Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
Глава 2
Тишина, царившая за порогом тронного зала, была хуже воплей умирающих. Она давила на уши, вязкая, плотная, словно вата, пропитанная ядом. После ревущего инферно, в которое превратилась Вальгалла, этот коридор казался склепом, где само время свернулось калачиком и сдохло от скуки.
Высокие стены терялись во мраке. С них свисали знамена – не боевые, рваные и гордые, а пыльные тряпки, исписанные мелким, убористым почерком. Тысячи, миллионы имен. Истории предательств, клятв, молитв и проклятий. Архив Всеотца. Библиотека чужих тайн, которые старый вуайерист собирал веками, подслушивая через своих пернатых шпионов.
Воздух здесь стоял спертый, сухой. Пахло старой бумагой, чернилами и озоном – запахом надвигающейся грозы. Шаги по каменному полу звучали кощунственно громко, эхо разносило стук подкованных сапог, искажая его, превращая в удары молота по крышке гроба.
Кровь, капающая с полы плаща, оставляла на полу темную дорожку. Красная нить Ариадны, ведущая не к выходу, а в пасть чудовища.
Впереди, перед огромными дверями из черного дерева, что-то шевельнулось. Нечто бесформенное, текучее, словно чернильная клякса, расплывающаяся в воде. Тень отделилась от колонны. За ней вторая.
Карканье. Но не то, что слышно на полях сражений, когда падальщики делят глаза мертвецов. Это был звук рвущегося металла, скрежет гвоздя по стеклу, проникающий прямо в мозг, минуя барабанные перепонки.
Хугин и Мунин. Мысль и Память.
Они не были птицами. Это скальды врали, чтобы придать образу Одина хоть каплю благородства. Перед глазами висели два сгустка тьмы, сотканные из дыма, перьев-лезвий и чьих-то украденных кошмаров. Они меняли форму, то вытягиваясь в гигантских воронов с размахом крыльев в три сажени, то сжимаясь в когтистые, сгорбленные фигуры, напоминающие ободранных стариков.
Глаза тварей горели холодным, мертвым светом умирающих звезд. В них не было звериной ярости, только холодный, расчетливый интеллект и бездна древней, гнилой памяти.
– Смертный… – шепот прозвучал сразу отовсюду, ввинчиваясь в череп. Голос состоял из тысячи других голосов: детского плача, предсмертных хрипов, любовного шепота, молитв. – Ты принес грязь в Чертог Знаний.
– Я принес уборку, – пальцы поудобнее перехватили рукоять меча. Ладонь скользила от пота и крови, пришлось вытереть её о штаны. – Вы тут совсем мхом поросли.
Левая тень – Мунин, Память – дернулась. В голове вспыхнула картинка: лицо матери, которую не видел уже семьсот лет. Её улыбка, запах хлеба. А потом – кровь, огонь, её крик. Воспоминание было таким ярким, таким живым, что дыхание перехватило. Удар под дых, которого не ждешь.
Тварь питалась этим. Она вытягивала боль, смаковала её, как гурман редкое вино.
– Помнишь… – прошелестела тень. – Все твои ошибки. Всех, кого ты не спас. Каждую смерть, каждое предательство. Груз веков тянет вниз, не так ли?
Вместо ответа – выпад. Резкий, злой. Меч рассек воздух там, где секунду назад висела черная туша. Клинок прошел сквозь дым, не встретив сопротивления. Лишь холод обжег руку, словно окунул её в прорубь.
Тварь рассмеялась – сухим, трескучим смехом.
Вторая тень – Хугин, Мысль – атаковала сбоку. Она была быстрее. Не давила на психику, а действовала. Когти, длинные, как кинжалы, и черные, как сама бездна, полоснули по груди. Кольчуга под курткой лопнула с жалобным звоном. Сталь не выдержала прикосновения абсолютной тьмы. На коже расцвели три глубокие борозды. Кровь брызнула горячо, реально.
Больно. Значит, они материальны. Хотя бы отчасти.
