Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 16

Вечерний воздух в Палаццо делла Раджоне можно было резать ножом. Он загустел от запаха жареной вепрятины, пролитого вина и сладковатого, удушливого аромата страха, который источали три сотни «лучших людей» Вероны. Шум голосов, звон кубков, фальшивый смех – всё это сливалось в единую какофонию, напоминающую визг свиней перед забоем. Только свиньи, в отличие от присутствующих, хотя бы честны в своих намерениях.

Высокая спинка кресла, обитого красным бархатом, холодила спину через тонкую ткань сутаны. Пальцы левой руки лениво поглаживали ножку золотого кубка, инкрустированного рубинами – трофей, изъятый у клана Альбицци, теперь служил новой власти. Вино в кубке было темным, почти черным, как кровь, свернувшаяся на булыжной мостовой. Глоток. Терпкая горечь омыла язык, смывая привкус дорожной пыли, но не привкус презрения.

Взгляд скользил по залу, выхватывая лица. Вот они, хозяева жизни. Вчера они готовы были перегрызть глотки за место в Совете, сегодня сидят, натянув резиновые улыбки, и ждут. Чего? Чуда? Кары Господней? Или просто момента, когда можно будет вонзить кинжал в спину соседа?

Граф делла Торре сидел по правую руку, нервно комкая салфетку. Его пальцы, унизанные перстнями, дрожали. Взгляд то и дело метался к противоположному концу стола, где, развалившись и громко рыгая, восседал граф Сан-Бонифачо. Старый боров, чья шея была шире головы. Бонифачо смеялся, брызгая слюной на декольте своей соседки, и жадно поглощал перепелов, даже не подозревая, что его судьба уже решена. Не на небесах. Здесь, за этим столом.

Скучно. Как же смертельно скучно наблюдать за их мышиной возней. Столетия сменяются, декорации ветшают и строятся заново, но суть остается прежней: жадность, похоть и страх. Святая троица человечества.

Слух о неверности жены Сан-Бонифачо, запущенный в нужные уши всего пару дней назад, пророс великолепно. Ядовитое семя упало на благодатную почву уязвленного самолюбия делла Торре. Тот верил, что рога ему наставил именно Сан-Бонифачо. Идиот.

Взгляд остановился на Гансе фон Штарке. Бывший враг, а ныне командир кавалерии, стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо, похожее на вырубленный из гранита утёс, не выражало ничего. Только глаза – холодные, внимательные – сканировали зал. Штарк знал план. Или догадывался. Умный наемник не задает вопросов, когда ему платят золотом и возвращают честь. Кивок. Едва заметный, почти случайный. Штарк чуть прикрыл веки. Всё готово.

Слуги вносили новое блюдо – огромного осетра, запеченного целиком. Пар поднимался к закопченным потолочным балкам. Музыканты на балконе заиграли что-то бравурное, но фальшивили безбожно. Видимо, тоже нервничали.

Делла Торре потянулся к кувшину. Движение дерганое, резкое. Он сам наполнил кубок – не свой, а тот, что предназначался для «примирения» с Сан-Бонифачо. Рука графа зависла над горлышком на долю секунды дольше, чем нужно. Звякнуло стекло о металл? Или показалось? Нет, не показалось. Мышьяк. Классика. Никакой фантазии. Можно было использовать цикуту – быстрее и чище. Или аконит – мучительнее, для души. Но делла Торре выбрал то, что продал ему «надежный» аптекарь. Аптекарь, который вчера вечером так охотно делился содержимым своих запасов в обмен на сохранение жизни.

– Досточтимые сеньоры! – голос делла Торре сорвался на петушиный визг, он откашлялся и встал. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь чавканьем Сан-Бонифачо, который не сразу понял, что происходит. – Я хочу поднять этот кубок… за мир. За процветание нашей любимой Вероны под мудрым… кхм… духовным руководством Его Преосвященства.

Лицемерие было настолько густым, что его можно было намазывать на хлеб. Делла Торре жестом подозвал слугу и передал ему кубок. Слуга, бледный мальчишка с трясущимися руками, понес «дар» через весь зал к Сан-Бонифачо.

