Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Глава 6

Верона задыхалась. Но не от чумы и не от страха, как неделю назад, а от дыма. Густого, черного, жирного дыма, который стелился по черепичным крышам района Сан-Дзено, оседая сажей на белье прачек и лицах прохожих. Этот запах был слаще ладана. Запах серы, каленого железа и горящего угля. Запах войны.

Епископская мантия осталась во дворце. Здесь, среди молотов и наковален, шелк и парча были бесполезны, как молитва против арбалетного болта. Грубая кожаная куртка, пропитанная потом и маслом, тяжелые сапоги, фартук из бычьей шкуры – вот истинное облачение пастыря, решившего превратить свое стадо в волчью стаю.

Арсенал был сердцем города. Гнилым, аритмичным, ожиревшим сердцем, которое срочно требовало хирургического вмешательства.

Кузница мастера Бернардо, считавшаяся лучшей в городе, напоминала преисподнюю, которой управляли пьяные черти. Жар от горнов бил в лицо волной, опаляя брови. Грохот стоял такой, что собственные мысли казались шепотом. Подмастерья, чумазые, тощие, суетились с клещами, таская заготовки, пока сам мастер – огромная гора плоти с бородой, в которой застряла окалина, – важно восседал на табурете, попивая вино и раздавая ленивые указания.

– Ваше Преосвященство! – Бернардо попытался встать, опрокинув кружку. Его глаза округлились при виде «Епископа» в одежде кожевника. – Мы… мы не ждали…

– Сидеть, – голос перекрыл гул мехов. – Я пришел не благословлять, а проверять. Покажи, что вы наковали за неделю.

Мастер расплылся в самодовольной улыбке. Он махнул рукой, и двое подмастерьев с натугой подтащили к столу деревянный ящик. Крышка откинулась. Внутри, на соломе, лежали мечи. Длинные, с витиеватыми гардами, украшенными гравировкой.

Бернардо взял один клинок, любовно протер его тряпкой.

– Лучшая сталь в Ломбардии, монсеньор! Смотрите, как играет свет. Баланс – идеальный. Эфес украшен серебром…

Рука в перчатке перехватила оружие. Тяжелое. Слишком тяжелое у острия. Металл холодил ладонь, но этот холод был обманчив. Взгляд скользнул по лезвию. Неровная ковка. Микроскопические трещины у гарды – там, где металл перегрели, а потом слишком быстро остудили. «Узор», которым так гордился мастер, был не следствием многослойной ковки, а результатом травления кислотой для красоты.

Бутафория. Блестящая игрушка для парадов, которая сломается от первого же удара о качественный щит.

– Это дерьмо, – меч со звоном полетел на каменный пол.

Улыбка Бернардо сползла, сменившись багровым гневом, который он с трудом давил в присутствии новой власти.

– Дерьмо? – просипел он. – Мой дед ковал для самого Барбароссы! Это искусство! Каждый меч уникален!

– В том и проблема. Уникальность – это порок. Мне не нужно искусство, Бернардо. Мне нужна эффективность.

Шаг к горну. Жар обжег кожу. Взгляд внутрь, в сердце огня. Температура недостаточна. Они греют железо, как бабы греют суп. Они не плавят его, они его мучают.

– Ты называешь себя мастером? – рука схватила клещи, выхватывая из огня заготовку – раскаленный докрасна брусок. – Смотри сюда. Видишь эти черные прожилки? Это шлак. Грязь. Твои печи – это камины для обогрева ног. Они не дают жара, чтобы выжечь примеси.

Брусок лег на наковальню.

– Дай молот.

Подмастерье, трясясь, протянул тяжелую кувалду.

Рукоять легла в ладонь привычно. Мышечная память, накопленная за столетия войн, включилась мгновенно. Замах. Удар.

Звон был глухим, «ватным». Металл сплющился, но по краям пошли трещины.

– Видишь? – палец (в перчатке) ткнул в разрыв. – Это «сухое» железо. В нем слишком много углерода в одном месте и мало в другом. Оно хрупкое, как стекло. Если солдат пойдет с этим в бой, он умрет. А если мой солдат умрет из-за того, что ты поленился раздуть меха, – умрешь ты.

Бернардо засопел.

– Мы делаем как умеем! Лучше нельзя! Нужен уголь с севера, нужна руда из Штирии…

– Нужны мозги, а не руда.

