Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Глава 19
Солнце над Пьяцца делле Эрбе стояло в зените, превращая главную площадь Вероны в раскаленную сковороду. Камни мостовой, отполированные веками, источали жар, который пробивался даже сквозь толстые подошвы сапог. Воздух был густым, почти осязаемым – смесь запахов пота тысяч тел, жареного лука, лошадиного навоза и того особого, сладковатого аромата, который всегда витает над толпой в ожидании крови.
Балкон Палаццо делла Раджоне нависал над площадью подобно носу корабля над бушующим морем. Отсюда, с высоты, люди казались единой, колышущейся массой. Безликой, шумной, голодной. Они заполнили всё пространство от фонтана Мадонны до Дома Купцов. Они висели на окнах, сидели на крышах, цеплялись за статуи.
Верона собралась смотреть, как умирает старая власть.
Тяжелая парчовая мантия, расшитая золотыми нитями, давила на плечи с весом могильной плиты. Митра, усыпанная драгоценными камнями (изъятыми, разумеется, из сокровищниц тех, кто сегодня пойдет на плаху), сжимала виски. Епископское облачение – это не одежда. Это декорация. Это сценический костюм, призванный внушать трепет. Под ним тело изнывало от жары, рубашка прилипла к спине, но лицо должно оставаться бесстрастным. Как лик святого на иконе. Или как маска палача.
Пальцы в перчатках из белой кожи лениво барабанили по мраморным перилам.
Взгляд скользил по рядам гвардейцев, оцепивших помост в центре площади.
Черные кирасы. Черные шлемы-салады, скрывающие лица. Алебарды, сверкающие на солнце.
Они стояли неподвижно, как статуи, отлитые из чугуна. Никаких разговоров, никакого переступания с ноги на ногу. Ганс фон Штарк выдрессировал их идеально. Это больше не сброд наемников и не городская милиция, разбегающаяся от первого крика. Это машина. И сегодня эта машина будет представлена городу.
Рядом, чуть позади, переминался с ноги на ногу церемониймейстер, старый священник с трясущимися руками. Он боялся. Все они боялись. И правильно делали. Страх – лучший клей для государства, чем любая любовь. Любовь переменчива, страх – постоянен.
– Ваше Преосвященство… – прошептал старик. – Пора. Народ ждет.
Народ ждет. Им нужно мясо. Им нужно зрелище. Им нужно знать, что их жалкие жизни имеют смысл, потому что кто-то наверху решил покарать «злодеев».
Глупцы. Злодеев не существует. Есть только победители и проигравшие.
Шаг вперед. К самому краю балкона.
Вскинуть руки вверх. Широкий, театральный жест, отработанный столетиями практики.
Толпа внизу взревела. Гул голосов ударил в уши, как прибой. Тысячи глаз устремились вверх. В этих глазах читалась смесь обожания, ужаса и надежды. Они смотрели не на человека. Они смотрели на символ. На Епископа, который принес мир. На Епископа, который накормил их хлебом (отобранным у спекулянтов). На Епископа, который сегодня убьет их врагов.
Медленно опустить руки. Жест, призывающий к тишине.
И тишина наступила. Сначала у помоста, потом волной раскатилась до самых дальних переулков. Слышно было только жужжание мух и треск факелов, зажженных по периметру площади (ненужная трата масла днем, но огонь добавляет драматизма).
– Дети мои! – голос, усиленный акустикой площади и годами тренировок ораторского искусства, полетел над головами. – Жители Вероны!
Пауза. Дать словам впитаться.
– Долгие годы вы жили во тьме. Во тьме алчности! Во тьме раздоров! Кланы, забывшие Бога, рвали этот город на части, как стая бешеных псов! Они пили вашу кровь налогами! Они забирали ваших сыновей на свои бессмысленные войны! Они превратили благословенную Верону в притон разврата и предательства!
Толпа глухо заворчала. Согласие. Найти виноватого во всех бедах – самый простой способ управления массой. Не урожай плохой, не чума виновата, а «они». Те, кто живет во дворцах.
– Но Господь… – поднять палец к небу, – … долготерпелив, но не слеп. Он вложил меч в мою руку. Не для того, чтобы карать невинных. А для того, чтобы отсечь гнилые члены, дабы спасти все тело!
Махнуть рукой в сторону помоста.
