Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Вторая – Лючия. Смуглая, гибкая, с юга. Черные кудри выбивались из-под скромного чепца, губы, полные и яркие, казались созданными для греха. В ее глазах плясали черти. Она смотрела на Виктора не как на Епископа, а как на мужчину. С вызовом. С обещанием.

Третья – Анна. Рыжая. Огонь и хаос. Веснушки на носу, зеленые глаза, полные обожания и фанатизма. Для нее это было священнодействием. Она верила, что, отдаваясь ему, она касается божества. Самая опасная и самая сладкая смесь – похоть и вера.

– Владыка… – прошептала Анна, склоняясь в поклоне.

Жест рукой пригласил их ближе.

– Оставьте «Владыку» за дверью, дети мои. Здесь нет санов. Здесь есть только мы. И ночь.

Книга Катулла захлопнулась и легла на стол. Поэзия слов закончилась. Начиналась поэзия тел.

– Вы принесли масло?

Лючия кивнула, доставая из складок одежды небольшой флакон из синего стекла.

– Сандал и мирра, как вы любите.

– Прекрасно.

Виктор поднялся с кресла. Шелк халата зашуршал. Он подошел к ним, возвышаясь над девушками, как скала. От него пахло вином, старыми книгами и мужской силой. Запах, от которого у монахинь подкашивались ноги.

Палец коснулся подбородка Изабеллы, приподнимая ее лицо. Взгляд в глаза.

– Ты дрожишь. Холодно?

– Нет… – выдохнула она, не отводя взгляда. – Страшно. И… сладко.

– Страх – это приправа к страсти. Без него скучно.

Рука скользнула ниже, по шее, к завязкам ее накидки. Медленно. Не срывать, а раскрывать. Как бутон. Или как подарок.

– Раздевайтесь. Не спеша. Я хочу видеть, как лунный свет ложится на вашу кожу. Хочу видеть, как тени играют в изгибах.

Он вернулся к креслу, взял бокал, сделал глоток и стал наблюдать. Это был театр. Лучший театр в мире. Три грации, сбрасывающие оковы стыда и одежды под взглядом своего идола. Белые ткани падали на пол, обнажая плечи, спины, грудь. Шорох одежды был громче, чем любой оркестр.

Воздух в комнате сгустился, наэлектризовался. Эротизм витал в нем, плотный, осязаемый. Это не было грязным развратом портовых шлюх. Это было искусство. Эстетика. Культ тела, возведенный в абсолют.

Виктор смотрел и чувствовал, как пробуждается древний голод. Не голод хищника, желающего убить, а голод творца, желающего владеть, лепить, извлекать звуки наслаждения.

– Подойдите, – голос упал до шепота.

Они приблизились, окружив кресло. Три нимфы вокруг старого сатира.

– Анна, налей вина. Лючия… – рука легла на смуглое бедро, ощущая жар кожи. – … начни с плеч. Этот день был тяжелым, и я несу на себе слишком много грехов. Разомни их.

Девушки двигались плавно, словно в трансе. Они знали свои роли. Они были частью этой ночной симфонии.

Глаза прикрылись. Ощущение теплых рук на плечах, запах женских волос, вкус вина на губах Анны, которая поднесла кубок… Все слилось в единую волну удовольствия. Мир за стенами мог гореть синим пламенем. Армии могли маршировать, короли могли умирать. Здесь и сейчас существовала только эта комната, этот запах, этот вкус.

Искусство вечности заключалось не в том, чтобы жить вечно. А в том, чтобы сделать вечным каждый момент наслаждения.

– Odi et amo, – прошептал Виктор в темноту, чувствуя, как нежные пальцы касаются груди. – Ненавижу и люблю. Но сейчас… сейчас я определенно люблю.

Рука потянулась и запуталась в рыжих волосах Анны, притягивая ее ближе. Игра началась по-настоящему. И в этой игре проигравших не будет.

