Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)
Глава 20
Полевой лагерь имперской армии не был похож на пестрый табор итальянских кондотьеров. Здесь царила геометрия. Ровные линии палаток, уходящие за горизонт, напоминали борозды на вспаханном поле. Дым от костров поднимался строго вертикально, словно боясь нарушить устав. Пахло не нечистотами и дешевым вином, а оружейным маслом, дубленой кожей, вареной капустой и конским потом. Запах войны. Настоящей, тяжелой, немецкой войны.
Ехать через строй приходилось медленно. Вороной жеребец, подарок Штарка, нервно прядал ушами, косясь на огромных псов, привязанных у шатров тевтонских рыцарей.
Взгляд скользил по лицам солдат. Суровые, обветренные физиономии. Голубые глаза, светлые бороды. Они смотрели на одинокого всадника в черной епископской мантии (сменил золото на дорожную практичность) без страха, но с мрачным любопытством. Для них священник – это либо паразит, либо предвестник беды.
Чуть дальше, в секторе сицилийцев, картина менялась. Смуглые лица, кривые сабли, гортанная арабская речь. Сарацины Фридриха. Личная гвардия Императора, плевавшая на отлучения Папы, потому что их пророк – Мухаммед, а их бог на земле – Фридрих.
Удивительный сплав. Крест и полумесяц, объединенные волей одного человека.
В центре лагеря возвышался не шатер, а целый передвижной дворец из пурпурной ткани. Штандарт с черным орлом на золотом поле лениво полоскался на ветру. Орел смотрел на две стороны сразу, символизируя власть над Западом и Востоком. Амбициозная птица. Жаль, что ей скоро подрежут крылья. Не мы. Время.
У входа в шатер путь преградили два гиганта в полных латах. На кирасах – имперский орел. В руках – двуручные мечи, способные разрубить лошадь пополам.
– Halt! – рявкнул один. – Wer ist da?
– Епископ Вероны, – ответ на чистом верхненемецком (память услужливо подкинула нужный диалект из архивов столетий). – К Его Величеству. По приглашению. Или по судьбе. Как ему больше нравится.
Стражники переглянулись. Епископ, говорящий как швабский крестьянин, но одетый как князь церкви, вызывал когнитивный диссонанс.
Полог шатра откинулся. На свет вышел не слуга, а высокий человек в восточном халате. Лицо смуглое, глаза умные, насмешливые. Магистр Пьеро делла Винья, канцлер и личный секретарь.
– Пропустите, – тихо сказал он. – Цезарь ждет «святого убийцу».
Спешиться. Бросить поводья одному из стражников (тот поймал их рефлекторно).
Войти внутрь.
Полумрак шатра был прохладным. Пол устлан коврами такой толщины, что ноги утопали по щиколотку. Здесь пахло не войной. Здесь пахло книгами, экзотическими специями и птичником.
Да, птичником.
Вдоль стен на жердях сидели соколы. Десятки птиц. Кречеты, сапсаны, балобаны. Они сидели в клобучках, поворачивая головы на звук шагов. Шорох перьев. Тихий клекот.
В центре, за низким столом, заваленным свитками и астролябиями, сидел он.
Фридрих II Гогенштауфен. Stupor Mundi. Изумление Мира. Антихрист во плоти, по версии Рима.
Он не выглядел как дьявол. Он выглядел как уставший интеллектуал, которого заставили носить корону. Лысеющий лоб, пронзительные зеленые глаза, короткая рыжеватая борода. Он был одет просто – в зеленую тунику, но на пальце горел изумруд размером с голубиное яйцо.
Он что-то писал, быстро водя пером по пергаменту. Рядом лежала наполовину съеденная куриная ножка и стоял кубок.
– Говорят, ты отрезал голову делла Торре и накормил ею свиней, – произнес он, не поднимая головы. Голос был тихим, но звучным. – Это правда?
Остановиться в трех шагах.
