Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)
– Так точно. Там… – прораб замялся, вытирая потный лоб грязным рукавом. – Там нашли трупы. Троих. Видать, бродяги или… те, кого искали кредиторы. Они забили сток.
– Сжечь. Пепел в реку. Если вода встанет еще раз – трупов станет на одного больше. И этот один будет носить твою тунику.
Жесткость была необходима. Милосердие в вопросах санитарии – это путь к эпидемии. Одна больная крыса, один забитый сток, одна лужа стоячей воды – и половина гарнизона сляжет с кровавым поносом за три дня до прихода Эццелино. Солдаты могут пережить стрелы, могут пережить голод, но против холерного вибриона бессильны даже герои.
Путь продолжался вдоль зловонного канала. Гул воды, несущейся по желобам, был музыкой. Музыкой порядка. Хаос природы загонялся в каменные рамки, подчинялся воле разума. Это и есть цивилизация – умение смыть за собой, не испачкав рук.
Впереди забрезжил свет. Выход к реке Адидже, туда, где сточные воды сбрасывались в бурный поток, уносящий скверну прочь от города. Там же, на берегу, располагались новые мельницы и склады. «Брюхо» Вероны. Место, где город жрал, чтобы жить.
Подъем по лестнице на свежий воздух дался легко, легкие с жадностью втянули речной бриз, смешанный с запахом муки и зерна. Контраст был разительным. Снизу – смерть и гниение, сверху – жизнь и хлеб. Но одно невозможно без другого.
Рыночная площадь гудела. Торговцы кричали, повозки скрипели, грузчики матерились, таская мешки. Жизнь била ключом. Но в этом шуме улавливалась фальшивая нота. Напряжение. Люди смотрели исподлобья, шептались, сжимая в руках тощие кошельки. Цены на хлеб росли. Война еще не началась, а спекулянты уже почуяли запах крови и золота.
В центре площади, у весов, возвышалась туша Бертольдо. Главный зерновой поставщик. Человек-пузырь, чье лицо лоснилось от жира, а пальцы были унизаны перстнями, каждый из которых стоил больше, чем жизнь крестьянина. Он орал на какую-то старуху, тыча ей в лицо горстью серой муки.
– Это отборное зерно, старая карга! Не нравится – жри траву!
Шаг замедлился. Движения стали плавными, тягучими, как у кота, увидевшего мышь. Вот она, гниль. Не в канализации, а здесь, под солнцем. Гниль, которая рядится в шелка и называет себя «уважаемым гражданином».
Гвардейцы, сопровождавшие инспекцию, молча расступились, образуя коридор. Толпа, заметив знакомую черную фигуру, стихла. Шум рынка оборвался, словно перерезали струну. Остался только скрип колес и тяжелое дыхание Бертольдо.
Купец обернулся. Его маленькие, свинячьи глазки расширились, когда он увидел, кто стоит перед ним. Спесь слетела с него мгновенно, сменившись липким, животным ужасом. Пот на его лбу выступил крупными каплями.
– В-ваше Преосвященство… – голос Бертольдо дал петуха. – Какая честь! Мы… мы тут торгуем… кормим народ…
Рука в черной перчатке легла на край прилавка. Палец провел по рассыпанной муке. На ощупь она была странной. Слишком грубой. Слишком сухой.
– Кормишь? – вопрос прозвучал тихо, почти ласково. – Это похвально. Христос велел делиться хлебом.
Пальцы подцепили щепоть «муки», поднесли к носу. Запах пшеницы был слаб. Зато отчетливо пахло сосной. Свежими, смолистыми опилками.
Улыбка, не предвещающая ничего хорошего, тронула губы.
– Но Христос, насколько я помню, не превращал дерево в хлеб. Или ты, Бертольдо, святее Спасителя и сотворил новое чудо?
Купец побледнел, став похожим на кусок старого сала.
– Это… это отруби! Для… для текстуры! Времена тяжелые, война… мы экономим…
– Экономишь. Разумно.
Рука метнулась вперед быстрее, чем глаз мог уследить. Пятерня вцепилась в жирный загривок купца, рывком опрокидывая его лицом в открытый мешок. Бертольдо захрипел, барахтаясь, поднимая облака белой пыли.