Там, внизу, заскрипели ворота тюрьмы.
На свет вытащили первого.
Граф делла Торре.
Глава Совета Десяти. Человек, который еще неделю назад считал себя хозяином города. Человек, который мог одним росчерком пера отправить на виселицу десяток простолюдинов.
Сейчас он выглядел жалко.
Дорогая одежда превратилась в лохмотья. Лицо – маска из синяков и запёкшейся крови (допросы в подвалах Штарка были короткими, но интенсивными). Руки связаны за спиной грубой веревкой. Он не шел – его волокли два гвардейца. Ноги графа заплетались, он что-то бормотал, слюна текла по подбородку.
Толпа взвыла.
– Смерть! Смерть предателю! Убийца!
Камни полетели в сторону процессии. Гвардейцы даже не шелохнулись, принимая удары на щиты, закрывая собой пленника. Не из жалости. А потому что право убить принадлежит только Епископу.
Наблюдать за этим было скучно и одновременно поучительно. Как быстро величие превращается в пыль. Вчера ты граф, сегодня – кусок мяса, в который плюет нищий.
Делла Торре выволокли на помост и поставили на колени. Рядом с ним выстроили еще пятерых. Его племянники, казначей клана, начальник личной стражи. Остатки «старой гвардии».
Палач, огромный детина в красном колпаке (классика жанра, народу нравятся стереотипы), опирался на двуручный меч. Топор – это для крестьян. Дворян рубят мечом. Это привилегия. Последняя привилегия, которую им оставили.
– Смотрите! – голос снова перекрыл шум. – Смотрите на тех, кто хотел отравить вашего пастыря! На тех, кто продал душу Тирану Эццелино! Они хотели открыть ворота врагу! Они хотели, чтобы ваши дома сгорели, а ваши жены стали добычей наемников!
Ложь. Делла Торре хотел лишь власти. Он не собирался открывать ворота Эццелино, он ненавидел его. Но правда – это слишком сложная материя для площади. Правда нужна историкам, толпе нужен миф.
– Виновен ли он⁈ – вопрос брошен в толпу как факел в стог сена.
– ВИНОВЕН!!! – рев тысяч глоток сотряс воздух.
Кивок палачу.
Свист стали. Глухой удар. Голова графа делла Торре отделилась от тела, подпрыгнула на досках помоста и покатилась к краю. Фонтан крови ударил в небо, орошая первые ряды зрителей.
Женщины завизжали, но не от страха, а от экстаза. Мужчины вскинули кулаки.
Второй удар. Третий.
Головы летели одна за другой. Конвейер смерти.
Запах крови стал сильнее. Железный, резкий. Он смешался с запахом ладана, который начали курить дьяконы по краям площади.
Священное жертвоприношение.
Когда последнее тело рухнуло на окровавленные доски, наступил момент для главного хода. Кнута мало. Нужен пряник.
– Их кровь смыла позор с нашего города! – провозгласить, перекрикивая шум. – Но их золото… их золото не должно пропасть!
Подойти к самому краю перил. Наклониться вперед, словно обнимая весь город.
– Я объявляю волю Небес! Все земли клана делла Торре… все их амбары, полные зерна… все их сокровищницы… отныне принадлежат не Церкви! И не мне! Они принадлежат ГОРОДУ!
Тишина. На секунду толпа оцепенела. Они не поверили ушам. Обычно победитель забирает всё себе.
– Налоги на этот год отменены! – удар. – Зерно из амбаров предателей будет роздано бесплатно! Каждой семье – по мере муки и бочонку вина!
Эффект разорвавшейся бомбы.
Люди рыдали. Люди падали на колени. Люди тянули руки к балкону, словно пытаясь коснуться полы мантии.
– Слава Епископу! Слава Виктору! Святой! Святой!
Усмешка спряталась в уголках губ, невидимая с площади.
Конечно, самые ценные земли уже переписаны на доверенных лиц. Конечно, золото Альбицци и делла Торре уже лежит в сундуках в подвале. А зерно… зерно все равно начало бы гнить к осени. Раздать его – значит купить лояльность целого города за бесценок.
Это самая дешевая армия в мире. Армия фанатиков, сытых и пьяных.
Но шоу еще не закончено.
Нужен финальный аккорд. Чудо.
Взгляд в сторону угловой башни, где за бойницами виднелся силуэт Леонардо. Инженер ждал сигнала.