Наблюдать за этим было похоже на просмотр плохо поставленной пьесы в сельском театре. Но финал обещал быть интересным.

Сан-Бонифачо наконец оторвался от осетра, вытер жирные губы рукавом бархатного дублета и уставился на подношение.

– Мир? – проревел он, и его бас заставил задребезжать посуду. – Ты, старый лис, предлагаешь мне мир? После того, как твои люди перерезали моих лошадей в конюшнях⁈

– Я предлагаю забыть старые обиды! – выкрикнул делла Торре, и капля пота скатилась по его виску, сверкнув в свете факелов. – Во имя общего блага!

Сан-Бонифачо расхохотался. Громко, обидно. Но кубок взял. Жадность всегда побеждает осторожность, особенно когда она приправлена тщеславием.

– Ну что ж! – рявкнул он, поднимаясь. Стул с грохотом отлетел назад. – Выпью! Чтобы ты подавился своей желчью, делла Торре!

Кубок взмыл вверх. Вино плеснулось через край.

Ну же. Давай.

Глоток. Еще один. Большой, жадный глоток. Сан-Бонифачо осушил кубок до дна и с грохотом опустил его на стол.

– Неплохое вино, – хмыкнул он. – Лучше, чем та моча, которую ты обычно…

Слова застряли в горле. Лицо графа вдруг налилось красным, потом багровым. Он схватился за горло, словно пытаясь разжать невидимые пальцы. Глаза вылезли из орбит, на губах выступила розовая пена.

– Ты… – прохрипел он, указывая пальцем не на делла Торре, а куда-то в пустоту. – Ты… отравил…

Тело грузное, тяжелое, рухнуло на стол, сметая посуду. Брызги соуса, вина и осколки керамики разлетелись во все стороны. Женщины завизжали. Кто-то опрокинул скамью. Хаос мгновенно заполнил зал, как вода заполняет трюм пробитого корабля.

Пора.

Резкий рывок вверх. Стул не упал – он остался стоять, словно часть монумента. Ладонь с силой опустилась на столешницу. Удар был не громким, но властным.

– ИЗМЕНА! – Голос, усиленный акустикой зала и, возможно, легким касанием магии (или просто вековым умением командовать), перекрыл вопли толпы.

Тишина наступила мгновенно, ватная, оглушающая. Все взгляды устремились к епископскому месту.

Медленно, с ледяным спокойствием, нужно было обойти стол и подойти к бьющемуся в конвульсиях телу Сан-Бонифачо. Тот уже не хрипел, только судорожно дергал ногами, сбивая серебряные блюда.

Взгляд скользнул по посиневшему лицу умирающего, затем метнулся к делла Торре. Тот стоял ни живой ни мертвый, белый как полотно. Он не ожидал, что яд подействует так быстро. Или что всё пойдет не так.

– Кто подавал вино? – вопрос прозвучал тихо, но каждый в зале услышал его.

Слуга-мальчишка рухнул на колени, рыдая.

– Господин… это не я… граф делла Торре дал мне кубок… он сказал… он сказал, это для Вашего Преосвященства!

Ложь. Наглая, импровизированная ложь, подсказанная перепуганному мальчишке одним из людей Штарка пять минут назад. Но как же красиво она прозвучала.

Зал ахнул. Единый выдох ужаса. Отравить соперника – это одно. Это политика. Это Верона. Но отравить Епископа? Наместника Бога? Того, кто только что уничтожил армию тирана Эццелино и кого Папа назвал своим сыном? Это самоубийство. Это ересь. Это война.

– Для меня? – брови поползли вверх, изображая искреннее, глубокое удивление. Медленный поворот головы в сторону делла Торре. – Значит, этот яд предназначался мне, граф? А бедный Сан-Бонифачо выпил его по ошибке, приняв ваш жест примирения за чистую монету?

– Нет! Нет! – взвизгнул делла Торре. – Это ложь! Я хотел убить его! Его! Не вас!