Глава 12

Тяжелая, пряная капля масла сорвалась с горлышка синего флакона и упала на кожу. Горячо. Почти обжигающе. Следом – прохладные, уверенные пальцы Лючии, втирающие этот жар в уставшие мышцы плеч. Запах сандала и мирры мгновенно заполнил легкие, вытесняя остатки пыльного воздуха канцелярии. Этот аромат был густым, тягучим, обещающим забвение. Он напоминал о храмах Востока, где жрицы знали толк в ублажении богов, и о борделях Константинополя, где удовольствие возводилось в ранг искусства.

Глаза закрыты. Мир сузился до ощущений на спине. Руки южанки двигались умело, с силой, удивительной для такой хрупкой на вид девушки. Она находила узлы напряжения, скопившиеся за день бесконечного притворства и убийств, и безжалостно разминала их, заставляя кровь бежать быстрее. Боль смешивалась с наслаждением. Старые шрамы – память о мечах, копьях и когтях, которые рвали эту плоть столетиями, – под ее пальцами казались просто неровностями ландшафта, картой прожитых жизней.

– У вас так много отметин, Владыка… – шепот Лючии у самого уха. Горячее дыхание щекочет шею. – Словно вы воевали с самим Дьяволом.

– Дьявол – скучный собеседник, – ответ прозвучал лениво, хрипловато. – Я воевал со скукой и глупостью. Они оставляют самые глубокие раны.

Поворот головы. Взгляд упирается в ее лицо. Черные кудри упали на лоб, глаза блестят влажным блеском в свете свечей. В ней нет страха, только вызов и желание. Она знает, что красива. Она знает, зачем здесь. И она хочет взять свое.

Рука перехватила ее запястье. Тонкое, хрупкое. Пульс под подушечкой пальца бился часто, как у птицы. Одно движение – и кость хрустнет. Но сейчас нужна не смерть. Сейчас нужна жизнь.

Рывок – и Лючия оказалась на коленях, между ног сидящего в кресле «святого». Халат распахнулся, открывая торс, исполосованный белесыми рубцами.

– Анна. Вино.

Рыжая послушница подошла с кубком. Ее руки дрожали. В глазах – не просто страсть, а религиозный экстаз. Она смотрела на Виктора как на икону, сошедшую с алтаря, чтобы даровать ей благодать. Забавно. Для нее это не грех. Для нее это причастие.

Глоток из кубка. Терпкая влага омыла небо. Затем – наклон вперед. Губы накрыли губы Анны, передавая ей вино изо рта в рот. Вкус «Фалернского» смешался со вкусом юной слюны и мяты. Девушка тихо простонала, принимая дар, ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, тело выгнулось, подаваясь навстречу. Поцелуй был долгим, глубоким, собственническим. Язык исследовал ее рот с той же тщательностью, с какой днем исследовались карты Ломбардии. Завоевание. Взятие крепости без боя.

Когда губы разомкнулись, между ними потянулась тонкая нить слюны и вина. Анна дышала тяжело, ее лицо пылало, зрачки расширились, поглотив радужку.

– Вкусно?

– Божественно… – выдохнула она.

– Это не Бог, Анна. Это виноград и время. И ты.

Взгляд переместился на Изабеллу. Северянка стояла чуть поодаль, обнаженная, белая, как статуя из слоновой кости. Она не решалась подойти, скованная врожденной стыдливостью и холодным воспитанием аристократки. Но в этой скованности и была прелесть. Лед, под которым бурлит вулкан. Разбить этот лед – особое удовольствие.

– Подойди, Изабелла.

Она сделала шаг. Еще один. Свет свечей играл на ее коже, очерчивая изгибы бедер, высокую грудь с розовыми сосками, затвердевшими от прохлады и волнения.

– Сядь.

Рука указала на свободное место на широком подлокотнике. Она послушно опустилась, бедро коснулось плеча Виктора. Контраст. Ее кожа была прохладной, шелковистой, нежной. Его кожа – горячей, грубой, иссеченной. Живое и мертвое. Нежное и вечное.