Отскок назад. Спина уперлась в холодную колонну. Двое против одного. И эти двое знают каждое твое движение еще до того, как ты его придумал. Мысль читает намерения, Память знает все твои старые трюки.
– Ты предсказуем, – прошипел Хугин, кружа вокруг, как акула. – Я вижу, как напрягаются твои мышцы. Я знаю, куда ты ударишь. Твоя тактика примитивна. Грязь, уловки, жестокость. Скучно.
– Скучно – это жить вечно и служить старику с одним глазом, – сквозь зубы процедил Виктор, сплевывая на пол кровавую слюну.
Ситуация дрянь. Обычное железо их не берет, или берет плохо. Они состоят из эфира, из магии. Нужно что-то другое. Что убивает тень? Свет. Огонь.
Взгляд метнулся назад, к дверям, ведущим в пылающую Вальгаллу. Там бушевал пожар. Здесь было темно. Слишком темно для честного боя, но идеально для тех, кто привык бить исподтишка.
Нужно выманить их. Или принести огонь сюда.
Рука нащупала на поясе флягу с маслом, которую прихватил еще в зале, сняв с пояса одного из поваров (или кто там готовил мясо для героев). Маленькая, пузатая склянка. Горючая смесь для разжигания очагов.
– Ты думаешь, огонь нас остановит? – Мунин снова влез в голову. – Мы видели, как рождались и умирали солнца. Мы – пепел сгоревших миров.
– Вы – говорливые курицы, – рывок вперед. Не к тварям, а к стене, где висел огромный, пыльный гобелен, изображающий создание мира из тела великана Имира.
Сухая ткань. Сотни лет в сухом воздухе.
Бросок фляги. Стекло разбилось о гобелен, масло растеклось темным пятном по вышитому лицу Имира. Теперь искра. Меч ударил о каменную кладку стены, высекая сноп искр. Не с первого раза. Твари поняли замысел.
Хугин взвизгнул, бросаясь на перехват. Черный вихрь метнулся к человеку, когти нацелились в горло.
Слишком поздно. Искра попала на промасленную ткань. Огонь, жадный и голодный, вспыхнул мгновенно, с гулом пожирая древнюю материю. Столб пламени взметнулся к потолку, освещая коридор ярким, рыжим светом.
Тени заметались. Свет лишил их текучести, заставил обрести форму. Четкие контуры, уродливые, изломанные тела, покрытые чем-то вроде черной слизи вместо перьев. Они стали плотными. Уязвимыми.
– Свет режет глаза? – ухмылка получилась звериной.
Теперь Мунин. Память. Он был ближе к огню, пытаясь отпрянуть, сжаться в комок. Тень боялась света, как вампир рассвета.
Прыжок через языки пламени. Опаленная бровь, запах паленых волос. Плевать. Главное – инерция. Удар плечом в черную тушу. На этот раз плечо встретило сопротивление. Тварь была на ощупь как ледяное, гниющее мясо.
Мунин издал звук, похожий на сдувающиеся мехи. Он не ожидал физического контакта.
Рука схватила тварь за то, что должно было быть шеей – тонкий, пульсирующий жгут тьмы. Пальцы провалились в слизь, но сжали крепко.
– Ты любишь воспоминания? – прорычал Виктор прямо в безликую маску ворона. – Вот тебе свежее. Запомни, как ты сдыхаешь!
Удар лбом. Жестокий, дробящий. Хрустнуло что-то внутри черного черепа. Тварь забилась, хлопая обрубками крыльев, пытаясь вырваться, превратиться в дым. Но огонь рядом не давал ей развоплотиться. Свет держал её в этой реальности, прибивал к полу гвоздями физики.
В ход пошел кинжал. Короткое, широкое лезвие вошло в грудь существа, распарывая её снизу вверх. Из раны хлынула не кровь, а черный, густой дым, пахнущий старым погребом. Мунин заверещал – тонко, пронзительно, как ребенок. Этот крик бил по нервам, заставлял зубы вибрировать.
– Заткнись!