Поворот к стене, где висел уголь. Мелком, валявшимся на столе, на закопченной стене начали появляться линии. Грубые, резкие штрихи.

– Сносишь эти печи. Строишь новые. Выше. В три роста человека. Сверху – загрузка руды и угля слоями. Снизу – поддув. Не ручными мехами, от которых у твоих парней грыжа, а водяным колесом.

– Водяным? – мастер моргал, глядя на чертеж. – Река в ста шагах…

– Пророешь канал. Поставишь колесо. Вал с кулачками будет давить на огромные меха. Постоянный поток воздуха. День и ночь. Температура поднимется такая, что железо потечет как вода. Жидкий металл.

В кузнице повисла тишина. Жидкое железо? Это звучало как ересь. Как алхимия.

– Шлак всплывет, – продолжил голос, жесткий, как удар хлыста. – Ты сольешь его. А чистое железо пойдет в формы. Стандартизированные формы. Мне не нужны разные мечи. Мне нужно пять тысяч одинаковых клинков. Коротких. Толстых в обухе. Колющих.

– Но… это же работа на годы! Перестройка…

– У тебя неделя.

Бернардо побагровел еще сильнее. Его профессиональная гордость, вскормленная лестью и отсутствием конкуренции, взбунтовалась.

– Я глава цеха! – рявкнул он, забыв о страхе. – Я не буду слушать бредни какого-то… епископа, который молот видел только на картинке! Вы ничего не смыслите в стали!

Это была ошибка. Фатальная.

Виктор медленно положил мел. Подошел к мастеру. Бернардо был здоровым мужиком, но перед этим взглядом он вдруг почувствовал себя маленьким и рыхлым.

Рука Виктора молниеносно схватила «шедевральный» меч, лежавший на столе. Тот самый, дамасский.

– Встань в стойку, – приказ.

– Что?

– Защищайся. Ты же говоришь, это отличный меч. Докажи.

Бернардо попятился, хватая со стойки тяжелый молот. Он был в ужасе, но загнан в угол.

Замах мечом. Бернардо выставил молот, пытаясь блокировать.

Удар пришелся не по человеку. По рукояти молота. Сталь врубилась в дерево… и дзынь! Лезвие с жалобным звоном лопнуло посередине. Обломок отлетел в угол, едва не задев подмастерье.

В руках у Виктора остался только эфес с огрызком клинка.

– Мусор, – он швырнул обломок под ноги мастеру. – Ты продаешь смерть своим защитникам. Это измена.

Охрана – два «волка» Марко, стоявших у входа – шагнула вперед.

– В кандалы его, – Виктор вытер руки тряпкой. – И в выгребную яму. Пусть чистит городские сортиры. Может, в дерьме он разбирается лучше, чем в металле.

– Нет! Пощадите! – Бернардо упал на колени, хватая «Епископа» за сапог. – Я сделаю! Я построю печь! Я все понял!

Сапог отшвырнул его руку.

– Поздно. Ты упустил шанс стать богатым. Теперь ты будешь примером.

Взгляд на подмастерьев. Те стояли, бледные как смерть, вжимаясь в стены.

– Кто из вас умеет читать чертежи?

Вперед вышел тощий парень с умными, испуганными глазами.

– Я… я могу, Ваше Преосвященство.

– Как тебя зовут?

– Леонардо.

– Теперь ты глава цеха, Леонардо. Если через неделю печь не заработает – пойдешь чистить ямы вслед за своим учителем. Если заработает – озолочу. Действуй.

Разворот на каблуках. Выход из душного ада кузницы на улицу.

Воздух снаружи был не намного лучше. Верона воняла.

Узкие улочки района ремесленников были покрыты слоем грязи по щиколотку. Помои выливали прямо из окон. Дохлая кошка валялась в канаве, раздутая, облепленная мухами. Свиньи рылись в кучах отбросов прямо у дверей домов.

Средневековье. Романтика, чтоб ее.

Виктор остановился, глядя на этот свинарник. Он помнил, как вымирали города. Как Черная Смерть приходила тихо, невидимо, и забирала половину населения просто потому, что идиоты не мыли руки и пили воду из реки, куда гадили их соседи.

Холера, тиф, дизентерия. Армии погибали не от мечей, а от кровавого поноса.

Потерять свою новую армию из-за микробов в планы не входило.

– Марко! – окрик был резким.

Капитан стражи возник рядом, жуя яблоко. Он выглядел довольным новой жизнью: сытый, в дорогом дублете.