Ладонь легла на ее колено, медленно поползла вверх, по внутренней стороне бедра. Мышцы под пальцами дрогнули. Изабелла закусила губу, запрокинув голову.

– Не бойся, – шепот, переходящий в рычание. – Я не кусаюсь. Пока не попросят.

Пальцы добрались до самого сокровенного, горячего, влажного центра. Она была готова. Тело не умело лгать, даже если разум сопротивлялся. Влага – лучшая смазка для греха.

Резкое движение – и Виктор поднялся, увлекая всех троих к огромной кровати под балдахином. Простыни из египетского хлопка, прохладные и гладкие, ждали.

Падение на мягкую перину было подобно погружению в облако. Но это облако пахло мускусом и сексом. Тела сплелись. Три грации и один сатир. Картина, достойная кисти Тициана, если бы он родился на триста лет раньше.

Здесь не было места спешке. У бессмертного впереди вечность, зачем торопить мгновение? Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение – отточенным веками опыта.

Лючия оказалась сверху. Агрессивная, страстная. Она двигалась ритмично, ее ногти царапали грудь, оставляя красные полосы, которые мгновенно затягивались. Она целовала жадно, кусая губы до крови, смешивая вкус железа с вкусом вина. Ее бедра ходили ходуном, она стонала громко, гортанно, не сдерживая звериного начала.

– Больше… – шептала она. – Сильнее…

Руки сжали ее талию, задавая ритм. Жестко. Властно. Направляя. Она была инструментом, из которого извлекались звуки страсти. Прекрасная скрипка, играющая фортиссимо.

Но внимание переключилось. Сбоку, прижимаясь к боку, лежала Анна. Она целовала руку, плечо, шрам от удара копья под ребрами. Ее касания были легкими, порхающими, полными обожания.

– Мой Владыка… Мой Бог…

Переворот. Лючия скатилась в сторону, смеясь и тяжело дыша. Теперь очередь Анны. Виктор навис над ней, опираясь на руки. Рыжие волосы разметались по подушке огненным ореолом. В зеленых глазах – бездна преданности.

– Смотри на меня, – приказ.

Вход был плавным, но глубоким. Анна выгнулась дугой, с губ сорвался вскрик, перешедший в долгий, протяжный стон. Она обхватила мощную спину ногами, прижимаясь всем телом, стремясь слиться, раствориться, стать частью этой древней силы.

Движения были медленными, раскачивающими. Как прибой. Как маятник часов, отсчитывающих последние секунды морали. Каждый толчок выбивал из нее молитву.

– Sanctus… Sanctus… – шептала она в бреду.

Святой. Какая чудовищная ложь. Но если эта ложь дарит ей экстаз, кто посмеет осудить?

Изабелла, до этого лежавшая рядом и наблюдавшая с расширенными глазами, наконец, решилась. Лед треснул. Она придвинулась со спины, ее руки обвили шею, грудь Виктора. Прохладные пальцы коснулись напряженного живота, скользнули ниже, туда, где соединялись тела. Ее губы коснулись уха, языка, шеи.

Тройное безумие. Ощущение кожи со всех сторон. Запах пота, духов, вина и женских секретов смешался в плотный кокон. Сенсорная перегрузка. Мозг отключался, уступая место чистым инстинктам. Древний зверь, спавший внутри, проснулся и ревел от восторга.

Это была не просто похоть. Это была жажда жизни. Война забирает жизнь, высасывает краски, делает мир серым и кровавым. Секс возвращает краски. Он напоминает, что плоть создана не только для того, чтобы гнить в земле, но и для того, чтобы дарить радость. Чтобы гореть.

Ускорение темпа. Анна под ним металась, кусая подушку. Лючия, не в силах оставаться в стороне, целовала ноги Виктора, ласкала себя, глядя на этот акт обладания. Изабелла, потеряв остатки стыда, прижималась сзади, двигаясь в такт, ловя отголоски чужого удовольствия.