Поднять правую руку. Сжать кулак.
– И да узрят враги Вероны гнев Господень! – крикнуть в небо.
БА-БАХ!
Звук был таким, что у многих заложило уши. С крыши башни в небо ударили огненные столбы.
Не просто дым. Леонардо превзошел сам себя. Он смешал порох с солями металлов.
Зеленые, красные, ослепительно белые вспышки разрывали синеву дня.
Грохот катился по черепичным крышам, отражаясь от стен. Голуби в панике взмыли в воздух тысячной стаей.
Толпа присела от ужаса. Они никогда не видели такого. Для них это было не химией. Для них это было разверзшимся небом.
Огненные цветы распускались над площадью, осыпаясь искрами, которые гасли, не долетая до земли. Дым, едкий и густой, пополз по площади, окутывая статуи.
В этом дыму фигура на балконе в золотом одеянии казалась неземной.
Сияющей. Грозной.
– Верона под моей защитой! – голос гремел сквозь взрывы. – Ни один враг не пройдет! Ни один тиран не коснется вас! Ибо с нами Бог… и порох!
Последнюю фразу никто не услышал за новым залпом, но это было и не важно.
Важно было ощущение.
Ощущение абсолютной, сокрушительной силы.
Когда дым начал рассеиваться, на площади царила благоговейная тишина. Даже плакать перестали. Смотрели как на божество.
Теперь самое скучное. Бюрократия.
Отвернуться от перил. Полы мантии взметнулись.
Вернуться в тень зала. Здесь было прохладнее.
Там, у дверей, уже выстроилась очередь.
Главы цехов. Купцы. Мелкие бароны, приехавшие из окрестностей.
Они стояли, комкая в руках шапки, бледные, потные. Они видели казни. Они видели огонь в небе. И они слышали про отмену налогов.
Они понимали: старый мир кончился. Торговаться бесполезно. Можно только служить.
Пройти к креслу, стоящему на возвышении. Сесть. Гвардейцы с грохотом ударили древками алебард об пол.
– Пусть войдут, – приказ ленивый, усталый.
Первым вошел глава гильдии сукноделов. Толстый, обычно наглый человек. Сейчас он трясся, как осиновый лист.
Он рухнул на колени прямо у порога и пополз к креслу.
– Ваше… Ваше Святейшество… Гильдия верна… Мы… мы собрали дар…
Он толкал перед собой шкатулку.
Смотреть на него сверху вниз.
Вот она, власть. Не в короне. А в том, как этот жирный человек ползет на брюхе, забыв о гордости.
– Встань, Джакомо, – голос мягкий, но в нем лязг стали. – Мне не нужны твои дары. Мне нужно сукно. Много сукна. Для мундиров моей армии. По себестоимости.
– Да… да, конечно! Все, что скажете! Бесплатно!
– Нет. Бесплатно – это грабеж. А мы строим правовое государство. – Усмешка. – Я заплачу. Но цену назначу я. И ты будешь счастлив. Потому что альтернатива… – кивок в сторону окна, откуда еще доносился запах крови, – … тебе не понравится.
Джакомо закивал так часто, что казалось, голова отвалится.
– Мы всё сделаем! Мы расширим производство!
– Иди.
Следующий.
Глава оружейников. Этот держался достойнее. Он понимал, что война – это его время.
– Монсеньор. Мастер Леонардо требует лучшую сталь. Мы готовы. Но нам нужен уголь. Венецианцы перекрыли поставки.
– Уголь будет. Я договорился с тирольцами. Караваны пойдут через неделю под охраной моей гвардии. Работай в три смены. Мне нужно пятьсот кирас к концу месяца.
– Будет исполнено.
– И еще… Начни отливать пушки. Большие. По чертежам, которые передаст Леонардо.
– Но… Церковь запрещает…
– Церковь – это я. Делай.
Час за часом. Вереница просителей, слуг, льстецов.
Каждый из них приносил кусочек своей свободы и клал к ногам нового хозяина.
Взамен они получали безопасность. И долю в грабеже будущего.
К вечеру голова гудела. Шея затекла под тяжестью митры.
Наконец, зал опустел.
Остался только Штарк, стоящий в тени у колонны. Он снял шлем, и его лицо блестело от пота.
– Красиво, – буркнул он. – Особенно фейерверк. Пара баб родила прямо на площади от страха.