– Свиньи – животные разборчивые, Ваше Величество. Они не стали бы есть такое дерьмо. Голова на пике у ворот Сан-Зено. Можете проверить.
Фридрих поднял голову. В его глазах вспыхнул интерес.
– А Папа? Говорят, он уехал от тебя, сияя как начищенный таз. Ты продал ему душу?
– Я купил у него аренду на свою душу. С правом выкупа.
Император отложил перо. Откинулся на спинку кресла. Губы тронула улыбка – тонкая, змеиная.
– Садись, веронец. Или как тебя там… Крид? Странное имя. Звучит не по-итальянски.
– Имена – это ярлыки для налоговой переписи. Зовите меня Виктором.
Нужно было сесть. Не на подушки (неудобно с мечом), а на складной стул напротив.
Прямой зрительный контакт. Фридрих не любил, когда отводили глаза. Он искал страх. Но нашел лишь пустоту, отражающую его собственную усталость.
– Ты знаешь, кто я? – спросил Император.
– Вы – человек, который говорит на шести языках, пишет трактаты о птицах и ведет войну со всем миром, потому что мир слишком глуп, чтобы понять ваши идеи.
Фридрих хмыкнул.
– Лестно. Но не совсем точно. Я – человек, который пытается построить Римскую Империю заново, но мне мешают попы, которые торгуют благодатью как тухлой рыбой. И вот появляешься ты. Епископ, который не молится. Палач, который строит школы. Союзник Папы, который приходит в мой лагерь один. Кто ты? Шпион? Ассасин? Или новый мессия?
– Я инженер, Ваше Величество.
Это слово удивило его.
– Инженер? Душ?
– Систем. Я чиню то, что сломано. Италия сломана. Ломбардия – это гнойник. Я вскрыл его. Теперь нужно прижечь рану.
Потянуться к внутреннему карману. Стражники у входа напряглись, положив руки на эфесы. Фридрих даже не моргнул.
Достать не кинжал. Свиток.
Бросить его на стол, прямо поверх астролябии.
– Это мой дар Цезарю.
Фридрих развернул пергамент. Его брови поползли вверх.
Это были чертежи. Артиллерия. Схемы лафетов, формулы баллистики, состав пороха (улучшенный). То, чего еще не было в Европе.
– Что это? – он провел пальцем по линиям. – Огненные трубы? Я видел такие у сарацин, но они примитивны.
– Это будущее войны. Пушки, которые пробивают стены замков с тысячи шагов. Аркебузы, которые делают рыцаря в миланских латах равным крестьянину. Я дарю вам технологию.
– Зачем? – он поднял взгляд. Теперь в нем был холодный расчет. – Ты служишь Папе. Папа хочет моей смерти. Зачем ты вооружаешь врага своего сюзерена?
Усмешка.
– Папа – мой сюзерен по бумагам. Вы – мой союзник по разуму. Мне не нужно, чтобы вы уничтожили Папу. Мне нужно, чтобы вы напугали его до икоты.
Наклониться вперед.
– Идите на Милан, Ваше Величество. Милан – гордый город. Богатый. И наглый. Они закрыли ворота перед вашим носом. Они оскорбили вашего деда. Сожгите их.
– А Верона?
– А Верона откроет вам дороги. Мост через Адидже свободен. Мои склады полны провизии. Я дам вашим коням сено, а вашим людям – мясо и спирт. Проходите. Громите гвельфов. Но Верону не трогайте. Мы будем… нейтральны. Дружелюбно нейтральны.
Фридрих рассмеялся. Сухим, лающим смехом.
– Нейтральны! Ты предлагаешь мне коридор, чтобы я разбил твоих конкурентов, а сам будешь сидеть на стене и считать прибыль?
– Именно. И еще я буду платить налог. Транзитный.
Достать второй предмет. Флягу с «Северным Духом».
Поставить на стол.
– Попробуйте. Это прочищает мозги лучше, чем труды Аристотеля.