Идиот. В панике люди говорят правду, которая звучит хуже любой лжи.

Он зажал рот рукой, осознав, что только что признался в убийстве. Но было поздно. Капкан захлопнулся.

– Вы слышали? – голос стал жестким, как удар молота. – Он хотел совершить убийство в моем присутствии. На моем пиру. Осквернить священную трапезу кровью! А если верить отроку… то целью был именно я.

Шаг вперед. Ближе к делла Торре. Тот попятился, споткнулся о собственную ногу и упал.

– Покушение на жизнь священнослужителя, – слова падали тяжело, как камни на крышку гроба. – Покушение на власть Святой Церкви. В стенах Палаццо делла Раджоне. Это не просто преступление, граф. Это бунт.

Взгляд на Штарка.

– Ганс! Взять его.

Штарк не сдвинулся с места, но сделал жест рукой. Двери зала с грохотом распахнулись. Внутрь хлынули не наемники, не городская стража, а новые люди. «Веронская гвардия». В одинаковых черненых кирасах, с закрытыми лицами, молчаливые и быстрые. Они двигались не как толпа, а как единый механизм. Никаких гербов, никаких цветов кланов. Только черный крест на груди.

Они не просто схватили делла Торре. Они взяли зал в кольцо. Короткие копья уставились в грудь ошеломленным гостям. Рыцари кланов потянулись к мечам, но поздно. Арбалетчики на балконах – там, где минуту назад фальшивили музыканты – уже взвели курки. Щелчки взводимых механизмов прозвучали громче любого крика.

– Никому не двигаться! – приказ прозвучал уже не голосом Епископа, а голосом полевого командира. – Любое сопротивление будет расценено как соучастие в заговоре против Церкви и Рима.

Делла Торре визжал, когда двое гвардейцев волокли его к выходу. Он упирался пятками в пол, оставляя царапины на паркете, и молил о пощаде.

– Я всё отдам! Золото! Земли! Пощадите!

Жалкое зрелище.

Нужно было подойти к столу, взять нетронутый кувшин с водой и плеснуть немного на руки, словно смывая грязь от присутствия этого человека.

– Вы все видели, – обращение к залу, к застывшим статуям в дорогих одеждах. – Зло проникло в самое сердце Вероны. Кланы погрязли в междоусобицах настолько, что готовы травить пастырей за обеденным столом.

Обвести взглядом толпу. В их глазах читался животный ужас. Они поняли. Игры кончились. Больше нет Гвельфов и Гибеллинов. Есть только сила, стоящая перед ними.

– С этой минуты, – голос стал спокойным, почти будничным, – я объявляю в Вероне военное положение. Совет распущен до особого распоряжения. Любое оружие должно быть сдано. Охрана кланов переходит в подчинение городской гвардии. Отказ – смерть.

Один из молодых рыцарей, видимо, слишком горячий или слишком глупый, рванул меч из ножен.

– Это тирания! Ты не имеешь права!

Хлопок выстрела ударил по ушам. Из груди храбреца вырвался фонтан крови, и он рухнул лицом в салат. Порох. «Гнев Господень». Леонардо превзошел сам себя. Пистоль в руке Штарка дымился.

– Еще желающие обсудить каноническое право? – спросил Штарк, не повышая голоса.

Желающих не было.

Мечи, кинжалы, перевязи – всё полетело на пол. Звон стали о камень звучал как музыка. Музыка победы.

Нужно было сесть обратно в кресло. Спокойно, величественно. Взять тот самый кубок с темным вином.

– Продолжайте трапезу, дети мои, – легкая улыбка тронула губы, не касаясь глаз. – Ужин еще не закончен. А грешник… грешник уже на пути в ад.

Глоток вина. Вкус стал еще лучше. Насыщеннее. В нем теперь чувствовался вкус абсолютной власти. Сан-Бонифачо мертв. Делла Торре будет казнен или сгниет в темнице, предварительно переписав всё имущество на Церковь. Два сильнейших клана обезглавлены одним ударом, и ни один солдат «Гвардии» не погиб.