Кровь стучала в висках набатом. Мышцы напряглись до предела, готовые лопнуть. Энергия, накопленная за столетия, искала выхода.

Финал был подобен извержению. Взрыв света перед глазами, судорога, пронзившая все тело от макушки до пяток. Рык вырвался из горла – не человеческий, звериный рык триумфа. Анна вскрикнула, ее ногти вонзились в плечи, тело забилось в конвульсиях оргазма, сжигающего ее изнутри.

Мгновение абсолютной пустоты. Маленькая смерть. La petite mort. Момент, когда ты не Епископ, не убийца, не бессмертный. Ты просто сгусток чистой энергии, растворившейся во вселенной.

Тяжелое дыхание наполняло комнату. Сердце колотилось о ребра, как молот о наковальню, постепенно замедляя ритм. Виктор рухнул на подушки, придавив собой влажные простыни. Рядом, клубком переплетенных тел, лежали девушки. Анна тихо всхлипывала от переизбытка чувств. Лючия довольно мурлыкала, как сытая кошка. Изабелла лежала с закрытыми глазами, на ее лице блуждала слабая, умиротворенная улыбка.

Тишина возвращалась. Но теперь она была другой. Не ватной и давящей, а мягкой, теплой, живой. Тишина после бури.

Рука лениво погладила рыжие волосы Анны, потом скользнула по гладкому бедру Изабеллы. Кожа к коже. Тепло к телу. Простое, понятное чудо.

– Вы живы, – констатация факта, прозвучавшая в пустоту.

Они были живы. И он, благодаря им, тоже чувствовал себя живым. Не древним механизмом, перемалывающим историю, а мужчиной, чья кровь все еще горяча.

Приподнявшись на локте, Виктор потянулся к кубку, стоящему на прикроватном столике. Вино еще осталось. Теплое, выдохшееся, но все еще прекрасное. Глоток. Влага вернула голос пересохшему горлу.

Взгляд скользнул по комнате. Тени от свечей стали длиннее. Воск оплывал, создавая причудливые фигуры. Время шло. Ночь перевалила за середину. Скоро рассвет. Скоро снова надевать маску, снова плести интриги, снова отправлять людей на смерть.

Но сейчас есть пауза. Антракт в театре абсурда.

Аккуратное движение, чтобы не разбудить задремавших красавиц. Встать с кровати. Тело ощущалось легким, обновленным. Сброшен груз веков. Ноги коснулись прохладного ворса ковра.

Поднять с пола простыню. Тонкая льняная ткань обернулась вокруг бедер, напоминая римскую тогу. Простая одежда патриция. Епископская сутана осталась валяться грудой золотого мусора в углу.

Путь лежал к балкону. Там, за высокими стрельчатыми окнами, дышал город. И дышало небо.

Нужно вдохнуть этот воздух. Вдохнуть ночь, пока она не растаяла под лучами безжалостного солнца войны.

Рука толкнула створки двери. Петли, смазанные маслом, сработали бесшумно. Ночной воздух, свежий, прохладный, напоенный ароматами цветущих садов и далекой реки, ударил в лицо. После спертого духа спальни это было как глоток ледяной воды.

Балкон нависал над садом. Внизу, в темноте, угадывались очертания кипарисов и статуй. Тихо. Город спал. Только редкие огни факелов на стенах напоминали о том, что стража не дремлет.

Глаза поднялись вверх.

Небо. Огромный, черный купол, усыпанный мириадами алмазных крошек. Звезды. Они были яркими, чистыми, равнодушными.

Виктор оперся локтями о каменные перила, сжимая в руке кубок. Мрамор холодил кожу рук, но вино грело изнутри.