Толпа ахнула и подалась вперед. Они ненавидели этого жирного ублюдка. Они знали, что их обманывают, но терпели, потому что не было выбора. Теперь выбор появился.
Рывок – и голова купца снова вздернута вверх. Лицо облеплено мукой, глаза слезятся, рот хватает воздух.
– Марко! – приказ, брошенный через плечо.
Капитан гвардии вырос рядом, протягивая нож. Острый, тонкий клинок для разрезания бумаги, но в умелых руках – страшное оружие.
– Вспори этот мешок. И вон тот. И третий.
Лезвие прошлось по мешковине с противным треском. Содержимое высыпалось на брусчатку. В белой массе отчетливо виднелись желтоватые вкрапления. Опилки. Мелкая древесная труха, смешанная с плохой мукой в пропорции один к одному. Половина веса – дерево. Половина цены – чистая прибыль. Половина питательности – смерть от заворота кишок.
– Ты продаешь людям дерево по цене зерна, – голос стал ледяным, пробирающим до костей даже под июньским солнцем. – Ты набиваешь свой кошелек, пока их дети пухнут от голода. Это не жадность, Бертольдо. Это измена. Ты крадешь силы у города, который готовится к осаде. Ты – союзник Эццелино, даже если сам того не понимаешь.
– Я заплачу! – взвизгнул купец, пытаясь вырваться из железной хватки. – Я отдам все! Золото! У меня есть золото! Я пожертвую церкви!
– Церкви не нужно твое золото. Церкви нужно, чтобы ты был сыт.
Толпа замерла. В воздухе повисло ожидание чего-то страшного и одновременно справедливого.
– Ты говорил, что это хороший продукт. Отборный. Что ж, не будем голословными.
Рука разжала хватку на загривке, но тут же схватила купца за челюсть, сжимая ее так, что рот раскрылся в немом крике боли.
– Ешь.
– Ч-что?..
– Ешь свой товар, Бертольдо. Весь мешок. Ты же не хочешь оскорбить нас отказом от такого «отборного» угощения?
Знак гвардейцам. Двое дюжих солдат подхватили купца под руки, ставя на колени перед рассыпанной кучей. Третий зачерпнул полную горсть смеси муки и опилок.
– Нет! Не надо! Я задохнусь! – вопль оборвался, когда сухая смесь была с силой забита в глотку.
Кашель. Дикий, раздирающий легкие кашель. Белая пыль вырывалась из носа и рта. Глаза вылезали из орбит. Сухая мука забивала дыхательные пути, опилки царапали нежное нёбо, впитывая влагу, превращаясь в клейстер, который невозможно проглотить и невозможно выплюнуть.
– Воды… – прохрипел Бертольдо, лицо которого начало синеть.
– Вода стоит денег, – равнодушный ответ. – А ты сказал, что времена тяжелые. Нужно экономить. Жуй.
Вторая горсть. Третья. Купец бился в руках солдат, сучил ногами, но железная хватка не ослабевала. Толпа смотрела завороженно. В их глазах не было жалости. В них было мрачное, первобытное удовлетворение. Справедливость восторжествовала. Зло наказывало само себя. Тот, кто морил их голодом, теперь давился собственной жадностью.
Это было жестоко. Грязно. Но это был язык, который понимала улица. Законы пишутся на бумаге, но порядок держится на страхе. Страх перед законом абстрактен. Страх перед тем, что тебя заставят жрать собственные опилки, конкретен и нагляден.
Бертольдо обмяк. Его дыхание стало свистящим, прерывистым. Лицо приобрело цвет переспелой сливы. Он не умер – пока нет, – но урок был усвоен. И не только им. Взгляды других торговцев, стоявших поодаль, были полны ужаса. Завтра хлеб в Вероне станет чище. Или они исчезнут.
– Достаточно, – жест рукой. Солдати отпустили тело, и купец рухнул лицом в свою же кучу, содрогаясь в спазмах рвоты. – В кандалы его. На строительство стен. Пусть таскает камни. Там сила нужна, а жира у него запасено на две зимы. Имущество конфисковать. Склады вскрыть.
Поворот к толпе. Люди стояли молча, ожидая.
