд устремился на жаровню. Рука с посохом поднялась, указывая на черную груду дров.
– Ignis Divinus! – выкрик, в котором не было ни капли веры, только чистый расчет и тайминг.
Секунда. Две. Толпа замерла, вытянув шеи. Солнечный луч, сфокусированный линзой на крыше, ударил в центр жаровни. Невидимый палец света. Жар в точке фокуса достиг температуры плавления свинца.
Сначала появился тонкий, сизый дымок. Легкий, почти незаметный. Люди начали перешептываться. Сомнение боролось с ожиданием. Но затем, с резким, хлопающим звуком, масло вспыхнуло.
Огонь взревел. Столб пламени, яркий, почти прозрачный в солнечном свете, взметнулся вверх на два человеческих роста. Жар ударил в лица стоящих в первых рядах, заставляя их отшатнуться.
– ЧУДО! – завопил кто-то истошно, по-бабьи.
– ГОСПОДЬ С НАМИ!
Площадь взорвалась. Это был не крик, это был вой экстаза. Люди падали на колени, бились лбами о брусчатку, тянули руки к огню, словно хотели обжечься этой святостью. Женщины рыдали, мужчины рвали на себе рубахи. Коллективное безумие, управляемое, направляемое, сладкое.
Уголки губ дрогнули в еле заметной ухмылке. Физика. Простая, безжалостная оптика. Угол падения, преломление, концентрация энергии. Никакой магии. Никакого Бога. Только знание и умение его применить. Но для этих людей, живущих в грязи и темноте невежества, зажженный солнцем огонь был доказательством того, что Вселенная на их стороне. А вера в собственную исключительность – самое мощное оружие в арсенале любого полководца.
Теперь нужно закрепить успех. Спуститься к ним. Дать им тело.
Шаг вниз по ступеням. Тяжелая мантия волочится следом, собирая пыль. Гвардейцы сомкнули ряды, сдерживая напор толпы, но позволяя тянущимся рукам касаться края одежды.
– Дайте мне ваши мечи! – приказ прозвучал тише, но весомее.
Капитан Марко, стоящий в первом ряду, шагнул вперед, преклонил колено и протянул свой клинок. Широкий, тяжелый фальшион, способный разрубить шлем вместе с головой.
Пальцы обхватили холодную сталь лезвия. Не рукоять, а само лезвие. Кожа на ладони натянулась, но не лопнула – многовековая регенерация и загрубевшая плоть позволяли такие фокусы. Ладонь медленно провела по металлу, от гарды до острия.
– Я благословляю эту сталь не на мир, но на войну! – голос звучал интимно, обращаясь к каждому солдату лично. – Пусть она не знает жалости. Пусть она пьет кровь врагов Вероны, как вино причастия. Ибо кровь врага – есть лучшее подношение Небу!
Рука резко опустилась, возвращая меч. На стали остался едва заметный влажный след от пота – или, как им казалось, елей благодати.
– Кто с нами – тот с Богом! Кто против нас – тот пыль!
– PYL'! PYL'! – скандировала толпа, подхватывая новое слово. Оно им нравилось. Простое. Понятное. Враг – это не человек, это пыль. Пыль можно смести. Пыль не жалко.
Проход сквозь людское море напоминал плавание в густом сиропе. Руки хватали за рясу, губы прижимались к подолу, кто-то пытался оторвать кусочек ткани на память, как реликвию. Телохранители работали локтями и древками пик жестко, но аккуратно, создавая коридор. Вонь стала невыносимой. Запах гнилых зубов, кислого вина и фанатичного пота забивал легкие. Тошнотворная близость человечества.
Наконец, спасительная тень портала базилики. Прохлада камня обняла разгоряченное тело, словно любовница. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись, отсекая рев толпы, превращая его в глухой, далекий гул.
Тишина. Благословенная, темная, прохладная тишина.
Пальцы рванули завязки на шее. Золотая цепь с крестом полетела на пол, звякнув о плиты. Митра была сорвана и небрежно брошена в руки подбежавшему послушнику.
– Вина, – хрип вырвался из горла, пересохшего от ора. – И воды. Смой с меня этот цирк.
Слуги засуетились, снимая тяжелое облачение. Под парчой и шелком обнаружилась насквозь мокрая льняная рубаха, прилипшая к телу. Мышцы ныли от напряжения. Играть бога утомительно. Куда утомительнее, чем просто убивать.
Подали кубок. Холодное, разбавленное водой вино. Жидкость текла по горлу, оживляя, смывая привкус пыли и лжи.
– Как прошло, Ваше Преосвященство? – из тени бокового нефа выступил Джованни. Его глаза, привыкшие к чтению шифровок, блестели в полумраке.
Ухмылка сама собой наползла на лицо.
– Они готовы жрать землю, Джованни. Если я скажу им, что Эццелино ест младенцев, они поверят. Если я скажу, что он сам Дьявол, они пойдут на него с вилами. Сегодня мы купили их души за пучок соломы и зеркальце. Дешево.
– Леонардо переживал, что облака закроют солнце.
– У Леонардо слишком много сомнений для гения. Солнце никогда не подводит тех, кто умеет ждать. А если бы закрыли… – плечи пожались, сбрасывая остатки напряжения, – мы бы придумали другое чудо. Статуя заплакала бы кровью. Или голубь сел бы мне на плечо. Толпа хочет верить. Ей просто нужен повод.