Эффективность. Вот что отличает профессионала от любителя.

В зале стояла мертвая тишина, прерываемая лишь всхлипываниями какой-то дамы. Никто не притронулся к еде. Аппетит пропал. Зато появился страх. А страх – это лучший цемент для фундамента нового государства.

Взгляд упал на труп Сан-Бонифачо, который уже начали уносить слуги. Лицо мертвеца застыло в гримасе удивления. Бедняга. Он так и не понял шутки.

А шутка была смешной. Действительно смешной.

Поднявшись, нужно было пройти сквозь расступающуюся толпу к выходу. Гвардейцы салютовали, ударяя кулаками в грудь. Штарк кивнул, принимая негласное командование зачисткой.

Воздух на балконе, куда вели высокие двери, ударил в лицо прохладой майской ночи. Внизу, на площади, уже собирались люди, привлеченные шумом. Скоро им объявят, что их любимый Епископ чудом спасся от подлого покушения. Они будут молиться за его здоровье. Они будут ненавидеть врагов.

Ветер шевелил волосы. Где-то далеко, за городскими стенами, выли собаки. Или волки.

Руки легли на холодный камень перил. Верона лежала внизу, темная, запутанная, как клубок змей. Теперь этот клубок в кулаке. Осталось только сжать пальцы.

Ночь только начиналась. И в этой ночи было еще много дел. Леонардо ждал в подвале. Мертвые тела сожженного авангарда Эццелино, привезенные с болот, ждали вскрытия. Нужно понять, как именно действует смесь. Как она убивает. Чтобы убивать еще эффективнее.

Усталость навалилась на плечи тяжелым плащом. Вечность – это утомительная работа. Но кто-то же должен её делать.

Сзади послышались шаги. Легкие, почти неслышные.

– Всё прошло гладко, монсеньор? – голос Зои.

Обернуться не было нужды. Её присутствие ощущалось как легкое покалывание на коже.

– Идеально, – ответ прозвучал тихо. – Как по нотам. Только фальшивили немного.

– Трупы убрать?

– Сан-Бонифачо – родне, пусть хоронят. Делла Торре – в башню. Остальных… остальных держать в страхе.

Разворот. Зоя стояла в тени колонны, завернутая в плащ. Глаза блестели в темноте.

– Леонардо готов?

– Ждет. Он… возбужден. Говорит, что нашел что-то интересное в легких одного из рыцарей.

– Прекрасно. Идем.

Проходя мимо банкетного зала, можно было еще раз взглянуть на «гостей». Они сидели тихо, как мыши под метлой. Пир хищников превратился в поминки по их собственной свободе.

И это было только начало.

Подземелья Палаццо делла Раджоне больше не напоминали сырые темницы, где крысы догрызают остатки еретиков. Теперь это место походило на чрево исполинского зверя, переваривающего руду и уголь, чтобы выплюнуть сталь. Жар здесь стоял такой, что воздух дрожал, искажая очертания колонн, а стены, веками впитывавшие сырость, начали сохнуть и трескаться, словно старая кожа.

Спуск по винтовой лестнице ощущался как погружение в преисподнюю. С каждым шагом гул становился громче. Ритмичный, тяжелый, костедробительный грохот. Это не было хаотичным звяканьем деревенской кузницы. Это был пульс. Пульс новой эпохи, которую предстояло вбить в глотку этому миру железным кулаком.

Подошвы сапог коснулись каменного пола нижнего яруса. Запах серы, раскаленного металла и горелой плоти (кто-то из подмастерьев наверняка прижался к горячей заготовке) ударил в ноздри резким, будоражащим коктейлем. Приятно. Куда приятнее, чем ладан в соборах. Там продают надежду на загробную жизнь, здесь куют инструменты для продления жизни земной. Или для ее прекращения. Разница лишь в том, с какой стороны клинка ты находишься.

В центре огромного зала, освещенного сполохами десятка горнов, возвышалось главное детище последних недель. Гидравлический молот. Леонардо, этот безумный гений, сумел-таки отвести часть воды из подземного канала, чтобы вращать колесо привода.