– Слушайте меня! – голос снова набрал силу, раскатываясь над площадью. – В этом городе больше не будет голода, созданного искусственно! Я не обещаю вам рябчиков и ананасов. Но я обещаю: хлеб будет хлебом! Вино будет вином! А вор будет сидеть в тюрьме или кормить червей!
Одобрительный гул. Робкие выкрики «Слава Епископу!».
– Откройте амбары Бертольдо! – приказ Марко. – Раздать зерно. Чистое зерно. Каждой семье – по мешку. И выкатите бочки. Те, что он припрятал для знати. Сегодня Верона пьет за здоровье правосудия!
Рев восторга сотряс площадь. Люди бросились к складам, но не как обезумевшая толпа мародеров, а как организованная очередь – гвардейцы быстро навели порядок ударами древков.
Наблюдение за происходящим вызывало странное чувство. Смесь презрения и… чего-то похожего на отцовскую заботу. Странно. Тысячелетия цинизма должны были выжечь все человеческое, но вид голодных людей, получающих еду, все еще трогал какие-то струны в душе. Возможно, потому что голодный солдат – плохой солдат. А может, потому что память о собственном голоде, пережитом в ледяных пустошах древности, была все еще жива.
Принесли кубок. То самое конфискованное вино. Темное, рубиновое. Глоток. Неплохо. Бертольдо знал толк в выпивке, сволочь. Терпкое, с нотками вишни и дуба.
– Ваше здоровье, дети мои, – тихо, в пустоту.
Взгляд скользнул по лицам. Вот мать прижимает к груди мешок с мукой, плача от счастья. Вот беззубый старик жадно пьет вино прямо из ковша. Вот мальчишка грызет яблоко. Они счастливы. Им плевать, что их благодетель – убийца, узурпатор и чудовище. Им плевать на высокую политику и борьбу Гвельфов и Гибеллинов. Им дали поесть и показали шоу с наказанием злодея. Простая формула. Работает безотказно со времен римских арен.
Хлеб и Зрелища. Panem et Circenses. Только вместо гладиаторов – задыхающийся жирдяй, а вместо императора – Епископ в запыленных сапогах.
– Марко, – гвардеец тут же наклонился к уху. – Проследи, чтобы раздача прошла честно. Если кто-то из твоих людей попробует взять себе лишнее или потребовать плату… пусть присоединится к Бертольдо на каторге. Я не шучу.
– Будет исполнено, Владыка. Волки сыты, они не крадут у овец.
– Волки всегда голодны, Марко. Просто сейчас у них есть дичь покрупнее.
Солнце начало клониться к закату, окрашивая воды Адидже в цвет крови. Символично. Все в этом мире сводится к крови. Кровь в жилах, кровь на мечах, кровь Христа в чаше причастия. Жидкость жизни и смерти.
Нужно возвращаться. Канализация проверена, крысы (и двуногие, и хвостатые) наказаны, народ накормлен и лоялен. Фундамент империи укреплен еще одним камнем. Грязным, пахнущим опилками и потом, но надежным.
Путь назад, во дворец, лежал через узкие улочки. Люди расступались, кланялись. Теперь в поклонах было меньше страха и больше обожания. Опасная вещь – народная любовь. Она пьянит сильнее вина. Она заставляет верить, что ты непогрешим. Но Виктор Крид знал: любовь толпы ветрена. Сегодня они целуют твои следы, а завтра, если ты оступишься, будут швырять в тебя камни с тем же энтузиазмом.
Поэтому полагаться нужно не на любовь. А на сытый желудок и страх перед наказанием. На баланс.
Снова вонь сточных канав, доносящаяся из переулков. Но теперь она не казалась такой отвратительной. Это был запах работы. Запах очищения. Город исцелялся. Через боль, через рвоту, через насилие – но исцелялся.
Подходя к воротам епископского дворца, мысль уже переключилась на следующую задачу. Джованни и его карты. Интриги. Яды. Невидимая война, где пером можно убить больше людей, чем мечом. Это будет изящнее, чем кормить купца опилками. Это будет партия в шахматы, где противник даже не видит доску.
Рука коснулась холодного камня стены. Крепость. Его крепость. И он не отдаст ее никому. Ни Папе, ни Императору, ни самому Дьяволу.
Двери закрылись за спиной, отсекая шум празднующего города. Тишина кабинета ждала. И тени в углах уже шептали новые имена жертв.