Фридрих с интересом посмотрел на флягу. Он был алхимиком-любителем. Он знал толк в дистиллятах.
Отвинтил крышку. Понюхал.
– Aqua Vitae? Чистый спирт?
– С добавками. Травы из Альп.
Император сделал глоток. Не морщась. Крепкий старик. Его лицо на мгновение порозовело.
– Gut, – выдохнул он. – Sehr gut. Жжет как греческий огонь.
Он откинулся назад, вертя флягу в руках.
– Ты опасен, веронец. Ты умнее Иннокентия. Тот – жадная свинья, а ты… ты волк в овечьей шкуре. Ты понимаешь, что я могу приказать схватить тебя прямо сейчас? Пытать, пока ты не расскажешь, откуда у тебя эти чертежи?
– Можете. Но тогда вы не получите проход через Альпы. И ваша армия застрянет под Мантуей в грязи, пока чума не выкосит половину солдат. А Папа тем временем соберет крестовый поход против вас.
Пауза.
– И еще. Я бессмертен, Ваше Величество. Пытать меня – пустая трата времени. Я ничего не скажу, просто буду регенерировать и смеяться. А вы будете стареть.
Фридрих замер. Он внимательно посмотрел в глаза. Ища безумие. Но увидел только ледяное спокойствие факта.
– Бессмертен… – прошептал он. – Как Агасфер?
– Вроде того. Только я не скитаюсь. Я строю.
Император молчал долго. Слышно было, как сокол в углу чистит перья.
Фридрих был мистиком и рационалистом одновременно. Он искал философский камень. Он проводил эксперименты над людьми, чтобы узнать язык Адама. Заявление о бессмертии его не напугало. Оно его заинтриговало.
– Докажи, – тихо сказал он. И выхватил кинжал из ножен на поясе.
Движение было молниеносным. Удар в левую кисть, лежащую на столе.
Лезвие пробило ладонь насквозь и вошло в дерево.
Боль была резкой, но знакомой. Старая подруга.
Даже не дернуться. Лицо осталось каменным.
Посмотреть на свою руку, пригвожденную к столу. Кровь, темная и густая, потекла по чертежам пушек.
– Хорошая сталь, – констатация факта. – Дамасская?
Фридрих смотрел, не отрываясь.
Медленно, демонстративно вытащить кинжал из дерева. Потом из плоти. С хрустом.
Положить окровавленное лезвие на стол.
Рана на ладони пульсировала. Края кожи начали стягиваться. Кровь остановилась. Через минуту остался лишь розовый шрам. Еще через минуту исчез и он.
Фридрих выдохнул. Он побледнел, но не от страха, а от потрясения. Научного потрясения.
– Чудо… – прошептал он. – Или дьявольщина.
– Биология. Просто очень быстрая биология.
Вытереть кровь с руки платком.
– Теперь мы можем вернуться к делам?
Император поднял кубок, налил себе еще вина, щедро плеснул туда «духа» из фляги. Выпил залпом.
– Ты получишь свой нейтралитет, Виктор. Я пойду на Милан. Я сожгу это гнездо торгашей. А ты… ты дашь мне порох. И провиант.
– И золото? – вопрос с подвохом.
– Нет. Золото оставь себе. Ты и так платишь Папе. Мне нужна сталь. И люди. Инженеры.
– Инженеров дам. Сталь тоже.
– И еще… – Фридрих посмотрел в глаза с какой-то странной тоской. – Скажи мне… бессмертный. Там, за гранью… что-нибудь есть?
Вопрос человека, который чувствует дыхание смерти. Фридриху оставалось жить полгода. Дизентерия в замке Фьорентино уже ждала его.
– Там темно, Ваше Величество. И тихо. Нет ни ада, ни рая. Только сон без сновидений. Поэтому стоит выпить еще вина здесь.
Фридрих кивнул. Печально.
– Значит, мы одни. Ты прав. Кесарю – кесарево, а Богу… Богу плевать.