– Да, босс?

– Что это? – жест рукой, указывающий на улицу.

– Эм… улица? Грязь. Как обычно.

– Это не грязь, Марко. Это смерть. С сегодняшнего дня вводим новые законы.

Марко перестал жевать.

– Законы? Опять налоги?

– Хуже. Санитария.

Виктор пошел по улице, перешагивая через лужи нечистот. Марко семенил следом.

– Пиши, или запоминай, если умеешь. Первое: запретить выливать помои на улицу. Штраф – пять флоринов. За повторное нарушение – пять ударов плетью. На площади. Публично.

– Народ взбунтуется, босс. Куда им лить?

– В бочки. Каждое утро будет проезжать телега-говновоз. Вывозить за город, на поля. Крестьянам нужно удобрение, городу нужна чистота. Организуй артель ассенизаторов. Плати им хорошо, работа паскудная.

– Понял. Говновозы.

– Второе: вода. Запретить брать воду из Адидже ниже по течению от красилен и боен. Только из колодцев или верхних источников. Поставь стражу у реки. Кто наберет ведро гнилой воды – выльешь ему на голову.

– Жестоко.

– Справедливо. Третье: трупы животных. Убирать немедленно. Сжигать. За крыс платить по монете за хвост. Пусть мальчишки ловят.

Они вышли на небольшую площадь. Здесь было почище, но вонь все равно висела в воздухе.

Виктор остановился у фонтана. Вода была мутной, зеленоватой.

– И известь, – пробормотал он. – Нам нужно много негашеной извести. Засыпать выгребные ямы.

Марко почесал затылок.

– Босс, вы епископ или лекарь? Зачем нам эта возня? У нас есть стены, у нас есть мечи…

Виктор повернулся к нему. Взгляд был тяжелым, усталым.

– Марко, ты когда-нибудь видел, как армия в десять тысяч человек превращается в стадо дрищущих скелетов за три дня? Я видел. Я видел, как короли умирали в собственных экскрементах, моля о глотке чистой воды. Невидимый враг страшнее генуэзского убийцы. Он не промахивается.

Он зачерпнул горсть воды из фонтана, понюхал и с отвращением стряхнул капли.

– Мы строим не просто банду, Марко. Мы строим Машину. А машину нужно смазывать и чистить. Верона должна стать самым чистым городом в Италии. Пусть над нами смеются. Пусть называют «чистюлями». Но когда их города вымрут от чумы, мы придем и заберем их золото.

– Вы говорите как пророк, – хмыкнул наемник.

– Я говорю как практик. И еще. Бани.

– Бани? Те, что вы открыли?

– Да. Сделать посещение обязательным для солдат. Два раза в неделю. С мылом. Кто будет вонять – лишать жалования. И стричься коротко. Вши не любят короткие волосы.

Марко вздохнул.

– Солдаты будут ныть. Они привыкли, что настоящий мужчина должен пахнуть козлом и старым сыром.

– Пусть ноют. Главное, чтобы не чесались.

Грохот со стороны кузниц усилился. Это подмастерья начали ломать старые печи. Пыль поднялась столбом. Звук разрушения – самый прекрасный звук для строителя.

Виктор смотрел на дым, поднимающийся к небу. Он менял ландшафт. Он менял химию металла. Теперь он менял биологию города.

Это было сложно. Это требовало контроля каждой мелочи. Но это давало ощущение контроля над хаосом. Мир был энтропией, стремящейся к распаду. Виктор был силой, которая этот распад останавливала.

– И найди мне стеклодувов, – добавил он, уже направляясь к дворцу.

– А им-то зачем? – Марко уже перестал удивляться.

– Для линз. И для пробирок. Мы будем варить не только сталь. Мы будем варить порох.

– Порох? Это та дьявольская соль с Востока?

– Она самая. Дьявол в деталях, Марко. И мы соберем эти детали в одну большую пушку.

Они шли по улице, и люди расступались перед ними. Не из-за мантии, которой не было. А из-за ауры силы, которая исходила от человека в грязном фартуке. Он шел не как священник, а как хозяин, осматривающий свои владения перед ремонтом.

У ворот дворца их встретил Джованни. Секретарь выглядел взволнованным.

– Ваше Преосвященство! Послы из Падуи. Они требуют аудиенции. Говорят, наши патрули нарушили границу.

Виктор остановился. Смахнул сажу с лица. Улыбка – хищная, предвкушающая – коснулась губ.