– Демография – это важно, Ганс. Нам нужны новые солдаты.
Снять митру. Положить её на стол. Потереть виски.
– Что с телами?
– Сжечь?
– Нет. Головы на пики на воротах Сан-Зено. Пусть повисят недельку. Для профилактики. А туши – родне. Пусть хоронят тихо, без процессий.
Штарк кивнул.
– Папа будет здесь завтра к полудню. Разведка докладывает, его кортеж уже в Виллафранке. Охрана – две сотни швейцарцев.
– Швейцарцы… Дорогие наемники. Любят золото больше, чем Бога. Это хорошо.
– Вы действительно собираетесь спорить с ним о теологии?
Встать. Подойти к столу с вином. Налить кубок. Не воды – вина. Красного, как то, что пролилось сегодня.
– Теология, Ганс, это искусство объяснять, почему Бог хочет, чтобы у Папы был новый дворец. Я знаю эту науку лучше, чем Иннокентий. Я писал некоторые из тех книг, на которые он будет ссылаться. Под псевдонимами, разумеется.
Сделать глоток.
Вкус был терпким. Вкус победы.
Но за этим вкусом, как всегда, проступала горечь.
Делла Торре мертв. Еще одна фигура убрана с доски.
Стало ли от этого легче? Нет.
Стало скучнее.
Игра теряет остроту, когда противник слишком слаб.
Но впереди – Папа. И Император. И Дракон.
Ставки растут.
– Приготовь «Особый Зал», – приказ Штарку. – И скажи слугам, чтобы выставили сундуки с золотом так, чтобы они бросались в глаза, но казались небрежно забытыми. Папа должен увидеть не казну, а… карманные расходы. Это унизит его сильнее, чем любая ересь.
– А если он отлучит вас от церкви?
– Меня? – рассмеяться. Искренне, громко. Эхо отразилось от сводов зала. – Ганс, я и есть Церковь. По крайней мере, в этой части Италии. А если он попробует… что ж, у нас есть яд, который вызывает сердечный приступ. Старость – опасная болезнь.
Штарк хмыкнул. Он любил эти моменты. Моменты, когда маска святости падала, и проступал оскал зверя.
– Я понял. Все будет готово.
– И приведи Изабеллу. Вечером. Мне нужно… снять напряжение. И она хотела видеть новую карту земель, которые мы отняли у убийц её мужа. Она жадна до земли, эта женщина.
– Она жадна до вас, монсеньор.
– Одно и то же.
Штарк вышел, гремя сапогами.
Остаться одному в огромном зале.
За окном садилось солнце. Небо окрасилось в багровые тона.
Подойти к окну. Площадь внизу пустела. Слуги смывали кровь с помоста водой из бочек. Розовая пена текла по желобам в канализацию.
Вот и весь итог жизни графа. Розовая пена в сточной канаве.
Sic transit gloria mundi.
Но Виктор Крид никуда не проходит. Он остается.
Взгляд скользнул к горизонту, туда, где за дымкой угадывались Альпы.
Там, в холодной пещере, ждало нечто, что не заботилось о налогах и сукне.
Серебряный.
Мысль о нем грела сильнее вина.
Скоро.
Сначала разберемся с клоунами в тиарах и коронах. А потом пойдем говорить с вечностью.
Рука коснулась груди, там, где под рясой, во внутреннем кармане, лежала чешуйка.
Она была теплой. Она пульсировала в такт сердцу.
Два сердца. Одно мертвое, другое древнее.
Они поймут друг друга.
– Ритуал завершен, – шепот в пустоту. – Жертва принята.
Развернуться и пойти вглубь дворца.
Нужно сменить эту чертову мантию. Она весит тонну. И от неё пахнет ладаном.
А хочется, чтобы пахло спиртом, женщиной и порохом.
Настоящими запахами жизни.
Кафедральный собор Санта-Мария Матриколаре больше не пах молитвами. За последние сутки из него выветрился дух смирения и нищеты, уступив место тяжелому, плотному аромату власти. Скамейки для черни были безжалостно вынесены вон, освобождая пространство нефа. Вместо них на холодный камень легли персидские ковры – такие толстые, что шаги тонули в них, как в болотном мхе. Колонны, веками видевшие лишь слезы кающихся грешников, теперь были задрапированы алым бархатом с золотой каймой.