Глава 11
Тишина в кабинете давила на уши. После животного рева толпы на площади и влажного хлюпанья в канализации эта тишина казалась неестественной, почти ватной. Здесь, в сердце паутины, звуки умирали, уступая место шороху пергамента и скрипу гусиных перьев. Запах был соответствующий: сухой, пыльный, отдающий чернильными орешками, расплавленным сургучом и старой бумагой. Запах бюрократии. Самый страшный запах в мире, потому что именно здесь, а не на полях сражений, решалось, кто будет жить, а кто умрет.
Массивный дубовый стол, занимавший половину комнаты, был завален картами. Италия. Сапог, пинающий сам себя. Разрозненные лоскуты феодальных владений, герцогств, графств и вольных городов, каждый из которых мнил себя центром вселенной. Гвельфы, гибеллины, Папа, Император, местные тираны, бандитские бароны… Клубок змей, сплетенный в безумном оргазме взаимной ненависти. И этот клубок нужно было не распутать, нет. Его нужно было заставить кусать самого себя за хвост, пока Верона точит клинки.
Взгляд скользнул по карте Ломбардии. Пергамент был истёрт, местами прожжён свечой, испещрён пометками. Красные чернила – враги. Синие – потенциальные союзники. Чёрные – трупы. В последнее время чёрного становилось всё больше.
Джованни сидел напротив, похожий на большую, нахохлившуюся ворону в своей черной сутане. Глава канцелярии и магистр шепотов. Его пальцы, вечно испачканные чернилами, перебирали стопки донесений с ловкостью карточного шулера. Он не поднимал глаз, но чувствовал настроение своего господина по ритму дыхания и тяжести шагов.
– Докладывай, – голос прозвучал глухо, словно из-под земли. Усталость после «чуда» на площади давала о себе знать, но разум работал с холодной, кристаллической ясностью. Спать некогда. Пока Эццелино марширует, перо должно работать быстрее меча.
Джованни вытащил из стопки узкий свиток, запечатанный простым воском без герба.
– Мантуя, – прошелестел его голос. – Наш человек в свите маркиза доносит: они колеблются. Эццелино требует прохода войск и фуража. Маркиз боится отказать, но и пускать «Волков» в свой дом не хочет. Он отправил гонца в Феррару за советом.
– Перехватить гонца? – вопрос был риторическим.
– Уже. Гонец… исчез. Вместе с письмом. Но простого исчезновения мало, Ваше Преосвященство. Если гонец пропал, Маркиз подумает на разбойников и пошлет второго.
Пальцы забарабанили по столешнице. Дерево отозвалось глухим стуком. Нужно было изящное решение. Не просто устранение фигуры, а смена цвета на доске.
– Верните гонца. Частями.
Джованни поднял голову, бровь вопросительно изогнулась.
– Отрежьте ему голову. И руки. Положите в мешок с гербом Эццелино. И подбросьте к воротам замка Маркиза. Вложите в рот мертвеца записку… что-то вроде: «Так будет с каждым, кто сомневается в воле Имперского Викария».
– Жестоко. Маркиз придет в ярость.
– Именно. Страх – хороший мотиватор, но ярость – лучше. Оскорбленная гордость заставит его закрыть ворота перед Эццелино. Он не присоединится к нам открыто, он трус, но он станет костью в горле у Тирана. Задержит его на пару дней. А время сейчас дороже золота.
Джованни кивнул, делая пометку на полях. Перо скрипело, как коготь крысы по стеклу. Один росчерк – и судьба целого города изменена. Приятное чувство. Чувство кукловода.
– Дальше.
– Болонья. Студенты волнуются. Папские легаты давят на университет, требуют запретить изучение Аристотеля и арабских трактатов. Говорят, это ересь.
Усмешка исказила губы. Церковь всегда боялась знаний. Знание – это свет, а в темноте легче обчищать карманы паствы.
– Подогреть. Пусть наши агенты в университете распустят слух, что Рим хочет вообще закрыть факультет медицины и права, чтобы отправить всех студентов в монастыри. Раздайте деньги зачинщикам. Пусть устроят бунт. Погромы. Пусть бьют легатов. Нам нужно, чтобы Папа отвлекся на Болонью и забыл про Верону. Чем больше пожаров в его собственном доме, тем меньше он смотрит в окно на нас.