Вот она, Большая Медведица. Каллисто. Овидий писал о ней. А вот Орион, вечный охотник. Они висели там, когда Виктор был мальчишкой и бегал по лесам с каменным топором. Они висели там, когда он сидел на троне Одина во сне. Они будут висеть там, когда от Вероны останутся лишь руины, поросшие плющом.

Философия? Нет. Просто констатация. Мы – пыль. Даже бессмертные – пыль, просто чуть более долговечная. И в этом осознании было странное утешение. Если все не имеет значения, значит, можно делать все, что угодно. Можно строить империи, можно разрушать их, можно любить монахинь и пить вино тысячелетней выдержки. Смысл не в результате. Смысл в процессе.

Сзади, из глубины комнаты, донесся тихий вздох во сне. Жизнь. Теплая, хрупкая, сладкая жизнь, лежащая на его постели.

Губы тронула улыбка. Искренняя. Без цинизма.

– Хорошая шутка, Господи, – шепот улетел в ночное небо, к звездам. – Создать мир полным боли и дерьма, но оставить в нем вино и женщин. Ты, старый плут, знал, как подсластить пилюлю.

Глоток вина. Вкус истории на языке.

– Но моя шутка будет смешнее. Я заставлю этот мир работать по моим правилам. Хотя бы на время. Хотя бы в этом проклятом городе.

Взгляд опустился на горизонт, туда, где на востоке небо начинало сереть, предвещая рассвет. Там была армия Эццелино. Там была война. Смерть шла сюда.

– Иди, – тихо произнес Виктор, салютуя кубком невидимому врагу. – Иди сюда, сукин сын. Я встречу тебя. Я выпью твою кровь, как это вино. И я трахну твою армию так же, как трахнул эту ночь.

До дна.

Пустой кубок звякнул о камень перил.

Вдох. Выдох.

Ночь закончилась. Начиналась игра. И Виктор Крид, Епископ Вероны, Трикстер и последний римлянин в мире варваров, был готов сделать свой ход.

Латеранский дворец задыхался. Июльский зной, плотный и липкий, просачивался сквозь толстые каменные стены, игнорируя величие Святого Престола. Воздух в папских покоях стоял неподвижно, пропитанный запахом старого воска, лекарственных трав, пыльных гобеленов и страха. Страх пах кисло, как скисшее молоко, и этот запах исходил не от старика, сидящего в высоком кресле с резной спинкой, а от согбенных фигур кардиналов, замерших у дверей.

Голова раскалывалась. Виски сжимал невидимый железный обруч, пульсирующий в такт с гулкими ударами сердца. Тяжелая тиара была снята и покоилась на бархатной подушке, но ее фантомный вес продолжал давить на череп, вдавливая мысли в вязкую трясину усталости. Синибальдо Фиески, нареченный Иннокентием IV, чувствовал себя не наместником Бога на земле, а старым, больным животным, загнанным в золотую клетку.

Рука, узловатая, покрытая пигментными пятнами и синими венами, похожими на реки на карте проклятого мира, потянулась к стопке пергаментов. Пальцы дрожали. Подагра крутила суставы, напоминая, что плоть тленна, даже если дух облечен высшей властью.

Верона.

Это слово жгло язык. Верона. Город, который еще месяц назад был лишь точкой на карте Ломбардии, одной из многих голов гидры в бесконечной войне с Антихристом Фридрихом, внезапно стал центром мироздания. И центром головной боли.

Пергамент хрустнул. Глаза, выцветшие, слезящиеся, но сохранившие цепкость юриста, впились в строчки донесения. Буквы плясали. Почерк папского легата, бежавшего из города, был неровным, сбивчивым, выдающим панику писавшего.

«…Епископ Виктор… рукоположен per saltum… без согласования с курией… но при поддержке кардинала Ринальдо…»

Абсурд. Каноническое право растоптано. Рукоположение «скачком», из мирян в епископы, – редкость, допустимая лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Но здесь? Здесь это выглядело как захват. Рейдерство, совершенное с наглостью, достойной самого Императора.