Взгляд остановился на механизме. Огромное дубовое колесо, скрипя и стоная, проворачивало вал с кулачками. Кулачок поддевал рычаг, тяжеленная чугунная «баба» взмывала вверх, зависала на долю секунды – момент чистого, звенящего напряжения – и обрушивалась вниз.

БАМ!

Искры разлетались, как фейерверк в день святого покровителя.

БАМ!

Земля под ногами вздрагивала.

Леонардо стоял у наковальни, перемазанный сажей так, что белели только белки глаз и зубы. Он что-то кричал кузнецам, размахивая свитком с чертежами, но слова тонули в грохоте. Увидев гостя, инженер дернулся, вытянулся в струнку, но тут же согнулся в поклоне. В его глазах читался не страх, а лихорадочный восторг творца, которому наконец-то дали настоящую глину.

– Ваше… Ваше Преосвященство! – Леонардо подбежал ближе, перекрикивая шум. – Мы вышли на мощность! Двенадцать ударов в минуту! Форма держит!

Кивок. Рука в черной перчатке легла на плечо инженера, успокаивая, заземляя. Не нужно слов. Нужно дело.

Взгляд сместился на стол, где остывали готовые изделия. Это не было произведением искусства, над которым миланский мастер корпит полгода, вычеканивая каждый завиток. Нет. Это было грубее, проще. Но это было гениально в своей массовости.

Нагрудная пластина. Выгнутая, с ребром жесткости посередине. Не кованая вручную миллиметр за миллиметром, а штампованная. Грубый, но эффективный способ одеть армию в сталь, а не в стеганые тряпки.

Пальцы скользнули по еще теплому металлу. Поверхность шероховатая, но прочная. Форма, скопированная с лучших образцов, которые появятся в Европе лет через двести. Мюнхенский стиль, только раньше срока. Гораздо раньше.

– Дай молот.

Леонардо моргнул, не понимая. Потом метнулся к стойке и притащил тяжелый боевой клевец – жуткую штуку, предназначенную для пробивания шлемов.

Удар был резким, без замаха, от плеча. Острие клевца со свистом опустилось на выпуклость кирасы. Звон металла был коротким и злым.

Искры.

На стали осталась глубокая вмятина, металл побелел в точке удара, но не лопнул. Не пробит.

Человек внутри получил бы сильный ушиб, возможно, трещину в ребре. Но остался бы жив. А мертвые, как известно, налоги не платят и в атаку не ходят.

– Достойно, – губы тронула усмешка. – Сколько в день?

– Десять… Может, двенадцать, если добавить вторую смену углежогов! – Леонардо сиял, как начищенный талер. – Мы можем одеть сотню человек за неделю, монсеньор! Это… это неслыханно!

Сотня за неделю. В то время как другие графы ждут один доспех по три месяца. Война – это не только доблесть и тактика. Война – это логистика и производство. И Верона только что выиграла гонку вооружений, в которой никто другой даже не участвовал.

– Продолжай. Мне нужна тысяча комплектов к осени. И шлемы. Салады. Глубокие, с забралом. Чтобы ни одна стрела не нашла лица.

Оставив счастливого инженера, нужно было двигаться дальше. Вглубь. Туда, где жар печей сменялся другим теплом – более тонким, более коварным.

Дальняя часть подземелья была отгорожена тяжелыми дубовыми дверьми, обитыми войлоком. За ними шум молота превращался в глухое, ритмичное биение, похожее на стук сердца великана.

Здесь пахло иначе. Не углем и потом, а дрожжами, гниющим зерном и чем-то резким, спиртозным, бьющим в голову даже на входе.

Алхимическая лаборатория.

Вдоль стен выстроились пузатые бочки с брагой. Процесс брожения шел полным ходом – слышалось тихое, зловещее шипение и бульканье, словно миллионы маленьких душ варились в котлах. Но интерес вызывали не бочки. Интерес вызывала установка в центре.