– Сделаем. Луиджи пишет из Парижа, что нашел несколько интересных трактатов по химии… тех, что мы искали. Греческий огонь. Вернее, его рецепты византийских беженцев.
– Пусть копирует и везет. Или крадет. Мне плевать. Главное – результат. Леонардо ждет эти формулы как манны небесной.
Карта Италии под пальцами казалась живой. Пульсирующей. Артерии дорог, вены рек. Где-то там, на востоке, огромная армада Эццелино ползла, как раковая опухоль, пожирая деревню за деревней. Прямое столкновение неизбежно, но можно ослабить зверя до драки. Выбить ему зубы, подрезать сухожилия.
– Что с «Тенью»? Что слышно в лагере самого Эццелино?
Джованни замялся. Это был плохой знак. Глава канцелярии не любил приносить дурные вести, зная, что гонцу иногда отрывают голову не только фигурально.
– У нас… потери. Трое агентов раскрыты. Их посадили на кол вчера утром. Эццелино параноик. Он чует измену носом. Он казнил собственного начальника разведки просто «на всякий случай».
– Умный ублюдок.
Это вызывало уважение. Достойный враг. Не жирная свинья Бертольдо, не трусливый граф Сан-Бонифачо. Хищник. Сражаться с таким будет интересно.
– Но есть и хорошая новость. У его главного кондотьера, немца фон Штарка, есть слабость.
– Мальчики?
– Карты. Он проигрался в пух и прах. Должен венецианцам астрономическую сумму. Боится, что Эццелино узнает и снимет с него шкуру.
Глаза сузились. Вот она. Трещина в броне. Маленькая, незаметная щель, в которую можно загнать кинжал по самую рукоять.
– Выкупи его долг.
– Весь? Это казна города за месяц!
– Выкупи. Через подставных лиц. Через наш банк. А потом… пришли ему векселя. С письмом. Скажи, что долг прощен. В обмен на одну маленькую услугу.
– Какую?
– Во время битвы… его фланг должен «случайно» отстать. Или завязнуть. Или получить ложный приказ к отступлению. Мне не нужно, чтобы он переходил на нашу сторону. Предателей никто не любит. Мне нужно, чтобы он просто опоздал. На полчаса. Этого хватит, чтобы наши пикинеры перемололи центр.
Джованни записал, качая головой. Он был мастером интриг, но масштаб цинизма Виктора иногда пугал даже его. Покупать армии не золотом, а чужими грехами – это было искусство.
– Теперь внутренние дела. Феодалы Вероны. Те, кто сегодня клялся мне в верности на площади.
– Они напуганы, Владыка. «Чудо» с огнем произвело впечатление. Но…
– Но?
– Граф делла Торре. Он был замечен шепчущимся с людьми Сан-Бонифачо. И его жена… она часто пишет письма брату в Падую.
Делла Торре. Старинный род. Гордые, спесивые, уверенные в своей неприкосновенности. Они думают, что их древняя кровь – это щит. Ошибка. Кровь у всех одного цвета, когда перерезаешь горло.
Взгляд упал на стоящий на краю стола графин с водой. Чистой, прозрачной. В ней отражалось пламя свечи.
– Мы не можем тронуть его открыто. Это вызовет панику среди знати. Нам нужны их мечи и их деньги. Пока что.
Мысль закружилась, как водоворот. Нужно устранить угрозу, но оставить руки чистыми. Сделать так, чтобы смерть выглядела как трагедия, а не как казнь.
– У графа есть сын? Молодой, горячий?
– Да. Алессандро. Девятнадцать лет. Дуэлянт, бабник, задира.
– Прекрасно. Завтра вечером… пусть кто-то из наших людей, скажем, в таверне «Пьяный монах», громко усомнится в добродетели его матери. Или сестры. Пусть скажет, что жена графа делла Торре слишком любезна с конюхами.
– Это приведет к дуэли.
– Конечно. И наш человек должен позволить себя убить. Но перед смертью… он должен «признаться», что слышал это от… скажем, от племянника графа Сан-Бонифачо.
Глаза Джованни расширились. Он понял.
– Вы хотите стравить два самых могущественных клана города?