Взгляд скользнул ниже.

«…Казнь ростовщиков Альбицци… обвинение в ереси и сговоре с Дьяволом… золото конфисковано в пользу Церкви…»

Альбицци. Старый, уважаемый клан. Они ссужали деньги самому Престолу, когда казна пустела. И теперь их нет. Вырезаны. Уничтожены. А их золото…

Грудь сдавило. Дыхание перехватило. Это самоуправство граничило с безумием. Этот «Виктор» – кто он? Откуда взялся? Шпионы молчат, или их донесения противоречат друг другу. Одни говорят – святой аскет, спустившийся с Альп. Другие – мясник, утопивший банды в крови. Третьи шепчут о чем-то темном, древнем, о глазах, в которых нет души.

«…Чудо на площади Сан-Дзено… Огонь небесный сошел по его слову… Народ боготворит его… Называет „Пастырем Волков“…»

Чудо. Губы скривились в презрительной усмешке, обнажив желтые зубы. Чудес не бывает. Бывает фокус, бывает совпадение, бывает массовая истерия. Бог давно перестал вмешиваться в дела людей, предоставив своим слугам разбираться с дерьмом самостоятельно. Если в Вероне сошел огонь – значит, кто-то поднес факел.

Стук в дверь прервал размышления. Тихий, вкрадчивый, трусливый.

– Входи, – голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки.

Дверь приоткрылась, и в покои скользнул кардинал-камерленго. Его лицо было бледным, но глаза горели странным, лихорадочным блеском. Он не шел, он плыл, стараясь не шуметь, но подол его сутаны шуршал о каменные плиты, раздражая слух.

– Ваше Святейшество… – камерленго склонился в глубоком поклоне, почти касаясь носом пола. – Прибыл обоз. Из Вероны.

Верона. Опять.

Рука сжала подлокотник кресла так, что побелели костяшки. Что этот выскочка прислал? Головы легатов? Декларацию о независимости? Объявление войны?

– И? – одно слово, тяжелое, как камень.

– Десятина, Ваше Святейшество. И… – кардинал сглотнул, кадык на его тонкой шее дернулся, – … добровольное пожертвование на борьбу с Императором-Антихристом.

– Пожертвование?

– Огромное.

Камерленго выпрямился и сделал знак рукой. В покои вошли четверо слуг, сгибаясь под тяжестью двух окованных железом сундуков. Они поставили ношу на ковер перед креслом с глухим, утробным стуком. Металл ударился о дерево и камень. Звук, который невозможно спутать ни с чем. Звук власти.

Слуги удалились, пятясь задом, боясь повернуться спиной к Наместнику. Камерленго подошел к сундукам и откинул крышку первого.

Золото.

Не монеты, рассыпанные тонким слоем для вида. Нет. Слитки. Цепи. Кубки, расплющенные в блины. Монеты всех чеканок – венецианские дукаты, флорентийские флорины, имперские аугустали, арабские динары. Золотая река, застывшая в дубовом русле.

Свет от канделябров отразился в металле, ударив по глазам. В комнате стало светлее. Воздух, казалось, очистился. Запах страха и лекарств отступил перед чистым, холодным, металлическим ароматом богатства.

– Второй сундук полон серебра и драгоценных камней, – прошептал камерленго, словно боялся, что громкий голос разрушит наваждение. – Там опись. Сумма… Ваше Святейшество, сумма превышает годовой доход от всех епархий Франции.

Тишина. Вязкая, плотная тишина.

Взгляд оторвался от золота и вернулся к пергаменту с доносом. «Ересь». «Самоуправство». «Убийство». Слова на бумаге казались теперь такими маленькими, такими незначительными. Чернила выцветали на фоне блеска золота.

В голове щелкнули невидимые счеты. Война с Фридрихом высасывала казну. Наемники требовали оплаты. Римская знать требовала взяток, чтобы не открыть ворота имперцам. Кредиторы из Генуи уже не просили, а угрожали. Престол Святого Петра шатался, подтачиваемый безденежьем.