Рывок рукой – и крыло, сотканное из теней, было вырвано с мясом. Тварь рухнула на пол, корчась и растворяясь, превращаясь в грязную лужу чернил. Память умирала. Вместе с ней уходила тяжесть. В голове прояснилось. Образы прошлого поблекли, отступили. Осталось только «здесь и сейчас».
Остался Хугин. Мысль.
Он был умнее. Он не стал лезть на рожон. Он парил под потолком, недосягаемый для меча, и его глаза наливались безумием. Он видел смерть брата. Он понимал, что происходит невозможное.
– Ты не сможешь… Ты всего лишь кусок плоти… Один узнает… Один уже знает! – каркал он, мечась от стены к стене.
– Пусть знает. Пусть боится.
Как достать его? Метать меч – риск остаться без оружия. Искать лук – нет времени. Тварь готовилась к рывку – не в атаку, а в бегство. Улететь, просочиться сквозь щель, предупредить хозяина, стать частью его разума.
Нельзя отпускать. Если Мысль уйдет, Один будет готов. Он предугадает каждый шаг.
Глаз зацепился за тяжелую цепь, на которой висел (теперь уже валялся на полу) оборванный гобелен. Массивное бронзовое крепление на конце. Нечто вроде крюка.
Хугин спикировал вниз, к дверям, пытаясь проскользнуть в замочную скважину или щель под порогом. Он превратился в тонкую стрелу тьмы.
Реакция сработала быстрее, чем осознание. Нога поддела цепь, рука перехватила холодный металл. Раскрутить. Как пращу. Времени на прицеливание не было, только инстинкт убийцы, который швырял ножи, камни и бутылки тысячу лет.
Бронзовый крюк свистнул в воздухе.
Удар пришелся на опережение. Тяжелая бронза врезалась в теневую стрелу за полметра до двери. Звук был влажным, глухим. Тварь сбило с курса, швырнуло на пол. Хугин не успел развоплотиться. Удар перебил ему «хребет».
Тень распласталась на камнях, судорожно дергаясь, пытаясь собрать себя заново. Мысль сбилась. Логика рассыпалась. Осталась только паника.
Сапог опустился на то место, где у птицы была голова.
– Плохая мысль, – подошва вдавила теневую субстанцию в камень, растирая её, как таракана. – Глупая.
Хруст. Вспышка тьмы – и тишина. Абсолютная, звенящая тишина.
Ощущение чужого присутствия в голове исчезло. Словно кто-то выключил шумный вентилятор, который гудел над ухом столетиями. Стало пусто. Легко. Одиноко.
Всеотец ослеп. Всеотец оглох. Теперь он просто старик в пустой комнате.
Тяжелое дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Раны на груди, оставленные когтями, жгли огнем. Черная слизь, попавшая на кожу, разъедала её, как кислота. Пришлось стереть её обрывком того самого гобелена.
Тело ныло, требуя отдыха. Колени дрожали. Адреналин уходил, оставляя после себя опустошение и тупую боль в каждой кости. Сколько еще? Одна дверь. Один бой.
Взгляд упал на черные створки. Они казались теперь не просто дверями, а надгробием. За ними сидел тот, кто считал себя архитектором судеб. Тот, кто дергал за ниточки, заставляя людей убивать, любить и умирать ради своих непостижимых планов.
А теперь ниточки обрезаны. Кукла пришла к кукловоду с ножницами.
Поднять меч. Лезвие покрыто копотью и слизью. Хорошо. Блестящая сталь – для парадов. Грязная сталь – для работы.
Шаг к дверям. Ноги тяжелые, налитые свинцом. Но останавливаться нельзя. Если остановишься – задумаешься. Если задумаешься – поймешь безумие происходящего. А безумие – это слабость.
Рука толкнула створку. Не ногой, как раньше. Спокойно. Уверенно. Как хозяин, который вернулся домой и обнаружил, что слуги разворовали серебро.
Дверь подалась без скрипа. Идеально смазанные петли. Всеотец любил комфорт.