– Я хочу, чтобы они были заняты кровной местью друг другу, а не заговорами против меня. Пусть режут друг друга в подворотнях. Пусть делла Торре думает, что Сан-Бонифачо оскорбил его честь. Это свяжет их ненавистью крепче цепей. А я… я выступлю миротворцем. Я буду скорбеть вместе с ними, призывать к миру… и наблюдать, как они ослабляют друг друга. Разделяй и властвуй, Джованни. Древний принцип, но он никогда не ржавеет.
Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была тяжелой, насыщенной ядом. План был составлен. Паутина сплетена. Каждая нить вела к чьей-то смерти или позору. И в центре сидел Епископ, держащий ножницы.
Рука потянулась к восковой печати. Красный воск капнул на пергамент, похожий на сгусток свежей крови. Тяжелый перстень вдавился в мягкую массу, оставляя оттиск дракона, кусающего свой хвост. Уроборос. Вечность. Цикл насилия, который никогда не заканчивается.
– Отправляй птиц. Голубей, воронов, гонцов. К рассвету вся Италия должна начать чесаться от наших блох.
Джованни собрал свитки, поклонился и исчез в тени, словно растворился. Он умел быть незаметным. Идеальный инструмент.
Одиночество вернулось. Но теперь оно не было пустым. В голове гудели голоса будущих мертвецов. Графы, маркизы, наемники… Шахматные фигуры из кости и мяса. Забавно, как они цепляются за свои маленькие жизни, за свои титулы, за свои клочки земли. Они не понимают, что они уже мертвы. Просто ещё не упали.
Тело затекло от долгого сидения. Мышцы требовали движения, а разум – отдыха. Но не сна. Сон – это для смертных. Бессмертному нужно другое забвение.
Взгляд упал на книжный шкаф, где среди церковных фолиантов прятались томики запретной литературы. Овидий. «Искусство любви». Катулл. Стихи, полные страсти и грязи. Куда честнее, чем елейные псалмы.
Подошел к окну. Ночь над Вероной была густой, бархатной. Звезды висели низко, крупные, яркие, равнодушные. Они видели падение Трои. Видели, как горел Рим. Видели, как Аттила топтал эти земли. Теперь они смотрят на Виктора Крида.
Интересно, смеются ли они? Или им всё равно? Скорее всего, второе. Вселенной плевать на муравьиные возни на маленьком шарике грязи. И в этом есть своя, особая свобода. Если небесам плевать, значит, нет никаких правил, кроме тех, что мы придумываем сами. Нет греха. Нет добродетели. Есть только сила, воля и желание.
Желание. Оно проснулось внезапно, горячей волной в паху. Адреналин от составления планов убийств требовал выхода. Энергия смерти должна трансформироваться в энергию жизни. Таков закон равновесия. Таков закон зверя.
Нужно сменить обстановку. Хватит чернил. Хватит карт. Хватит запаха пыли. Душа требовала вина – настоящего, а не того пойла для толпы. И тела. Горячего, податливого, живого тела, в котором можно забыться, утонуть, растворить свою вековую усталость.
Рука дернула шнур звонка. Не для того, чтобы вызвать слуг для работы, а чтобы подготовить покои.
– Сжечь черновики, – приказ пустоте, зная, что «Тень» слышит. – И принесите мне «Фалернское». То самое, что мы нашли в подвалах Альбицци. Оно ждало сто лет. Пора его выпустить.
Дверь кабинета закрылась за спиной с тяжелым стуком, отсекая мир интриг. Коридор вел в личные покои. Там был другой мир. Мир шелка, бархата и порока. Мир, который Виктор создал для себя, как маленькую награду за то, что он тащит этот проклятый город на своем горбу.
Шаги стали быстрее. Предвкушение. Оно было острее, чем перед боем. В бою ты можешь умереть (ну, или испытать сильную боль), а там… там ты можешь на мгновение почувствовать себя живым. По-настоящему живым. Не памятником, не легендой, не монстром. А просто мужчиной.
Свечи в коридоре дрогнули от сквозняка. Тени на стенах сплелись в причудливом танце, напоминая тела любовников. Или борющихся зверей. Грань была тонка. И Виктор собирался перейти её с наслаждением.
Пора смыть с рук невидимую кровь и окунуть их во что-то более приятное. Италия подождет до утра. Хаос запущен, шестеренки крутятся. А сейчас время для Епископа снять маску и выпустить наружу Диониса.