Медный змеевик, скрученный в тугую спираль, блестел в свете масляных ламп. Перегонный куб, герметично замазанный глиной и тестом, стоял на медленном огне. Здесь не нужна была ярость пламени, здесь требовалась нежность. Терпение. Умение отсечь лишнее.

Старый мастер Джузеппе, бывший аптекарь, которого «попросили» поработать на благо Церкви (альтернативой была виселица за торговлю ядами), колдовал над трубками. Он выглядел как колдун из детских сказок: всклокоченные седые волосы, пятна копоти на носу, трясущиеся руки.

Но руки переставали трястись, когда он касался вентиля.

– Ну? – вопрос повис в тишине, нарушаемой лишь капелью.

Джузеппе вздрогнул и обернулся.

– Монсеньор! О, это… это дьявольщина! Истинная дьявольщина, клянусь Святой Девой! – он замахал руками, указывая на стеклянную колбу, куда медленно, капля за каплей, стекала прозрачная, как слеза младенца, жидкость. – Мы прогнали это дважды! Дважды! Я отсек «головы», как вы и велели… ту ядовитую часть, от которой слепнут. И оставил только «сердце».

Подойти ближе. Всмотреться в жидкость. Она не была мутной, как тот шмурдяк, что пили крестьяне. Она не была разбавленной, как вино, которое подавали на пирах. Она была чистой.

Кристально, абсолютно чистой.

Люди ищут философский камень, чтобы превращать свинец в золото. Глупцы. Истинное золото – вот оно. Жидкая эссенция радости, храбрости и забвения. Универсальная валюта.

– Давай сюда.

Джузеппе дрожащей рукой подставил мерный стаканчик под струю, набрал немного и с поклоном протянул.

Стекло было теплым. Жидкость внутри маслянисто покачивалась.

Поднести к лицу. Вдохнуть.

Запах не бил в нос сивушной вонью. Он был холодным, острым, медицинским. Запах чистоты. Запах стерильности. Запах смерти микробов.

Пятьдесят градусов? Шестьдесят? Скоро узнаем.

Опрокинуть содержимое в рот.

Ощущение было таким, словно проглотил кусок расплавленного солнца. Жидкость обожгла язык, нёбо, горло, и огненным шаром скатилась в желудок. Глаза на мгновение увлажнились. Дыхание перехватило.

Прекрасно.

Тепло мгновенно начало расходиться по венам, разгоняя кровь, снимая напряжение последних дней. Мозг прояснился. Мир стал чуть четче, чуть ярче, чуть… терпимее.

Это была не просто водка. Это была «Слеза Одина». Напиток богов и героев.

– Какова крепость? – голос после глотка стал глубже, с хрипотцой.

– Я… я проверял на порохе, монсеньор, – прошептал аптекарь. – Смочил щепотку пороха и поджег. Горит! Горит синим пламенем! Это больше половины чистого духа!

Больше половины. Спирт.

– Объемы?

– Из того зерна, что конфисковали у Альбицци… мы можем гнать по двадцать бочонков в неделю. Но… – Джузеппе замялся. – Монсеньор, это же грех. Такое пить… Это же огонь. Человек сгорит изнутри.

– Человек сгорает от страха, Джузеппе. От холода. И от грязных ран, – стаканчик с громким стуком опустился на стол. – Эта жидкость будет промывать раны нашим солдатам, чтобы они не гнили заживо. Она будет согревать их в зимних дозорах в Альпах. И она будет развязывать языки нашим врагам на пирах.

Взгляд скользнул по рядам бутылей. Это богатство. В мире, где вода часто убивает быстрее, чем меч (холера и дизентерия – верные спутники средневековья), чистый, обеззараженный напиток – это спасение.

А еще это товар. Северяне, немцы, французы – они душу продадут за бочонок такого зелья. Вино киснет. Эту штуку можно хранить вечно.

– Разливать в керамические бутыли. Запечатывать воском с моей личной печатью. Назвать… «Aqua Vitae Verona». Нет. Слишком пафосно. – Пальцы постучали по столу. – Назовем просто. «Северный Дух». И добавь в настойку немного можжевельника. Совсем чуть-чуть. Для аромата.