Это больше не был дом Бога. Это была приемная его управляющего.
Стоять в центре этого великолепия, прямо перед алтарем, было удобно. Чувство правильности происходящего наполняло грудь. Алтарь был завален не цветами и свечами, а свитками, картами и чертежами фортификаций. Бог – величайший архитектор, он поймет. А если нет – у него есть вечность, чтобы выразить недовольство, а у Вероны времени нет.
Тяжелые бронзовые врата собора, которые обычно открывались лишь по большим праздникам, медленно поползли в стороны. Скрежет петель, несмотря на смазку, прозвучал как стон левиафана.
В проем хлынул солнечный свет, разрезая полумрак собора ослепительным клинком. В этом свете пылинки танцевали свой хаотичный танец, не зная, что через секунду их сдует ветром истории.
Они вошли.
Сначала – швейцарцы. Две дюжины наемников в пестрых камзолах, с алебардами наперевес. Они двигались четко, профессионально, сканируя пространство цепкими взглядами. Хорошие солдаты. Дорогие. Верные ровно до тех пор, пока кошелек нанимателя тяжелее, чем у врага.
За ними – клирики. Младшие чины, несущие кадила, хоругви и огромный позолоченный крест. Дым ладана поплыл по нефу, пытаясь перебить запах дорогих духов, которым был пропитан воздух.
И, наконец, он.
Иннокентий IV. Синибальдо Фиески. Наместник Святого Петра. Раб рабов Божьих.
Он не шел – он плыл. Его несли в паланкине (sedia gestatoria), обитом белым шелком. Двенадцать крепких монахов сгибались под тяжестью носилок, и дело было не только в золотых украшениях трона. Понтифик был тучен. Годы борьбы с Императором Фридрихом, видимо, заедались лучшими яствами Италии.
Его лицо, бледное, одутловатое, с маленькими, глубоко посаженными глазками, выражало вселенскую усталость и высокомерие. На голове сияла тиара – тройная корона, символизирующая власть над небесами, землей и адом. В руках он сжимал посох с распятием так, словно хотел кого-то им ударить.
Паланкин опустили в десяти шагах от алтаря. Монахи поспешно отступили, вытирая пот.
Иннокентий тяжело поднялся. Мантия, расшитая жемчугом, зашуршала. Он выпрямился, пытаясь казаться выше, и ударил посохом о камень (мимо ковра, чтобы звук был звонче).
– Виктор Крид, – голос Папы был скрипучим, как несмазанная телега. – Мы слышали о твоих деяниях. И шум этот достиг Рима.
Никакого поклона. Никакого коленопреклонения.
Просто стоять, скрестив руки на груди, и смотреть. Смотреть прямо в глаза человеку, который считает себя голосом Всевышнего.
Наблюдать, как в этих маленьких глазках зарождается раздражение. Он ждал, что Епископ Вероны будет валяться в ногах, моля о прощении за самоуправство. Он привык, что перед ним трепещут короли.
Но здесь не королевство. Здесь Верона.
– Святой Отец, – голос спокойный, ровный, чуть усиленный акустикой сводов. – Дорога из Мантуи утомительна. Надеюсь, мои люди обеспечили вам должный эскорт и свежих лошадей?
Иннокентий нахмурился. Игнорирование этикета укололо его сильнее, чем прямое оскорбление.
– Мы приехали не обсуждать лошадей, сын мой. Мы приехали судить.
Он сделал шаг вперед.
– Ты казнил графа делла Торре. Древний род, опора Церкви в Ломбардии. Ты конфисковал церковные земли. Ты ввел налоги, не согласованные с курией. Ты… – он ткнул пальцем, унизанным перстнем Рыбака, в сторону алтаря, заваленного бумагами. – … ты превратил дом Божий в канцелярию!
Усмешка сама собой тронула губы.
– Дом Божий? Разве Бог живет в стенах? Я думал, он в сердцах. А в этом зале сейчас решается, будет ли в Ломбардии вера или ересь.
Спуститься по ступеням алтаря. Медленно. Каждый шаг отдается гулким эхом.
– Делла Торре был предателем. Он сговорился с Эццелино. Вы знаете, кто такой Эццелино, Ваше Святейшество? Тиран, которого вы сами отлучили от церкви. Я лишь исполнил вашу волю. Я очистил стадо от паршивой овцы.