За порогом открылась тьма, прорезаемая лишь слабым, голубоватым светом, исходящим от трона. Хлидскьяльв. Вершина мира.
Оттуда тянуло холодом. Не зимним морозом, а могильным холодом вечности.
Виктор шагнул внутрь, оставляя за спиной догорающий гобелен и две лужи черной жижи, бывшие когда-то глазами и ушами бога.
– Я надеюсь, ты не спишь, дед, – прошептал он в пустоту. – Потому что я пришел вернуть тебе твои подарки.
Дверь за спиной не захлопнулась. Путь назад был открыт, но он туда не смотрел. Впереди, на высоком троне, сидела фигура. Неподвижная, как скала.
Началось.
Тронный зал не был похож на комнату в привычном понимании. Это был кусок космоса, вырванный чьей-то властной рукой и ограненный в форму огромного, вытянутого чертога. Стен здесь не было – вместо них клубилась звездная пыль, перемежающаяся с ледяными вихрями, дующими из Нифльхейма. Пол – плита из цельного черного обсидиана, полированного до зеркального блеска, в котором отражались далекие, равнодушные созвездия.
Идти по этому полу было все равно что ступать по поверхности замерзшего озера ночью. Каждый шаг рождал гулкое эхо, улетающее в бесконечность. Холод здесь был другим. Не физическим, от которого стучат зубы, а ментальным. Он проникал под кожу, замедлял сердцебиение, шептал, что тепло – это аномалия, ошибка, которую нужно исправить.
В дальнем конце, на возвышении из переплетенных корней Иггдрасиля, стоял трон. Хлидскьяльв. Высокое седалище, с которого, как говорили, можно увидеть каждый уголок девяти миров. Сейчас оно казалось пустым и огромным, как надгробие великана.
А на троне сидел Он.
Один. Всеотец. Бог висельников.
Он не выглядел как могучий воин с лубочных картинок. Никаких сияющих лат, никаких мышц, бугрящихся под кожей. Это был старик. Сгорбленный, закутанный в синий плащ, цвет которого напоминал о глубине моря перед штормом. Широкополая шляпа надвинута на лоб, скрывая верхнюю часть лица. Но даже из тени полей чувствовался взгляд. Тяжелый, свинцовый взгляд единственного глаза, в котором плескалась не мудрость, а усталость размером с вечность.
В руке он держал копье. Гунгнир. Древко из ясеня, исписанное рунами, которые светились тусклым, тревожным светом. Наконечник не просто лежал на подлокотнике – он смотрел. Казалось, оружие живое и только и ждет команды, чтобы сорваться с цепи.
Дистанция сокращалась. Пятьдесят шагов. Тридцать. Десять.
Один не шевелился. Он сидел так неподвижно, словно сам стал частью каменного трона. Только пальцы, сухие и узловатые, как корни, слегка поглаживали древко копья.
– Ты пришел в мой дом, – голос прозвучал тихо, но заполнил собой все пространство. Это был не голос человека, а звук трескающегося льда, шум ветра в голых ветвях, скрип могильной земли. – Ты убил моего стража. Ты сжег мой зал. Ты ослепил мои глаза.
Остановка. Сапоги скрипнули по обсидиану. До трона оставалось пять шагов. Достаточно близко, чтобы видеть морщины на лице бога, похожие на русла высохших рек.
– Я пришел вернуть долг, – ответ вырвался вместе с облачком пара. Горло першило от дыма пожара, но голос звучал твердо. – За каждую шутку, которую ты сыграл с моей жизнью. За каждую войну, которую ты развязал ради забавы. За бессмертие, которое ты называешь даром, а я – ошейником.
Единственный глаз Одина блеснул из-под шляпы. В нем не было гнева. В нем было… любопытство? Словно энтомолог смотрит на жука, который вдруг отрастил зубы и пытается укусить палец.
– Ты не понимаешь, – старик чуть шевельнулся, и синий плащ зашуршал, как сухие листья. – Мир – это хаос. Без меня он рассыплется. Я держу узлы судьбы. Я кормлю волков, чтобы они не сожрали солнце раньше времени. Жертвы необходимы. Боль необходима. Твоя боль – лишь капля в океане, который я сдерживаю плотиной своей воли.