Он протянул руку. Не для поцелуя. Для рукопожатия.
Сжать его ладонь. Крепкую, но уже начавшую слабеть от скрытой болезни.
– Благословляю вас на войну, Цезарь, – произнести это с иронией, но торжественно. – Идите и возьмите то, что принадлежит вам по праву сильного.
– А ты?
– А я буду смотреть, как горит мир. И жарить на этом огне свои каштаны.
Встать.
Разговор окончен. Сделка заключена. Два хищника поделили лес.
– Забери кинжал, – бросил Фридрих. – На память. Он попробовал твоей крови. Может, станет волшебным.
Взять оружие. Рукоять теплая, костяная. Хороший клинок.
– Спасибо.
Развернуться к выходу.
У самого полога обернуться. Фридрих снова склонился над пергаментом, но не писал. Он смотрел на сокола.
– Виктор! – окликнул он.
– Да?
– Если я умру… присмотри за моим сыном. Манфредом. Он хороший мальчик, но слишком романтичный для этого мира.
– Я присмотрю. Если он будет полезен.
– Справедливо.
Выйти из шатра на яркий свет дня.
Солнце слепило. Стражники расступились, глядя с уважением. Они видели, как он вошел и вышел живым от человека, который казнил послов за меньшую дерзость.
Пройти к лошади. Вскочить в седло.
Тело ныло после демонстрации регенерации. Энергия уходила на восстановление. Нужно поесть. И выпить.
Но дело сделано.
Империя пойдет на юг. Папа будет дрожать на севере. А Верона останется островом спокойствия в океане огня.
Проезжая мимо сарацин, заметить их взгляды. Они шептались. «Шайтан».
Пусть шепчутся. Шайтаны живут дольше, чем праведники.
Взгляд упал на руку, сжимающую поводья. Ни следа от раны.
Идеальная машина.
Иногда это даже пугает. Совсем немного.
Но потом вспоминаешь альтернативу – гнить в земле – и страх проходит.
Дорога назад в Верону была легкой. Ветер свистел в ушах.
В сумке лежала булла Папы. На поясе висел кинжал Императора.
В кармане – чешуя Дракона.
Три артефакта власти.
Собрать их все – и можно диктовать волю самой реальности.
Впереди ждала ночь. И гость. Тот, кто ходит в тенях.
Старец Горы.
Ну что ж. После Императора ассасин – это просто десерт.
Ночь в Вероне тяжелая, густая. Она давит на плечи бархатным прессом, пахнет остывающим камнем, речной тиной с Адидже и далеким, едва уловимым ароматом дыма. Окно в спальню было распахнуто настежь. Ветер шевелил тяжелые портьеры, создавая иллюзию движения в углах комнаты.
Иллюзии. Весь этот мир соткан из них.
Усталость после дня, полного лицемерия и триумфа, ощущалась как свинец в костях. Встреча с Папой – танец на льду. Встреча с Фридрихом – партия в шахматы на краю обрыва. Оба раза победа осталась за Вероной, но вкус победы был пресным.
Нужно было снять камзол. Пальцы расстегивали пуговицы медленно, лениво. Ткань, пропитанная дорожной пылью и запахом чужого страха, упала на пол бесформенной кучей. Остаться в одной сорочке, тонкой, льняной, которая холодила кожу.
Налить вина. На этот раз – не для дипломатии, а для себя. Густое, черное «Амароне», вяжущее язык.
Подойти к зеркалу.
Отражение смотрело усталым, циничным взглядом. На шее – ни следа от поцелуев Изабеллы (зажили). На ладони – ни следа от кинжала Императора (затянулась).
Идеальное тело. Тюрьма, из которой нет побега.
Свечи в канделябрах дрогнули. Пламя пригнулось, словно испугавшись чего-то невидимого.
В комнате кто-то был.