И вот – Верона.

Этот Виктор… Кем бы он ни был. Убийцей? Возможно. Еретиком? Вероятно. Но он прислал золото. Он не оставил его себе. Он не нанял на него армию, чтобы пойти на Рим. Он отправил его Сюда.

Пальцы потянулись к сундуку. Пришлось встать, преодолевая боль в коленях. Шаг, другой. Рука погрузилась в золотую груду. Холодный металл приятно холодил кожу. Монеты текли сквозь пальцы с мелодичным звоном.

– Kyrie eleison… – пробормотали губы, но молитва была обращена не к небу.

Камерленго стоял рядом, ожидая вердикта. Он тоже понимал. Он был казначеем. Для него Бог был великим бухгалтером, и баланс сегодня сошелся.

– Есть письмо? – вопрос прозвучал уже мягче.

– Да, Ваше Святейшество. Личное послание от Епископа Виктора.

Кардинал протянул свиток. Плотная, дорогая бумага. Печать красного воска. Странный символ – дракон, кусающий свой хвост. Не христианский символ. Гностический. Языческий.

Печать хрустнула под пальцем. Разворот свитка.

Почерк был четким, острым, уверенным. Не рука писаря. Рука человека, привыкшего держать меч.

'Святейший Отче,

Верона скорбит о том, что ересь ростовщичества так долго отравляла лоно Церкви. Мы искоренили эту заразу. Золото, нажитое на слезах христиан, возвращается туда, где оно должно служить во славу Божию – в Рим.

Мы молимся за Ваше здоровье. Мы готовимся встретить войска Тирана Эццелино. Мы станем щитом, о который сломается меч Империи.

Благословите нас. Или не мешайте нам умирать за Вас.

Епископ В.'

Никакого раболепия. Никаких витиеватых формул. Ультиматум, завернутый в шелк. «Или не мешайте нам». Дерзость. Неслыханная дерзость.

Но взгляд снова упал на сундук.

Эццелино да Романо – бешеный пес Фридриха. Если он возьмет Ломбардию, дорога на Рим будет открыта. Папские войска слабы. Наемники ненадежны.

А этот Виктор… он называет себя щитом.

Если он безумец – пусть умирает. Если он разобьет Эццелино – это чудо. Если Эццелино разобьет его – проблема решится сама собой, а золото уже здесь.

Беспроигрышная лотерея.

Губы тронула улыбка – тонкая, змеиная. Иннокентий IV был юристом. Он знал, что закон – это дышло. Каноны пишутся людьми, а людьми управляют обстоятельства. И золото.

– Камерленго.

– Да, Ваше Святейшество?

– Напишите ответ.

Пауза. Нужно подобрать правильные слова. Слова, которые ничего не стоят, но звучат дорого.

– Напишите: «Мы тронуты усердием нашего возлюбленного сына Виктора. Мы видели его дары и принимаем их как знак искреннего покаяния города Вероны».

– А как же… нарушения? Рукоположение? Убийство Альбицци?

Взгляд, острый как игла, вонзился в лицо кардинала.

– Какие нарушения? Альбицци были известными грешниками. Их души теперь в руках Господа, а их золото послужит делу веры. Разве это не есть высшая справедливость? А рукоположение… – рука сделала неопределенный жест в воздухе. – Времена тяжелые. Нам нужны пастыри, способные держать посох крепко. Если кардинал Ринальдо счел его достойным, кто мы такие, чтобы спорить с Духом Святым, который, несомненно, направлял его?

Камерленго поклонился, скрывая облегчение. Ему тоже перепадет от этой кучи. Все знали правила игры.

– И еще. Отправьте ему буллу. Подтвердите его сан. Дайте ему титул… скажем, «Защитник Веры в Ломбардии». Пусть тешится. Бумага дешева.