– Твоя плотина построена из костей, – рука сжала рукоять меча так, что свело пальцы. – И она протекает, старик. Ты не спаситель. Ты просто паразитируешь на страхе. Ты убедил людей, что их смерти имеют смысл, чтобы они охотнее шли на убой. Но смысла нет. Есть только ты, твой трон и твое эго.
Один вздохнул. Тяжело, глубоко. Словно этот разговор утомлял его больше, чем Рагнарек.
– Смысл придумывают победители, – он медленно поднялся.
В этот момент пространство вокруг изменилось. Старик исчез. Перед глазами выросла фигура, излучающая мощь древней стихии. Тень от него легла на пол огромным, черным пятном, накрывая половину зала. Воздух сгустился, стал плотным, как вода на глубине. Дышать стало трудно. Каждая клетка тела вопила об опасности. Инстинкт самосохранения, отточенный веками, орал: «Беги! Падай! Ползи!».
Но бежать было некуда. И падать надоело.
– Ты всего лишь человек, – прогремел голос Всеотца, и теперь в нем звучали раскаты грома. – Сломанная игрушка, возомнившая себя игроком. Ты хочешь смерти? Я дам тебе её. Но не ту, о которой ты мечтаешь. Я разберу твою душу на волокна и вплету их в корни мира, чтобы ты вечно чувствовал, как черви грызут землю.
Гунгнир в его руке вспыхнул ослепительным белым светом. Руны на древке загорелись, как раскаленный металл.
Началось.
Первый удар был не физическим. Один просто ударил древком копья об пол. Ударная волна – невидимая, но осязаемая, как удар молота в грудь – понеслась вперед, сметая пыль и осколки тишины.
Тело среагировало быстрее мысли. Прыжок в сторону, перекат. Волна прошла рядом, и там, где она коснулась пола, обсидиан пошел трещинами, превращаясь в песок.
Встать. Сгруппироваться.
– Трюки? – усмешка перекосила лицо. – И это всё, что умеет бог войны? Громко топать?
Провокация. Глупая, детская, но необходимая. Нужно заставить его злиться. Злость делает предсказуемым даже бога.
Один не ответил. Он просто сделал выпад. Простой, экономный тычок копьем. Но Гунгнир – это не просто палка с железкой. Это оружие, которое не знает промаха. Наконечник удлинился, искривил пространство, стремясь к сердцу.
Увернуться невозможно. Можно только минимизировать ущерб.
Поворот корпуса, подставляя под удар не грудь, а плечо, защищенное остатками наплечника (снятого с трупа в коридоре). Удар был чудовищной силы. Словно в плечо врезался пушечный шар. Металл лопнул, как бумага. Боль вспыхнула белой звездой, отдаваясь в зубах. Тело отшвырнуло назад, протащив по скользкому полу метров десять.
Вкус крови во рту. Плечо онемело, рука повисла плетью. Левая рука. Хорошо, что меч в правой.
– Ты даже умереть достойно не можешь, – Один шагал следом. Медленно, неотвратимо. – Прыгаешь, как блоха.
– Блохи переносят чуму, дед. А чума убивает королей.
Встать. Через силу, через «не могу». Ноги дрожали, но держали.
Теперь ответный ход. В левой руке (которая еще слушалась, хоть и плохо) оказался мешочек с… нет, не с песком. С пеплом. Пеплом сожженных гобеленов, собранным у входа. Грязная, жирная сажа.
Рывок навстречу. Безумие? Да. Но в безумии есть своя логика.
Один замахнулся для второго удара. Широкого, секущего. Он хотел разрубить наглеца пополам.
В последний момент – скольжение на коленях по гладкому полу, прямо под замах. Копье просвистело над головой, обдав ветром. Инерция пронесла тело мимо ног бога.