– Нарушили? Мы просто спрямляли дорогу. Скажи им, что я занят. Я молюсь.

– Молитесь? – Джованни удивился.

– Да. Богу прогресса. Великому и ужасному. Пусть ждут. А пока ждут – пусть посмотрят на дым над кузницами. Пусть понюхают его. Это запах их будущего поражения.

Он вошел во дворец. Впереди была ночь расчетов, схем и планов. Кузница работала. Меха раздувались.

Дракон просыпался, и он был голоден.

В коридоре висело зеркало. Виктор мельком глянул на свое отражение. Лицо в саже, глаза горят холодным огнем.

На «святого» он был похож меньше всего. Скорее на демона-кузнеца.

– Идеально, – прошептал он.

Верона будет сиять. Не золотом, так сталью.

Поле за восточными стенами Вероны раньше служило пастбищем для коз. Теперь оно превратилось в чистилище.

Солнце стояло в зените, превращая глинистую почву в растрескавшуюся корку, от которой поднимался жар, искажающий воздух. Пыль висела плотным облаком, забиваясь в нос, скрипя на зубах, оседая серым налетом на потных лицах двух тысяч человек.

Армия. Громкое слово.

Взгляд с холма, где была разбита ставка командующего, скользил по этому сборищу. Зрелище было жалким. Пестрая толпа. Крестьяне в домотканых рубахах, сжимающие ржавые копья так, будто это мотыги. Разорившиеся дворянчики в дырявых кольчугах, задирающие носы выше шпилей собора. Наемники, привыкшие грабить обозы, но не стоять в строю.

Они галдели, чесались, сидели на траве, играя в кости. Дисциплина отсутствовала как понятие.

– Сброд, – голос Марко звучал глухо из-за шлема. – Из этого мяса не сделать солдат, босс. Они разбегутся при первом же залпе.

– Мясо можно отбить, Марко. И зажарить. Главное – правильный маринад.

Виктор поправил перчатки. На нем не было ни епископской митры, ни даже легкой кольчуги. Только черный дублет и тяжелая трость из железного дерева с набалдашником в виде волчьей головы. Офицерский стек. Инструмент воспитания.

– Труби сбор.

Звук рога разрезал горячий воздух. Протяжный, низкий, требовательный.

Толпа внизу зашевелилась. Нехотя, лениво. Кто-то встал, потягиваясь. Кто-то продолжил лежать.

Это нужно прекращать. Сейчас.

Спуск с холма был быстрым. Марко и десяток верных «волков» (уже прошедших первичную ломку) шли следом, чеканя шаг.

Виктор врезался в толпу, как ледокол.

Первым попался здоровенный детина, сидевший на перевернутом ведре и жравший луковицу. Он даже не подумал встать.

Удар тростью был коротким. Набалдашник врезался в плечо. Хруст ключицы был слышен даже сквозь гул голосов. Детина взвыл, катаясь по земле.

– Встать! – рявкнул Виктор. Голос, усиленный магией (или просто вековым опытом командования), перекрыл шум лагеря. – Стройся, сукины дети!

Эффект неожиданности сработал. Люди повскакивали, хватаясь за оружие. Но они не знали, куда вставать. Они сбились в кучу, толкаясь, ругаясь. Стадо баранов, увидевшее волка.

Виктор вышел в центр образовавшегося круга.

– Вы называете себя солдатами? – он обвел их взглядом, полным холодного презрения. – Я вижу только навоз. Вы воняете страхом и ленью. Если завтра придет Эццелино, он не будет с вами драться. Он просто перережет вас, как свиней в загоне.

Тишина. Кто-то сплюнул.

– А ты кто такой, чтобы нам указывать? – раздался голос из задних рядов. – Поп в кафтане?

Вперед вышел молодой парень. Дворянин. На груди – герб какого-то мелкого рода. Длинные волосы, надменное лицо, рука на эфесе меча.

– Я – граф Валерио да Виченца. И я не нанимался слушать оскорбления от безродного…

Договорить он не успел.

Виктор не стал доставать меч. Он просто шагнул вперед. Трость описала дугу, выбивая меч из руки графа. Удар по пальцам – рукоять звякнула о землю. Второй удар – под колено. Граф рухнул в пыль. Третий удар – концом трости в солнечное сплетение, вышибая воздух.

Виктор поставил сапог на грудь хрипящего аристократа.