Слух не уловил ни звука. Ни скрипа половицы, ни шелеста одежды, ни даже дыхания. Но кожа – этот древний радар, отточенный тысячелетиями выживания в джунглях, пустынях и дворцах – почувствовала присутствие. Чужой взгляд. Холодный, оценивающий, лишенный эмоций.
Запах. Едва уловимый. Не европейский.
Смесь сандала, гашиша и старой крови, въевшейся в кожу.
Восток.
Не оборачиваться. Продолжать смотреть в зеркало, но фокус внимания сместился. Теперь отражение служило не для самолюбования, а для наблюдения за тем, что происходит за спиной.
Там, в самом темном углу, где тени сплетались в клубок, этот клубок стал плотнее. Отделился от стены.
Фигура. Невысокая, закутанная в серое, почти сливающееся с камнем. Лица не видно. Только глаза – узкие щели, в которых отражался блеск свечей.
– Ты пришел тихо, – произнести это спокойно, не повышая голоса, делая глоток вина. – Как кошка, которая хочет украсть сливки. Или как смерть, которая думает, что она здесь хозяйка.
Фигура не шелохнулась.
– Смерть не бывает гостьей, Виктор Крид. Она всегда дома.
Голос был сухим, шуршащим, как песок в пустыне. Акцент – сирийский, гортанный.
Медленно развернуться.
Гость стоял в пяти шагах. В его руках не было оружия. Пока. Но само его положение – расслабленное, текучее – говорило о том, что он сам и есть оружие.
– Рашид ад-Дин Синан мертв уже полвека, – констатация факта. – Кто ты? Его тень? Или новый Старец, спустившийся с Горы, чтобы посмотреть на западных варваров?
Человек в сером сделал шаг вперед. Свет упал на его руки. Старые, жилистые, покрытые вязью татуировок.
– Имена не важны. Важна цель. Я слышал о человеке, который называет себя бессмертным. О человеке, который меняет королей как перчатки. Мои братья в Аламуте обеспокоены.
– Чем? Тем, что я отбираю у них хлеб?
– Тем, что ты нарушаешь равновесие. Ты слишком громок. Истинная власть любит тишину.
Усмешка.
– Тишину любят мертвые. Я люблю музыку. Грохот пушек, звон монет, крики толпы. Это симфония жизни, старик.
Поставить кубок на стол. Демонстративно убрать руки от пояса, где висел кинжал Императора. Открыться.
– Зачем ты здесь? Убить меня? У тебя есть заказ? Венеция? Рим?
– Заказа нет. Пока. Есть любопытство. Говорят, тебя нельзя убить. Я пришел проверить, правда ли это. Или это просто фокус с зеркалами и подставными двойниками.
Старец двигался быстро. Нечеловечески быстро.
В одно мгновение он был в пяти шагах, в следующее – уже рядом. В его руке, возникшей из рукава словно змея, сверкнул крис – изогнутый кинжал с волнистым лезвием.
Не защищаться. Не уклоняться.
Смотреть ему в глаза.
Позволить этому случиться.
Удар был профессиональным. Не в сердце (там могут быть кольчуга или ребра). По горлу.
Лезвие рассекло кожу, мышцы, трахею и артерии одним плавным, хирургически точным движением. От уха до уха.
Горячая волна хлестнула на грудь, заливая сорочку.
Звук – влажный, булькающий хрип. Воздух выходил не через рот, а через новый, улыбающийся рот на шее.
Ноги подкосились? Нет. Воля удержала тело вертикально.
Старец отскочил назад, ожидая падения. Ожидая агонии. Ожидая страха в глазах жертвы.
В его глазах читалось удовлетворение. Дело сделано. Легенда оказалась пустышкой. Просто еще один наглый европеец, захлебнувшийся собственной кровью.
Стоять.
Чувствовать, как жизнь вытекает толчками. Сердце паникует, пытаясь качать пустоту. Мозг начинает испытывать кислородное голодание. Темнота подступает к краям зрения.
Но это не конец. Это перезагрузка.
Поднять руку. Медленно. Пальцы окрашены в алый.