Джузеппе кивнул, торопливо записывая рецепт в засаленную книгу.

– И, Джузеппе… – взгляд стал тяжелым, давящим. – Если я узнаю, что хоть капля ушла на сторону без моего ведома… Или что ты разбавил это водой…

– Нет! Никак нет, монсеньор! Я верен!

– Я знаю. Потому что ты умный человек. А умные люди любят жить долго и сыто.

Разворот на каблуках. Полы сутаны (как же она удобна для сокрытия оружия, хотя и мешает при быстрой ходьбе) взметнулись.

Нужно было подняться наверх.

Ощущение после выпитого было приятным. Легкое покалывание в кончиках пальцев. Усталость, накопившаяся за недели интриг и убийств, отступила.

Машина запущена. Железо куется. Спирт течет.

Два столпа власти: сила принуждения и сила утешения. Сталь, чтобы убивать врагов, и алкоголь, чтобы примирять подданных с дерьмовой реальностью. Идеальный баланс.

Поднимаясь по лестнице обратно, навстречу свежему воздуху, в голове крутилась одна мысль.

Этот мир так хрупок. Он держится на соплях, молитвах и страхе. Стоит немного надавить в нужном месте – и он прогнется. Стоит дать людям новую игрушку – и они пойдут за тобой на край света.

Они думают, что Виктор Крид – посланник Бога. Епископ.

Смешно.

Бог дает им испытания. Виктор Крид дает им броню, чтобы эти испытания пережить, и водку, чтобы о них забыть.

Кто из них милосерднее?

Дверь в личные покои открылась без скрипа. Здесь было тихо. Роскошь, отобранная у прежних хозяев города, резала глаз после аскетичного ада подземелий. Бархат, позолота, венецианские зеркала. Все это тлен, но тлен приятный на ощупь.

На столе лежала стопка пергаментов. Доклады. Доносы. Сметы.

Рядом стоял графин с вином. Теперь, после «Слезы», вино казалось компотом.

Нужно вылить эту кислятину и приказать принести графин с первым отжимом.

Подойдя к окну, взгляд устремился на ночную Верону.

Город спал. Но это был беспокойный сон. Люди чувствовали перемены. Они чувствовали, что привычный уклад рушится.

Где-то там, в темноте, рыцари «Ордена Дракона» седлали коней, чтобы везти новые приказы. Где-то шпионы кардиналов строчили депеши в Рим.

Пусть пишут.

Скоро чернила в их чернильницах заменятся кровью. Или спиртом.

Как повезет.

Рука коснулась холодного стекла окна.

В отражении на мгновение мелькнуло лицо. Молодое, красивое, с печатью порока и скуки. Лицо хищника, который только что сытно поел, но уже думает о следующем ужине.

– Ваше здоровье, – шепот отразился от стекла.

Усмешка.

Игра только начинается. И у Виктора Крида на руках все козыри. Даже те, которых еще нет в колоде.

За спиной скрипнула дверь. Тихо, почти неслышно.

– Монсеньор?

Голос слуги.

– Кардинал Ринальдо прибыл. Он в малом приемном зале. Требует аудиенции.

Ах да. Рим. Святой Престол хочет знать, почему его овцы дохнут как мухи, а шерсть с них стрижет кто-то другой.

– Неси «Северный Дух», – приказ прозвучал весело. – И два кубка. Чистого серебра. Кардинал любит блеск.

– Сейчас, монсеньор.

– И позови… – пауза. – Нет, никого не зови. Я сам разберусь с этим святошей. Ему понравится.

Поворот от окна. Плащ сброшен на кресло. Остаться в черном камзоле, простом, но пошитом из ткани, которая стоит дороже, чем деревня вместе с жителями.

Кардинал Ринальдо. Старый знакомый по переписке, любитель мальчиков и тонких вин.

Что ж, вино у нас кончилось. Зато есть кое-что покрепче.

И для горла, и для веры.