Шаги гулко отдавались в пустом нефе. Путь лежал в ризницу, где уже была приготовлена обычная одежда. Кожа, шерсть, металл. Одежда мужчины, а не идола.
– Что с купцами? – вопрос был брошен через плечо.
– Ропщут. Налог на войну им не по вкусу. Говорят, что торговля встанет.
– Ропщут… – слово было попробовано на вкус. – Хорошо. Пусть ропщут. Овца должна блеять, когда ее стригут. Главное, чтобы не кусалась. А если кто-то решит показать зубы… напомни им про Альбицци. Напомни им, как быстро золото превращается в свинец расплавленный в глотке.
В ризнице было темно и пахло ладаном и старым деревом. Привычный запах лжи. Но сейчас он не раздражал. Он был инструментом.
Переодевание заняло минуты. Епископ исчез. Остался Виктор. Хищник, сменивший шкуру.
– Отправь глашатаев в предместья. Пусть разнесут весть о чуде. Приукрасьте. Скажите, что ангелы спустились с небес и заточили мечи гвардейцев. Чем бредовее, тем лучше. Народ любит сказки. А завтра… завтра мы пойдем смотреть, как эти сказки воплощаются в жизнь. В виде новых крепостных стен и полных амбаров.
Выход через боковую дверь вел во внутренний дворик. Там, под сенью кипарисов, жара отступала. Фонтан тихо журчал, создавая иллюзию покоя. Иллюзию. Весь этот город, вся эта жизнь была одной большой, искусно построенной иллюзией.
Рука зачерпнула воду из чаши фонтана, плеснула в лицо. Холод обжег кожу, возвращая ясность мысли.
Гул с площади всё ещё доносился, но теперь он звучал иначе. Не как требовательный рев голодного зверя, а как сытое урчание. Зверь накормлен. Зверь получил свою порцию величия. Теперь зверя можно запрягать.
– Знаешь, Джованни, – голос стал тихим, задумчивым. – Иногда мне кажется, что самое страшное оружие – это не порох Леонардо и не яды твоего ордена. Самое страшное оружие – это надежда. Дай человеку надежду, что он избран, и он сам наденет ошейник, да еще и спасибо скажет.
Писец промолчал. Ему не платили за философию. Ему платили за исполнение.
– Идем. У нас инспекция канализации. После общения с «святым народом» мне срочно нужно окунуться в дерьмо настоящее, чтобы восстановить баланс. К тому же, я слышал, там поймали крысу покрупнее обычных.
Взгляд упал на собственные руки. Чистые. Ни капли крови. Пока что. Но день только начинался, и Верона, эта прекрасная, гнилая, живая шлюха, требовала к себе внимания. И Виктор Крид был единственным, кто умел удовлетворить её ненасытные аппетиты.
Резкий поворот на каблуках. Тень от фигуры легла на древние плиты, длинная, ломаная, похожая на когтистую лапу дракона. Игра продолжалась. И следующий ход был за крысами в подземельях.
– Не отставай, – брошено в пустоту.
И пустота послушно двинулась следом.
Вонь стояла такая, что, казалось, ее можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла. Густой, тяжелый дух нечистот, гниющих отбросов и застоявшейся воды ударил в нос сразу, стоило тяжелой решетке, закрывающей вход в нижний ярус города, со скрежетом подняться вверх. После сладковатого ладана и воска собора этот запах казался пощечиной. Грубой, грязной, но честной. В отличие от молитв, дерьмо не лжет. Оно просто есть. И если с ним не разобраться, оно убьет город быстрее, чем любая армия вторжения.
Факел в руке чадил, разбрасывая багровые блики по осклизлым стенам туннеля. Сапоги из грубой кожи, подбитые железом, чавкали, утопая по щиколотку в вязкой жиже. Здесь, в чреве Вероны, не было места золоту и парче. Здесь царил камень, мрак и крысы размером с добрую кошку, шныряющие в тенях с наглостью хозяев жизни.
Спуск вниз был долгим. Винтовая лестница, скользкая от плесени, вела в мир, о существовании которого благородные доны и дамы предпочитали не знать, справляя нужду в ночные горшки и выплескивая содержимое в окна. Идиоты. Они думали, что дерьмо исчезает по мановению волшебной палочки. Но оно стекало сюда, копилось, бродило, грозя выплеснуться наружу чумой и холерой. Римляне знали толк в акведуках и стоках. Потомки забыли. Пришлось напоминать.
– Уровень воды спал, Ваше… – голос прораба, коренастого детины с лицом, похожим на печеную картофелину, дрожал. Он боялся. Все они боялись. Не темноты, не крыс, а фигуры, шагающей впереди.
Взмах руки прервал лепет. Титулы здесь ни к чему. Здесь нужны цифры и факты.
Взгляд скользнул по кладке свода. Новые кирпичи, скрепленные раствором, секрет которого был вытянут из памяти о временах Цезарей, держались крепко. Вулканический пепел, известь, щебень. Смесь, что твердеет в воде, а не размокает. Арка уходила в темноту, широкая, высокая – двое могут пройти плечом к плечу, не задевая головой потолок.
– Вычистили затор у восточного шлюза?