Резкий разворот на полу. Взмах левой рукой. Облако черного, едкого пепла полетело в лицо Всеотцу.
Один отшатнулся. Инстинктивно. Даже боги моргают, когда им в глаз летит грязь. Единственный глаз, привыкший видеть судьбы миров, оказался не готов к горсти мусора.
– Ах ты тварь! – рев боли и ярости.
Вот он, шанс. Один на миллион.
Прыжок с колен. Вложить всю силу, всю ненависть, всю тяжесть прожитых лет в один удар. Меч, зазубренный, покрытый запекшейся кровью, устремился в щель между доспехами (которых на Одине и не было, только плотная кожа куртки под плащом) в районе живота.
Сталь встретила сопротивление. Плотная, жесткая плоть бога. Но сталь прошла. Глубоко.
Один выдохнул. Звук был похож на сдувающийся кузнечный мех. Он замер, глядя на рукоять меча, торчащую из своего бока. Удивление. Безмерное, космическое удивление.
Но это был еще не конец. Ранить бога – не значит убить.
Один перехватил Гунгнир коротким хватом. Удар древком в лицо был такой быстрый, что его даже не было видно. Хруст скулы. Мир перевернулся. Удар о пол вышиб дух.
Сверху навалилась тяжесть. Сапог бога придавил грудь к камню. Дышать стало невозможно. Ребра затрещали.
Один нависал сверху. Из раны на животе сочилась не красная кровь, а золотистая, сияющая жидкость – ихор. Он капал на лицо, обжигая кожу.
– Ты ранил меня, – прохрипел бог. Его глаз, красный от пепла и ярости, горел безумием. – За это я буду убивать тебя медленно. Я буду сдирать с тебя слои бытия, пока ты не забудешь свое имя.
Давление на грудь усилилось. Перед глазами поплыли круги. Сознание начало мутнеть. Вот так? Раздавленным, как червяк? После всего пройденного пути?
Рука шарила по полу в поисках оружия. Меч остался в теле Одина. Кинжал? Потерян. Ничего. Только гладкий, холодный обсидиан.
Или нет?
Пальцы наткнулись на осколок. Кусок камня, отколотый первым ударом копья. Острый, как бритва. Черный, как ночь.
«Смысл придумывают победители», – так он сказал?
– Иди… к черту… – кровавая пена на губах.
Один наклонился ниже, чтобы услышать предсмертный хрип. Его лицо оказалось совсем близко. Старое, морщинистое, залитое золотой кровью лицо.
Движение было коротким. Отчаянным. Рука с зажатым осколком метнулась вверх. Не в горло. Не в грудь. В глаз. В единственный, всевидящий глаз.
Чавкающий звук. Влажный, отвратительный.
Один не закричал. Он взревел. Звук был таким, что казалось, небо рухнуло на землю. Он отшатнулся, хватаясь руками за лицо. Гунгнир выпал из ослабевших пальцев, с лязгом ударившись об пол.
Давление исчезло. Можно вдохнуть. Воздух со свистом ворвался в легкие, принося боль и жизнь.
Встать. Шатаясь, как пьяный. Перед глазами всё плыло. Одину было хуже. Он стоял на коленях, зажимая лицо ладонями, сквозь которые текла густая смесь золота и черноты. Он выл, и этот вой заставлял дрожать стены чертога.
– Ты… ослепил… меня… – бессвязное бормотание. – Я не вижу… Я не вижу путей… Тьма… Только тьма…
Виктор стоял над ним. Руки висели плетьми, тело было сплошным синяком, лицо превратилось в маску из крови и чужого ихора. Но он стоял. А бог стоял на коленях.
Взгляд упал на Гунгнир. Легендарное копье валялось у ног, как брошенная палка. Поднять его? Нет. Слишком чистое оружие. Слишком благородное.
Подойти к Одину. Рывком выдернуть свой меч из его бока. Старик охнул, согнувшись еще сильнее.
– Ты прав, дед, – голос звучал тихо, почти ласково. – Тьма. И в этой тьме ты сейчас узнаешь, каково это – быть просто мясом.