Иннокентий фыркнул.
– Исполнил волю? Без суда? Без следствия? Ты присвоил себе право карать, которое принадлежит только Богу… и Нам.
– Суд был. Суд совести. И суд войны.
Подойти ближе. Теперь между ними было всего три шага. Запах ладана от мантии Папы смешивался с запахом старого пота и розового масла.
– Ваше Святейшество, давайте не будем играть в эти игры. Вы здесь не из-за делла Торре. Вам плевать на него. Он не платил десятину уже три года. Я знаю это, потому что видел его гроссбухи.
Глаза Папы сузились.
– Дерзость. Ты говоришь с Викарием Христа!
– Я говорю с Синибальдо Фиески, генуэзцем, прагматиком и юристом. С человеком, который ведет войну не на жизнь, а на смерть с Императором Фридрихом. И эта война стоит дорого. Очень дорого.
Попал.
Лицо Папы дрогнуло. Маска святости на мгновение треснула, обнажив озабоченность казначея. Война с Империей действительно высасывала казну Ватикана до дна. Наемники требуют золота. Кардиналы требуют взяток. Римский народ требует хлеба и зрелищ.
– К чему ты клонишь? – голос понтифика стал тише, глуше. Швейцарцы напряглись, сжимая древки алебард, но жест папской руки остановил их.
– К тому, что Верона может стать вашей проблемой. Или вашим решением.
Развернуться спиной к Папе. Дерзко. Непозволительно.
– Я превратил этот город в крепость. Моя армия вооружена так, как не снилось вашей охране. Мои кузницы работают день и ночь. Я контролирую перевал Бреннер – горло, через которое Император может ввести войска в Италию.
Остановиться у столика, где стоял кувшин.
– Фридрих уже писал мне. Он предлагает союз. Он обещает мне герцогский титул и освобождение от церковных налогов. Если я открою ему проход… к Рождеству его кони будут пить воду из Тибра. А вы… – поворот головы через плечо, – … вы будете бежать в Лион. Снова.
Иннокентий побледнел. Упоминание Лиона – места его прошлого изгнания – было ударом под дых.
– Ты смеешь шантажировать Церковь? – прошипел он.
– Я смею предлагать сделку.
Взять кувшин. Налить в простой серебряный кубок густую, темную жидкость.
– Пить хотите? Это не вода. Это лучшее вино из подвалов Сан-Бонифачо. Упокой Господь его душу, у него был отличный вкус, хоть он и был идиотом.
Иннокентий молчал. Он обдумывал. В его голове, привыкшей к сложным политическим пасьянсам, сейчас перекладывались карты. Верона – ключевая точка. Если Крид перейдет на сторону Императора, Ломбардская лига рухнет. Папская область окажется беззащитной.
– Что ты хочешь? – наконец произнес он.
– Всего лишь признания реальности.
Подойти к Папе, протягивая кубок. Тот взял его машинально. Руки понтифика были мягкими, ухоженными, но хватка – цепкой.
– Я хочу титул. Официальный. Не просто Епископ. Я хочу быть «Викарием Христа в Ломбардии» с полным правом инквизиции, сбора налогов и назначения клириков. Без апелляций в Рим.
Папа поперхнулся вином.
– Ты хочешь автономию? Это раскол! Это…
– Это эффективность. Я буду собирать налоги. Я буду карать еретиков. Я буду держать оборону против Империи. А Рим будет получать свою долю. Регулярно. Без задержек.
Иннокентий сделал глоток. Вино было действительно хорошим.
– Долю… – он покатал слово на языке. – И какова же эта доля? Десятина?
– Ваше Святейшество, – улыбка стала шире, холоднее. – Десятина – это для крестьян. Мы говорим о партнерстве.
Жестом пригласить следовать за собой.
– Пройдемте. Здесь слишком много ушей. Даже у святых на фресках.
Направиться к боковому приделу, где раньше была ризница. Двери там были усилены железом, а у входа стояли не швейцарцы, а двое гвардейцев Штарка в черной броне. При виде Епископа они ударили кулаками в грудь. Звук металла о металл.
Иннокентий поколебался, но любопытство и жадность пересилили. Он двинулся следом, опираясь на посох. Его свита попыталась пойти за ним, но гвардейцы скрестили алебарды.
– Только Его Святейшество, – приказ, не терпящий возражений.