– А легаты? Те, что требуют расследования?

– Отозвать. Скажите им, что Папа лично взял дело под свой контроль. И пусть заткнутся. Сейчас не время для внутренних распрей.

Старик снова опустился в кресло. Боль в висках отступала. Золото действительно было лучшим лекарством. Оно смазывало шестеренки мира, заставляя их вращаться без скрипа.

Взгляд снова вернулся к письму Виктора. «Дракон, кусающий свой хвост». Уроборос. Символ вечности. Странный выбор для епископа.

– Кто ты такой? – шепот растворился в душном воздухе.

Интуиция, отточенная годами интриг, кричала, что в Вероне поселилось нечто опасное. Что этот «щит» может однажды обернуться мечом, направленным на горло самого Рима. Этот тон, эта уверенность, эта спокойная жестокость… Так не пишут фанатики. Так пишут равные.

Но сейчас…

Рука взяла тяжелый золотой дукат из сундука. На аверсе – профиль Фридриха. Теперь этот профиль будет платить швейцарским наемникам, чтобы они убивали солдат Фридриха. Ирония была восхитительной.

– Оставь сундуки здесь, – приказ камерленго.

– Здесь, Ваше Святейшество? Но сокровищница…

– Я сказал – здесь. Я хочу… помолиться над ними. Очистить их от скверны ростовщичества.

Кардинал понимающе кивнул и, пятясь, вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Щелкнул замок.

Одиночество. Теперь оно было не пугающим, а уютным.

Иннокентий IV, Викарий Христа, Наследник Князя Апостолов, сполз с кресла. Колени хрустнули, боль пронзила ноги, но он не обратил внимания. Он опустился на пол, прямо перед открытым сундуком.

Руки погрузились в золото по локоть. Ощущение металла было почти эротическим. Это была власть. Сгущенная, материализованная энергия, способная менять границы государств, возводить соборы и покупать спасение души.

В свете свечей лицо старика казалось маской. Тени залегли в глубоких морщинах, превращая его в древнего идола.

– Верона… – прошептал он, перебирая монеты. – Строй свои стены, Виктор. Жги своих врагов. Твори свои чудеса. Пока этот поток не иссякнет, ты будешь для меня святее самого Франциска Ассизского.

Он взял горсть монет и поднес к лицу, вдыхая их запах. Металл пах кровью и грязными руками. Но для Папы он пах ладаном.

– Pecunia non olet, – процитировал он древнего императора-язычника Веспасиана. Деньги не пахнут.

В углу комнаты висело распятие. Христос смотрел на своего наместника с укором. Деревянные глаза, полные страдания. Но старик не смотрел на распятие. Он смотрел в золото. Там, в блеске дукатов, он видел будущее. Свое будущее. Будущее Церкви, которая выстоит, чего бы это ни стоило.

Если для спасения Рима нужно заключить сделку с дьяволом из Вероны – да будет так. В конце концов, разве цель не оправдывает средства?

Легкий смешок сорвался с губ понтифика. Смешок, перешедший в сухой, лающий кашель. Он сидел на полу, в роскошных, но пропотевших одеждах, обнимая сундук, как ребенок любимую игрушку.

За окнами Латеранского дворца стрекотали цикады, и Рим, вечный, грязный, священный город, погружался в сон. А где-то на севере, в туманах болот, «возлюбленный сын» Виктор точил мечи, купленные на это самое золото, чтобы устроить бойню, которой еще не видели эти земли.

– Благословляю тебя, сын мой, – прошептал Папа, опуская монету в карман рясы. – Убивай их всех. Бог узнает своих.

Глаза закрылись. Головная боль прошла окончательно. Сон, который не шел последние недели, теперь накатывал мягкой волной. Сон, купленный веронским золотом.

Спокойствие. Абсолютное, циничное, купленное спокойствие опустилось на Ватикан.

Всё было под контролем. Пока платится десятина – Апокалипсис откладывается.