Тяжелые дубовые двери, обитые изнутри войлоком и кожей, захлопнулись с мягким, глухим стуком, отсекая не только звуки внешнего мира, но и саму его суть. Там, за порогом, осталась грязь политики, вонь интриг, липкий страх подчиненных и фальшивый блеск величия. Здесь, в святая святых епископских покоев, царила иная атмосфера. Воздух здесь не дрожал от напряжения, он был густым, напоенным ароматами сандала, старого воска и пыли веков. Тишина обволакивала, как пуховое одеяло, глушила шаги, успокаивала пульс, все еще стучавший в висках ритмом военной тревоги.
Сбрасывание одежды превратилось в ритуал очищения. Жесткий, пропитанный потом кожаный дублет полетел в угол, туда, где уже валялись стоптанные сапоги. Лен рубахи, прилипший к спине, последовал за ними. Кожа с наслаждением вдохнула прохладу комнаты. Освобождение. Тело, испещренное шрамами – картой прошлых ошибок и побед, – распрямилось, хрустнув суставами. Каждый шрам помнил боль, но сейчас боль спала. Сейчас время неги.
Халат из тяжелого китайского шелка, цвета ночного неба, скользнул по плечам, лаская кожу прохладной тканью. Никаких завязок, никаких пуговиц. Свобода движений. Ткань струилась при ходьбе, создавая иллюзию крыльев. В этом было что-то декадентское, почти порочное – носить на себе состояние целой деревни, пока за стенами люди считают медяки на хлеб. Но совесть – это рудимент, атрофировавшийся еще пару столетий назад. Роскошь – не грех. Роскошь – это амортизатор, смягчающий удары вечности.
Взгляд привычно скользнул по стенам. Книжные шкафы, тянущиеся до самого потолка, были забиты фолиантами. Здесь не было церковных догматов или житий святых – этот мусор пылился в официальной библиотеке. Здесь жили настоящие боги. Платон, Сенека, Лукреций. Свитки, спасенные из горящей Александрии, кодексы, выкупленные у арабских торговцев за вес золота. Мудрость мертвецов, которые знали о жизни больше, чем все ныне живущие кардиналы вместе взятые.
Но сегодня не до философии стоиков. Сенека слишком сух, он учит терпеть, а терпеть сегодня не хотелось. Хотелось чувствовать.
Шаги, утопающие в мягком персидском ковре, направились к резному шкафчику в углу. Там, в темноте и прохладе, спало сокровище. Не золото, не камни. Что-то куда более ценное. Бутыль темного, почти черного стекла, покрытая слоем вековой пыли и паутины. Горлышко залито сургучом, настолько старым, что он потрескался, став похожим на засохшую кровь.
Пальцы бережно коснулись холодного стекла. Это вино было старше самой Вероны в ее нынешнем виде. Его лозы пили солнце на склонах Везувия еще до того, как вулкан решил похоронить Помпеи. Или, может быть, это был урожай с виноградников Бургундии времен Карла Великого? Этикетка давно истлела, осталась лишь память и интуиция.
Штопор – изящная стальная спираль с рукоятью из кости – вонзился в пробку с тихим скрипом. Пробка сопротивлялась. Она срослась со стеклом, не желая покидать свое убежище. Нужно действовать осторожно. Одно неверное движение – и крошки упадут внутрь, оскверняя нектар. Медленно, с хирургической точностью, рука поворачивала инструмент. Натяжение… Скрип… И, наконец, мягкий хлопок – звук освобожденной души.
Аромат вырвался наружу джинном из лампы. Он не распространялся, он взрывался. Комнату мгновенно наполнил запах вяленой вишни, кожи, трюфелей, влажной земли и чего-то неуловимого, что можно назвать только запахом Времени. Ноздри жадно втянули этот букет. Голова слегка закружилась еще до первого глотка.
Хрустальный кубок, тонкий, как лепесток розы, принял в себя густую, тягучую жидкость. Цвет был глубоким, гранатовым, с кирпичным отливом по краям – признак благородной старости. Вино не лилось, оно стекало, словно масло, оставляя на стенках бокала «ножки», медленно ползущие вниз.