Папа кивнул своим. «Ждите».
Двери ризницы открылись.
Внутри не было церковной утвари. Не было риз и потиров.
Там стояли сундуки.
Десятки сундуков. Дубовых, окованных медью. Некоторые были открыты.
Свет факелов, горевших на стенах, отражался в содержимом.
Золото.
Золото Альбицци. Золото ростовщиков. Золото, конфискованное у делла Торре. Золото, полученное за первые партии спирта и брони.
Груды монет. Слитки. Цепи. Кубки.
Это было не просто богатство. Это была квинтэссенция могущества.
Иннокентий замер на пороге. Его дыхание сбилось. Глаза, привыкшие к роскоши Ватикана, все равно расширились. Одно дело знать, что у кого-то есть деньги. Другое – видеть гору золота, в которой можно утонуть.
– Это… – выдохнул он.
– Это грешный металл, – голос зазвучал над ухом Папы, искушающий, тихий. – Он тяготит меня, Святой Отец. Он жжет мне руки. Я хочу отдать его на благое дело. На Крестовый поход… или на борьбу с антихристом Фридрихом.
Подойти к ближайшему сундуку. Запустить руку в монеты. Приятный холод и тяжесть. Поднять горсть и позволить золотому дождю пролиться обратно со звоном.
Дзынь. Дзынь. Дзынь.
Самая прекрасная музыка для ушей клирика.
– Здесь двести тысяч дукатов, – ложь, здесь сто пятьдесят, но кто будет пересчитывать? – И это только начало. Каждый месяц мои мануфактуры приносят еще десять тысяч. Мой спирт пьют от Генуи до Венеции. Моя броня лучше миланской.
Иннокентий подошел ближе. Он смотрел на золото как завороженный. Его рука дрогнула, словно желая коснуться.
– Двести тысяч… – прошептал он. – Этого хватит, чтобы нанять три тысячи рыцарей на год. Этого хватит, чтобы восстановить стены Рима.
– Этого хватит, чтобы вы перестали беспокоиться о деньгах и занялись спасением душ.
Развернуться к нему лицом.
– Все это – ваше. Прямо сейчас. Мои люди погрузят это на телеги. Охрана проводит вас до самой Болоньи.
– А взамен? – взгляд Папы оторвался от золота и впился в лицо. Теперь в нем не было высокомерия. Был торг.
– Булла. Титул Викария. И полная независимость в кадровых вопросах. Никаких присланных легатов, которые суют нос в мои дела. Я сам буду решать, кто достоин сана, а кто – костра.
Папа молчал. Он боролся. Гордость боролась с алчностью.
– Ты просишь власти, равной королевской, – наконец произнес он. – Ты хочешь стать Папой в своем уделе.
– Нет. Я хочу быть мечом Папы. И его щитом.
Шаг ближе.
– Фридрих не даст вам ни гроша. Он отберет последнее. А я даю. И буду давать. Тридцать процентов от всех доходов Вероны ежегодно. В обмен на одну подпись.
Иннокентий закрыл глаза. Он взвешивал.
С одной стороны – нарушение канонов, возвышение опасного человека, почти еретика.
С другой – победа в войне с Империей. Безопасность. Роскошь.
Выбор был очевиден. Для Синибальдо Фиески выбор всегда был очевиден.
Он открыл глаза.
– Тридцать процентов, – повторил он. – И двести тысяч сейчас.
– И голову делла Торре в подарок. В знак моей преданности.
Папа поморщился.
– Оставь голову себе. Мне нужно золото.
– Договорились.
Указать на стол в углу ризницы. Там уже лежал подготовленный пергамент. Чистый, но с печатью Веронской епархии. Рядом – чернильница и перо.
– Текст простой. «Мы, Иннокентий IV, властью, данной нам Богом, назначаем возлюбленного сына нашего Виктора Крида Пожизненным Викарием Ломбардии с правом меча и креста…» и так далее. Писари оформили все канонически верно. Нужна только подпись и перстень.
Папа подошел к столу. Прочитал текст. Быстро, по-диагонали. Юрист в нем оценил формулировки. Они были скользкими, но давали Виктору абсолютную власть.
– Ты далеко пойдешь, сын мой, – пробормотал он, макая перо в чернила. – Если дьявол не заберет тебя раньше.