Один попытался встать, слепо шаря руками в воздухе. Он пытался сотворить заклинание, но слова путались, срывались на хрип. Без глаза, без концентрации, без своего всеведения он был жалок. Могущество утекало из него вместе с кровью.
Удар ногой в грудь опрокинул бога на спину. Он распластался на обсидиане, беспомощный, как перевернутая черепаха.
Теперь нужно закончить это. Правильно. По ритуалу. Он любил ритуалы? Он любил кровавые жертвы? Пусть сам станет одной из них.
Кровавый орел. Казнь для предателей и врагов короны. Один сам придумал её. Какая ирония.
Виктор опустился на колени рядом с хрипящим богом. Прижал коленом его спину (перевернув старика лицом вниз рывком за плащ). Один дергался, но слабо. Жизнь покидала его, оставляя лишь дряхлую оболочку.
Меч был отброшен. Здесь нужна тонкая работа. Из-за голенища левого сапога был извлечен маленький, узкий нож для свежевания. Запасной. Всегда есть запасной.
– Не дергайся, – прошептал Виктор, разрезая синий плащ на спине бога. Ткань лопалась с треском. – Сейчас я сделаю тебе крылья. Ты же любишь ворон? Теперь ты сам полетишь.
Лезвие коснулось бледной, старческой кожи вдоль позвоночника.
Это не месть. Это вивисекция мифа.
Руки работали четко, несмотря на дрожь усталости. Разрез. Глубокий, до кости. Кожа разошлась, обнажая мышцы и белизну ребер. Один закричал снова, но теперь это был крик не бога, а животного.
– Кричи, – кивок самому себе. – Пусть все миры слышат, как скулит их хозяин.
Кровь заливала руки, горячая, пахнущая озоном и медью. Отделить мышцы от костей. Справа. Слева. Теперь ребра. Самое сложное. Их нужно перерубить у позвоночника.
Для этого ножа мало. Нужен меч. Поднять тяжелый клинок. Примериться.
Хруст. Хруст. Хруст.
Звук ломаемых костей бога ничем не отличался от звука костей свиньи. Та же физика. Тот же кальций. Никакой магии.
Один затих. Болевой шок или смерть? Нет, сердце еще бьется. Видно, как пульсирует плоть в развороченной спине. Он еще здесь. Он чувствует.
Отложить меч. Пальцы, скользкие от крови, ухватились за обрубки ребер.
– Лети, – рывок в стороны.
Ребра, как створки жуткого окна, раскрылись наружу. Видны легкие. Розовые, блестящие, судорожно сжимающиеся в попытке вдохнуть.
Последний штрих. Вытянуть легкие наружу. Положить их на плечи, словно крылья.
Влажные, теплые мешки с воздухом легли на окровавленную кожу. Один сделал последний, булькающий вдох. Его «крылья» затрепетали. Жуткая пародия на полет.
И всё.
Тело под коленями обмякло окончательно. Золотое сияние крови начало тускнеть, превращаясь в грязную бурую жижу. Ихор стал просто сукровицей. Бог стал трупом.
Виктор медленно поднялся. Ноги подкашивались. Голова кружилась так, что казалось, звезды над головой начали водить хоровод.
Он стоял над растерзанным телом создателя миров. Вокруг была тишина. Абсолютная. Ни ветра, ни гула, ни шепота. Вселенная затаила дыхание, не зная, что делать дальше. Сценарий кончился. Актер убил режиссера.
Вытереть руки? Нечем. Весь в крови. С головы до пят. Как новорожденный. Или как мертвец.
Взгляд скользнул к трону. Хлидскьяльв. Теперь он был свободен.
Пошатываясь, оставляя кровавые следы на зеркальном полу, Виктор подошел к возвышению. Ступени дались с трудом. Каждая – как подъем на Эверест.
Разворот. Сесть.
Дерево трона было теплым. Оно завибрировало, признавая нового седока? Или просто показалось? Плевать.