Первый глоток. Не пить. Держать во рту. Позволить жидкости омыть язык, согреться теплом тела. Вкус ударил по рецепторам симфонией. Сначала терпкость, вяжущая рот, затем сладость переспелых фруктов, и наконец – долгое, сложное послевкусие с нотками дыма и пряностей. Это было не вино. Это была история, закупоренная в стекло. Люди, давившие этот виноград, давно превратились в прах, их империи пали, их боги забыты. А вино живо. Оно победило смерть.
Тело само опустилось в глубокое кресло у камина. Огня не было – лето, – но в очаге мерцали свечи, создавая уютный полумрак. Ноги вытянулись на пуфе. Блаженство.
Рука потянулась к столику, где лежала небольшая книга в потертом кожаном переплете. Никаких золотых тиснений, простая, рабочая книга. Катулл. Римский развратник и гений.
Страницы шуршали под пальцами. Латынь. Родной, грубый, честный язык, на котором можно отдавать приказы легионам и шептать непристойности любовнице. Взгляд зацепился за строки:
'Vivamus, mea Lesbia, atque amemus,
rumoresque senum severiorum
omnes unius aestimemus assis!'
«Будем жить, моя Лесбия, будем любить, а на ропот суровых стариков не дадим и медного гроша».
Ухмылка тронула губы. Как точно. Суровые старики в Риме сейчас строчат буллы и энциклики, проклиная «еретика» из Вероны. Они грозят адом, отлучением, вечными муками. А здесь, в кресле, с бокалом бесценного вина, их угрозы стоят меньше, чем тот самый медный грош. Жизнь – это то, что происходит сейчас. Жизнь – это вкус вина на губах и тепло шелка на коже. Всё остальное – пыль и суета.
«Soles occidere et redire possunt…»
«Солнца могут заходить и вновь вставать…»
Бессмертие. Катулл писал о краткости жизни, о том, что после заката наступает вечная ночь. Он ошибался. Или нет? Для Виктора ночь длилась веками, но солнца действительно вставали и заходили, меняя эпохи. Менялись мечи на арбалеты, туники на камзолы. Но суть оставалась прежней. Люди всё так же хотят любить и убивать.
Епископ Вероны, читающий эротические стихи язычника и пьющий вино, украденное у мертвецов. Какая ирония. Если бы паства увидела своего «святого» сейчас, их вера треснула бы, как гнилой орех. Или, наоборот, окрепла бы? Ведь людям нравятся боги, похожие на них самих – порочные, любящие удовольствия, сильные. Аскетов уважают, но не любят. Любят тех, кто умеет жить вкусно.
Глоток вина. Еще один. Тепло разливалось по жилам, расслабляя каждый мускул, смывая напряжение прошедшего дня. Бертольдо с его опилками, Эццелино с его армией, интриги Джованни – все это отошло на второй план, стало далеким, незначительным фоном. Как жужжание комара за окном.
Взгляд упал на перстень с печатью, лежащий на столике рядом с книгой. Золото тускло блестело в свете свечей. Символ власти. Тяжелый, неудобный предмет. Без него палец чувствовал себя легче. Власть – это наркотик, но иногда от нее нужно отдыхать. Нужно снимать корону, чтобы не натереть мозоли на мозгах.
Тихий стук в дверь прервал размышления. Не тот официальный, требовательный стук секретарей или стражи. Другой. Осторожный, мягкий, почти интимный. Условный сигнал.
Губы растянулись в улыбке – не той хищной, волчьей ухмылке, что пугала купцов на площади, а в ленивой, довольной улыбке сатира.
– Войдите, – голос прозвучал низко, бархатно, без командных ноток.
Дверь приоткрылась бесшумно. На пороге стояли три фигуры. Три тени в белых, легких одеждах. Послушницы. Или, вернее, те, кого Джованни отобрал для «особого служения». Официально они пришли для вечерней молитвы и чтения писания Епископу. Неофициально… о, неофициальная часть была куда интереснее.
Они были разными, как сорта вина.
Первая – Изабелла. Северянка. Высокая, бледная, с волосами цвета льна и глазами холодными, как горные озера. В ней была стать и скрытый огонь, который нужно было раздувать медленно, как угли в камине. Она держалась прямо, с достоинством, но румянец на щеках выдавал волнение.