– Мы с дьяволом старые знакомые. Он мне должен.
Скрип пера по пергаменту. Росчерк. Тяжелый удар перстнем-печаткой в расплавленный воск (свеча горела рядом).
Всё.
Закон кончился. Началась эра абсолютизма.
Иннокентий выпрямился. Теперь, когда сделка была совершена, он снова нацепил маску величия.
– Мы даруем тебе это бремя, Виктор. Неси его с достоинством. И помни: кому много дано, с того много и спросится.
– Я готов к отчетам, Ваше Святейшество.
– И золото… – Папа кивнул на сундуки. – Чтобы к закату оно было в моем обозе.
– Лично прослежу.
Выход из ризницы был триумфальным.
Свита Папы ждала с тревогой. Но когда они увидели лицо понтифика – спокойное, благостное – они выдохнули.
– Братья! – провозгласил Иннокентий, воздевая руки. – Дух Святой просветил нас! Мы узрели в сем муже, – жест в сторону Виктора, – истинного ревнителя веры! Его суровость – суть необходимость времени! Мы благословляем его деяния!
Клирики запели «Te Deum». Фальшиво, но громко.
Виктор склонил голову. Не низко, ровно настолько, чтобы это сошло за почтение, но не за унижение.
Внутри разливался холодный смех.
Благословение куплено. Бог утвердил бюджет.
Иннокентий простер руку для поцелуя перстня.
Пришлось коснуться губами холодного камня. Камень был безвкусен. Как и вся эта религия.
– Ступай с миром, – прошептал Папа, наклоняясь к уху. – И убей Фридриха, если сможешь. Я прощу тебе за это все грехи. Даже будущие.
– Я постараюсь, Святой Отец.
Процессия двинулась к выходу. Паланкин снова подняли. Спины монахов прогнулись. Теперь Папа казался еще тяжелее – ведь он увозил с собой груз золотых обещаний.
Двери собора закрылись за ними с тем же тяжелым стоном.
Тишина вернулась.
Но теперь она звенела.
Остаться одному в пустом нефе.
Среди ковров и драпировок.
Подойти к алтарю. Смахнуть рукой бумаги на пол.
Сесть прямо на престол. На святое место.
Закинуть ноги на край алтаря.
Святотатство? Нет. Просто смена менеджмента.
Взгляд уперся в огромное распятие под потолком. Деревянный Христос смотрел вниз страдальческим взором.
– Ну что? – спросить вслух, голос отразился от купола. – Ты видел? Твой наместник продал тебя за двести тысяч. Недорого ты нынче стоишь. Иуда брал тридцать серебренников, но то было серебро. Инфляция.
Достать из кармана флягу. Не вино. Спирт.
Глоток обжег горло, смывая вкус папского перстня.
Теперь руки развязаны. Инквизиция в кармане. Можно жечь кого угодно. Можно объявить еретиком любого, кто косо посмотрит.
Но это инструмент для черни.
Для настоящих дел нужны другие инструменты.
Взгляд упал на карту, лежащую на полу среди сброшенных бумаг.
Имперский лагерь.
Фридрих.
Умный враг. Опасный враг.
С ним нельзя говорить языком золота. У него золота больше.
С ним нужно говорить языком стали и философии.
И это будет куда интереснее, чем торговля с жирным попом.
Двери ризницы скрипнули. Штарк.
Он стоял в проеме, глядя на сундуки.
– Вы отдали ему всё? – спросил он, и в голосе звучала боль скряги.
– Я отдал ему металл, Ганс. А купил время и легитимность. Теперь любой, кто пойдет против нас – пойдет против Бога. А с Богом воевать страшно.
Спрыгнуть с алтаря.
– Грузи золото. И добавь пару бочонков спирта. Пусть понтифик напьется в дороге и забудет, как выглядят мои укрепления.
– А вы?
– А я… – поправить воротник камзола. – Я еду к Императору. Нужно успеть до заката. Пока Папа не передумал и не послал гонца с отменой буллы. Хотя… он не пошлет. Золото слишком тяжелое, чтобы везти его обратно.
Выходя из собора через боковую дверь, вдохнуть свежий воздух.
Вечер опускался на Верону.
Одна проблема решена. Осталось еще две.
Император и Дракон.
Человек, который мнит себя богом, и зверь, который мог бы им стать.
Прекрасная компания для вечера.