Коснуться раны.
Боль была адской. Острой, как ожог. Но за ней пришел зуд. Знакомый, сводящий с ума зуд регенерации.
Клетки, помнящие свою задачу миллионы лет, начали бешеную работу. Кровь свернулась, превращаясь в черную корку. Мышцы дернулись, стягиваясь, как живые черви. Сосуды срастались.
Смотреть на Старца.
Его глаза расширились. Удовлетворение сменилось непониманием. Потом – ужасом. Он видел многое. Он убивал сотни раз. Но он никогда не видел, чтобы мертвец стоял и смотрел на него с скучающим выражением лица.
Он попятился. Кинжал в его руке дрогнул.
Попытаться сказать. Голос сначала был лишь бульканьем.
– Кххх… Гхх…
Связки срослись.
– … плохой угол, – голос был хриплым, низким, словно скрежет камней. – Ты задел голосовые связки. Нужно было резать глубже. До позвоночника. Чтобы голову отделить. Хотя… и это бы не помогло. Просто заняло бы больше времени.
Взять салфетку со стола. Вытереть кровь с подбородка. Сорочку уже не спасти. Жаль. Хороший лен.
Рана на шее закрылась. Осталась лишь тонкая розовая полоска, которая бледнела на глазах.
– Аллах… – прошептал ассасин. Он выронил кинжал. Звон стали об пол прозвучал как капитуляция здравого смысла. – Ты… джинн? Ифрит?
– Я хуже. Я бюрократ, которого нельзя уволить.
Шагнуть к нему. Старец не бежал. Он был парализован крушением своей картины мира. В его мире смерть была абсолютом. Финальной точкой. Если смерть не работает, значит, все, во что он верил – ложь.
– Ты пришел из Аламута, – говорить тихо, подходя вплотную. – Из Орлиного Гнезда. Ты веришь, что твой сад с гуриями и гашишем – это рай. Что убивая неверных, ты попадаешь туда.
Взять его за подбородок. Жестко. Заставить смотреть в глаза.
– Нет никакого сада, старик. Есть только химия мозга. Твой Хасан ибн Саббах был великим обманщиком. Он накачивал вас наркотиками и показывал красивых девок. А я… я показываю тебе реальность.
Отпустить его.
Подойти к столу. Налить вина во второй кубок.
– Выпей. Руки дрожат.
Ассасин стоял неподвижно. Он смотрел на шею Виктора, где уже не было даже шрама.
– Что ты такое? – спросил он снова. Теперь в его голосе был не страх, а благоговение. Религиозный трепет. Он искал божество, и, кажется, нашел его. Страшное, кровавое, но реальное.
– Я – будущее. Я – прогресс. Я – то, что придет на смену вашим сказкам.
Вернуться в кресло. Сесть. Теперь, в окровавленной сорочке, с бокалом вина, поза была царственной.
– Подними кинжал.
Старец подчинился. Движения его были механическими.
– А теперь слушай. Твой Орден умирает. Монголы идут с Востока. Хулагу-хан уже седлает коней. Через пять лет, может, через шесть, они сметут Аламут. Они разрушат ваши замки, сожгут ваши библиотеки и перебьют вас как котят. Твои кинжалы бессильны против орды.
Ассасин вздрогнул. Он знал про монголов. Слухи доходили. Тень с Востока уже накрывала Персию.
– Откуда ты знаешь?
– Я видел их. Я знаю, как падают империи. Но я могу дать тебе шанс. Не спасти стены, но спасти суть.
Наклониться вперед.
– Мне не нужны фанатики, которые прыгают со скалы по приказу. Мне нужны профессионалы.
– Что ты предлагаешь?
– Службу. Не за рай в небесах, а за власть на земле. Вы станете моими глазами и ушами. Моей тенью. Вы будете убирать тех, кого я не могу казнить публично. Тихо. Без следов.
– Мы не наемники. Мы служим Истине.