– Здесь нет графов, – произнес он тихо, так, чтобы слышали только ближайшие ряды, но эхо разнесло слова дальше. – Здесь нет крестьян. Здесь нет имен. Здесь есть только глина. И я – гончар. Я либо вылеплю из вас что-то полезное, либо разобью в черепки.

Он убрал ногу.

– Встать в строй! Шеренгами по десять! Кто не успеет за время, пока я считаю до ста – останется без ужина. Кто не успеет во второй раз – останется без жалования. В третий – без ушей.

Толпа дрогнула. Угроза голода и боли – универсальный язык. Началась суета, но теперь в ней появилась цель.

Следующие три дня превратились в ад.

Никакого фехтования. Никаких красивых выпадов. Только ходьба.

– Левой! Левой! Раз-два!

Пыль стояла столбом. Две тысячи человек маршировали под палящим солнцем. Вперед. Назад. Разворот.

Виктор лично ходил вдоль рядов. Трость гуляла по спинам тех, кто сбивал шаг.

– Вы не люди! – орал он. – Вы – единый организм! Сороконожка! Если одна нога спотыкается, падает все тело! Держи ритм!

К вечеру люди падали от усталости. Ноги были стерты в кровь. Но в их глазах начало появляться что-то новое. Злость. На него. На солнце. На свою слабость. Эта злость объединяла их лучше, чем любовь к родине.

На четвертый день привезли пики.

Длинные, пятиметровые ясеневые древки с узкими гранеными наконечниками. Новое оружие, выкованное в тех самых реформированных кузницах.

– Это – ваша жизнь, – Виктор взял пику, взвесил в руке. – Меч – оружие героя. Пика – оружие победы. Стена пик непреодолима. Конница разобьется о нее, как волна о скалу.

Началась муштра с пиками.

Тяжелые древки оттягивали руки. Держать строй, когда у тебя в руках пятиметровая жердь, невероятно сложно. Пики путались, стукались.

– Выше! – командовал Виктор. – Первый ряд – упор в землю! Второй ряд – на уровне груди! Третий – над головой! Еж! Стальной еж!

К вечеру пятого дня они смогли пройти сто шагов, не сломав строй и не выколов друг другу глаза. Это был прогресс.

Но нужна была лояльность. Не только страх.

Вечером, когда солдаты сидели у костров, жуя жесткую кашу, в лагерь въехали телеги.

Запах жареного мяса и вина поплыл над полем.

Виктор стоял у центрального костра. Рядом с ним стояли открытые бочонки.

– Вы работали, – сказал он. – Вы потели. Вы ненавидели меня. Это хорошо. Ненависть дает силы. Но солдат не может питаться ненавистью.

Он кивнул Марко.

Люди капитана начали раздавать еду. Настоящее мясо. Свежий хлеб. И вино – не кислятину, а доброе красное вино из епископских подвалов.

И главное – деньги.

Каждому солдату, прошедшему неделю ада, выдали по пять серебряных монет. Новеньких, полновесных.

Для крестьянина, который за год не видел столько серебра, это было богатство. Для нищего наемника – гарантия, что его не кинут.

– Это аванс, – голос Виктора звучал мягче. – Верона платит тем, кто ее защищает. Вы – моя гвардия. Вы будете одеты лучше, чем купцы. Вы будете сыты. Ваши семьи будут в безопасности. Но взамен я требую одного.

Он обвел взглядом жующих людей.

– Абсолютного подчинения. Когда я говорю «убивай» – вы не спрашиваете «кого?». Вы спрашиваете «сколько?».

Гул одобрения прошел по рядам. Серебро и мясо купили их души, предварительно размягченные палками.

На утро шестого дня случился конфликт. Неизбежный нарыв прорвался.

Виктор приказал копать рвы вокруг лагеря. Это была не просто фортификация, это была часть воспитания. Солдат должен уметь держать лопату так же крепко, как пику.

Тот самый граф Валерио, которого унизили в первый день, снова поднял голову. Он сговорился с группой таких же обиженных дворянчиков. Офицерская палатка.

Виктор вошел внутрь. Там сидело человек десять. Они пили вино и громко обсуждали, что копать землю – удел черни.

– Мы рыцари, – заявил Валерио, вставая. Его рука была на перевязи (ключица заживала, но медленно). – Мы рождены для атаки. Мы не землекопы.

– Ты рожден для того, для чего я тебя приспособлю, Валерио, – Виктор подошел к столу. – Война – это 90 процентов пота и 10 процентов крови. Если ты не умеешь строить лагерь, ты сдохнешь во сне с перерезанным горлом.