С высоты трона открылся вид на зал. Маленькое, истерзанное тело внизу казалось кучей мусора. А дальше, за пределами зала… Девять миров. Они плыли в пустоте, как елочные игрушки. Горящая Вальгалла. Замерзший Хельхейм. Мидгард, укутанный облаками.
Видно было всё. Каждую войну, каждого влюбленного, каждого вора. Бесконечный муравейник.
И от этого вида стало так тоскливо, что хотелось выть.
– И ради этого? – вопрос был задан пустоте. – Ради этого ты сидел здесь вечность? Смотрел, как муравьи жрут друг друга?
Смешок вырвался из горла. Сухой, лающий. Потом еще один. Смех перерос в хохот, безумный, истеричный, эхом отражающийся от звездных стен. Виктор Крид сидел на троне мироздания, грязный, окровавленный, уставший до смерти (которая ему не грозила), и смеялся над самой глупой шуткой во вселенной.
Он победил. И он проиграл. Потому что теперь пустота смотрела на него.
Где-то далеко, на границе слышимости, раздался звук. Низкий, утробный рык, от которого задрожали сами основы реальности.
Фенрир. Волк освободился. Цепи пали. Рагнарек.
– Давай, песик, – прошептал Виктор, откидываясь на спинку трона и закрывая глаза. – Сожри это всё. Я угощаю.
Рык приближался. Мир начал рушиться. Темнота навалилась мягким одеялом.
Наконец-то.
Холод.
Не космический холод небытия, а мокрый, промозглый холод, от которого ноют старые шрамы.
В нос ударил запах сырости, плесени и… конского навоза.
Глаза открылись рывком. Рефлекс. Рука метнулась к поясу – кинжал на месте. Меч рядом.
Трон исчез. Звезды исчезли.
Вместо обсидианового пола – грязные, покрытые мхом камни. Над головой – не космос, а остатки прогнившей крыши, сквозь дыры в которой сочился серый, утренний свет.
Вокруг валялись трупы. Не асы в золотых доспехах, а обычные, грязные бандиты в рваных куртках и ржавых кольчугах. Один лежал прямо у ног, с перерезанным горлом. Лицо его выражало крайнее удивление.
Альпы. Заброшенная крепость. Вчерашний вечер.
Точно. Засада. Бой. Потом ночевка в этих руинах.
Виктор сел, потирая лицо руками. Кожа была чистой. Никакой крови (кроме чужой, вчерашней, на рукаве), никакого ихора. Плечо ныло, но от старой раны, полученной лет десять назад, а не от удара Гунгнира.
Это был сон. Просто сон.
– Твою мать, – выдохнул он, сплевывая на пол.
Ощущение величия и вселенской тоски улетучивалось, уступая место привычному раздражению. Снова это тело. Снова этот мир. Снова голод. Живот урчал, напоминая, что божественные амбиции не заменяют завтрак.
Он встал, потянулся до хруста в суставах. Тело затекло от сна на камнях.
Подошел к бойнице. Внизу расстилалась долина, укутанная утренним туманом. Майский воздух был свеж, но здесь, в горах, весна еще только вступала в права. Снег лежал пятнами на склонах.
1250 год. Кажется, так сказал тот монах, которого пришлось ограбить неделю назад. Мир катился к черту, как обычно. Император Фридрих воюет с Папой, города режут друг друга, чума бродит где-то на востоке. Стабильность.
– Ну что ж, – пробормотал Виктор, подбирая свой мешок. – Бога я убил. Осталось найти, где здесь варят нормальный кофе. А, черт, кофе еще не завезли. Значит, вино.
Взгляд упал на труп главаря бандитов, который лежал в позе, отдаленно напоминающей того, распластанного Одина.
Ухмылка тронула губы.
– Рагнарек отменяется, парни. У нас по расписанию Италия.
Он перешагнул через труп и вышел из башни. Тропа вела вниз, к теплу, вину и новым проблемам.
Сон таял, но на кончиках пальцев все еще фантомно ощущалась теплая, скользкая тяжесть божественных легких.
Хороший был сон.