– Какая к черту Истина? – рявкнуть, ударив ладонью по столу. – Истина в том, что ты только что перерезал мне глотку, а я пью вино! Истина в том, что мир меняется.
Встать. Подойти к секретеру. Открыть ящик.
Достать небольшой флакон. Стекло толстое, мутное.
– Твои люди используют аконит и змеиный яд. Это прошлый век. Жертва мучается, кричит, выдает себя.
Бросить флакон ассасину. Тот поймал его на лету.
– Цианид. Дистиллят из косточек горького миндаля, доведенный до совершенства. Одна капля в вино. Смерть мгновенная. Похоже на удар сердца. Никакой пены, никаких судорог. Чистая работа.
Глаза старика загорелись. Профессиональный интерес пробился сквозь шок.
– А еще… – достать чертеж. – Арбалеты с оптикой. Линзы, которые позволяют видеть цель за триста шагов. Бомбы, которые взрываются от касания.
– Ты дашь нам это? – спросил Старец.
– Я дам вам знания. Я дам вам убежище. Здесь, в Альпах, есть места, куда не доберутся монголы. Я построю вам новый Аламут. Но взамен…
Подойти к нему вплотную. Нависнуть.
– Взамен Орден принадлежит мне. Вы больше не слушаете голоса в голове. Вы слушаете меня. Я – ваш Имам. Я – ваш Пророк. Я – ваш Рай и ваш Ад.
Старец молчал минуту. В его голове рушились вековые устои и строились новые.
Посмотрел на флакон в руке. Потом на шею Виктора. Потом на кинжал.
И понял. Перед ним сила, с которой нельзя спорить. Сила, которая переживет всё. Служить ей – значит причаститься к вечности.
Медленно, торжественно Старец опустился на одно колено.
Положил крис на пол перед ногами Виктора.
Склонил голову, обнажая шею.
– Хашашины служат тому, кто держит ключи от жизни и смерти, – произнес он тихо. – Приказывай, Владыка.
Усмешка.
Победа.
Не грубая, как с Фридрихом. Не купленная, как с Папой.
Мистическая. Абсолютная.
Теперь у Вероны есть не только армия и инквизиция. У неё есть длинные руки, способные дотянуться до любой глотки в мире.
– Встань, – голос спокойный. – Имя тебе – Тень. Первое задание. В Венеции есть Совет Десяти. Слишком много болтунов. Мне нужно, чтобы трое из них… заболели. Скоропостижно.
– Имена?
– Штарк передаст список. И забери это, – кивок на окровавленную сорочку, которую нужно было снять и бросить ему. – Сожги. И никому не говори, что видел мою кровь. Для всех остальных я – человек. Просто очень удачливый.
– Как прикажешь.
Старец поднялся. Он спрятал флакон и кинжал в складках одежды. Поклонился – глубоко, почтительно. И отступил назад, в тень.
Через секунду его не стало. Словно растворился в воздухе. Только портьера слегка качнулась.
Мастера. Настоящие мастера.
Остаться одному. Голым по пояс. Грудь в засохшей крови.
Подойти к кувшину с водой. Смыть красные разводы. Вода стала розовой в тазу.
Смотреть на свое тело.
Оно – инструмент. Оно – доказательство. Оно – ловушка.
Сегодня оно сработало как аргумент в теологическом споре.
Ассасины куплены. Не золотом. Чудом.
Самым дешевым чудом в арсенале бессмертного – просто не сдохнуть вовремя.
Налить еще вина.
Выйти на балкон.
Ночь была тихой. Звезды смотрели равнодушно.
Где-то там, в темноте, уже бежали гонцы с новыми приказами. Где-то там, на востоке, Тень скользила к Венеции, сжимая в руке флакон с цианидом.
Всё идет по плану.
Италия ложится под ноги, как покорная шлюха.
Но почему же так тоскливо?
Почему каждый новый триумф лишь увеличивает пустоту внутри?
Взгляд на север. На горы.
Дракон.