– Мы отказываемся, – Валерио бросил вызов. – Мои люди не возьмут лопаты.

Это был бунт.

Виктор вздохнул. Театрально. Устало.

– Я надеялся, что ты поумнел, мальчик.

Движение было смазанным. Трость осталась висеть на ремне. Рука схватила Валерио за волосы и с силой ударила лицом об стол. Дерево треснуло. Нос графа превратился в кашу.

Остальные схватились за мечи.

– Сидеть! – рык был таким страшным, что двое уронили оружие.

В палатку вошли «волки» Марко. С арбалетами, взведенными и направленными в грудь заговорщикам.

Виктор поднял окровавленную голову графа.

– Ты отказался выполнять приказ в военное время. Знаешь, что за это бывает?

– Мой отец… – прохрипел Валерио.

– Твой отец далеко. А смерть здесь.

Виктор вытащил кинжал Валерио из ножен.

– Марко, вывести всех на плац. Построить легион.

Солнце клонилось к закату, заливая поле багрянцем. Две тысячи человек стояли в каре. Тишина была мертвой.

В центре стояла плаха – просто бревно. Рядом – Валерио и двое его самых крикливых дружков. Они стояли на коленях, связанные, избитые.

Виктор ходил перед строем.

– Эти люди, – он указал тростью на приговоренных, – решили, что их кровь голубее вашей. Они решили, что работа – это для «быдла». Они решили, что могут выбирать, какие приказы выполнять.

Он остановился напротив первой шеренги копейщиков.

– В армии нет демократии. Армия – это механизм. Если одна шестеренка решает крутиться в другую сторону, механизм ломается. А сломанные детали…

Он подошел к Валерио.

– … выбрасывают.

Никакого пафоса. Никаких последних слов. Виктор просто кивнул Марко.

Палач (один из огромных наемников) шагнул вперед. Топор взлетел вверх.

Удар. Глухой, влажный звук. Голова графа скатилась в пыль.

Строй ахнул. Единый выдох ужаса. Казнить дворянина? Без суда? Как собаку?

Второй удар. Вторая голова.

Третий удар.

Три тела осели на землю. Кровь впитывалась в сухую глину.

Виктор подошел к трупам. Вытер носок сапога о рубаху мертвого графа.

– Закопать, – бросил он. – В том самом рву, который они отказались рыть. Пусть послужат укреплению лагеря хотя бы так.

Он повернулся к армии.

– С завтрашнего дня мы начинаем учиться убивать по-настоящему. И запомните: единственное звание, которое здесь имеет значение – «живой».

Через неделю на поле стояла не толпа. Там стоял Легион.

Они были одеты в одинаковые черные стеганки с зеленой окантовкой (цвета змеи и земли). На груди – грубая вышивка: чаша и крест. Но крест напоминал меч.

Они двигались как единое целое.

– Стена! – команда Виктора.

Пятьсот пик рухнули вниз, создавая непроходимый лес острий.

– Шаг!

Земля дрогнула под ударом тысячи сапог.

– Шаг!

Это была машина. Безликая, страшная, послушная. Они больше не были крестьянами или бандитами. Они были Веронской Гвардией.

Виктор смотрел на них с холма. Удовлетворение разливалось по венам.

– Неплохо, – пробормотал он. – Для начала.

– Они боятся вас больше, чем дьявола, – заметил Марко, стоявший рядом.

– Страх – это клей, Марко. Он держит мир вместе.

– А что с офицерами? Тех, кого не казнили?

– Они поняли урок. Теперь они копают быстрее всех.

Виктор развернулся к городу. Там, над кузницами, все еще висел дым. Здесь, в поле, стояла пыль, поднятая сапогами. Две стихии – огонь и земля – работали на него.

Осталось добавить воздух (разведку) и воду (флот, пусть и речной).

– Завтра снимаемся, – приказал он. – Лагерь сворачиваем. Легион входит в город.

– Зачем?

– Чтобы горожане увидели. Чтобы поняли, за что они платят налоги. И чтобы Эццелино, чьи шпионы сидят в каждом трактире, обделался от страха, когда ему доложат, что у «попа» появилась армия, которая умеет маршировать в ногу.

Виктор усмехнулся.

– И приготовь мне ванну, Марко. Я весь в пыли. Быть богом войны – грязная работа.