Может, он поймет?
Может, беседа с существом, которое помнит мир до людей, разгонит эту черную меланхолию?
Ассасины, императоры, папы… все это пыль.
Нужно что-то большее.
Нужно напиться. По-настоящему. До галлюцинаций. До того момента, когда память начнет показывать не только войны, но и лица тех, кого любил.
Вернуться в комнату.
Достать из тайника за панелью особую бутыль. Не «Слезу Одина».
Настойку на полыни, белладонне и еще паре трав, названия которых забыты людьми.
«Зеленая Фея» древности.
Откупорить. Запах горький, ядовитый.
Сегодня я буду пить с призраками.
А завтра… завтра мы пойдем будить дракона.
Винтовая лестница на вершину самой высокой башни Палаццо делла Раджоне казалась бесконечной спиралью, уходящей не в небо, а прямиком в глотку безумия. Триста ступеней стертого камня. Каждый шаг отдавался в коленях глухой вибрацией, но это была приятная усталость. Она напоминала, что тело, несмотря на все свои аномалии, остается материальным.
Тяжелая дверь, обитая ржавым железом, поддалась с натужным стоном петель. Удар ветра в лицо был подобен пощечине. Холодный, пронзительный ночной воздух, пахнущий не городскими помоями, а озоном и близкой грозой.
Здесь, на высоте птичьего полета, Верона внизу казалась просто горстью тлеющих углей. Редкие факелы, отсветы в окнах – жалкие попытки людей отогнать тьму. Тьма всегда побеждает. Она терпеливее.
Подойти к зубчатому краю парапета. Камень был ледяным, шершавым, покрытым мхом.
В руке зажата пузатая бутыль из толстого, мутного стекла. Никаких этикеток. Никаких акцизных марок. Только выцарапанный на стекле череп.
Внутри плескалась не «Слеза Одина». Это пойло было для солдат и кардиналов. Внутри была «Зеленая Вдова». Личный эксперимент. Спирт тройной перегонки, настоянный на альпийской полыни, белладонне, спорынье и грибах, которые северные шаманы ели перед тем, как идти резать врагов голыми руками.
Смертельная доза для любого человека. Для бессмертного – билет в первый ряд театра теней.
Зубы выдернули пробку.
Резкий, травянистый запах ударил в ноздри, заставляя глаза слезиться. Запах горечи, яда и запретных знаний.
Никаких кубков. Посредники здесь не нужны.
Горлышко прижалось к губам.
Глоток.
Жидкость не потекла – она прожгла путь внутрь. Словно глоток расплавленного свинца. Горло спазмировало, желудок сжался в тугой узел, пытаясь исторгнуть отраву, но воля подавила рефлекс.
Внутри взорвалась сверхновая.
Жар мгновенно разошелся по венам, достигая кончиков пальцев и корней волос. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, потом забилось с бешенной скоростью – тук-тук-тук-тук – пытаясь прокачать отравленную кровь и очистить систему.
Поздно. Химия уже ударила в мозг.
Мир дрогнул.
Звездное небо над головой перестало быть плоским куполом. Оно обрело глубину. Звезды начали вращаться, оставляя за собой светящиеся шлейфы, сплетаясь в сложные геометрические узоры. Мандалы света. Паутина мироздания.
Звуки города внизу исчезли. Остался только гул ветра, который вдруг заговорил тысячей голосов. Шепот, крики, стоны, смех.
– Виктор… – шелестело справа.
– Убийца… – шипело слева.
– Спаси… – молило прямо перед лицом.
Второй глоток. Больше. Глубже.
Ноги ослабли. Пришлось сползти по стене вниз, сесть прямо на холодные плиты, привалившись спиной к зубцу.
Камень под спиной стал мягким, податливым, словно плоть.
Реальность треснула, как переспелый арбуз, и из трещины потекли воспоминания. Не те, прилизанные, что хранятся на поверхности памяти. А те, что лежат на дне, покрытые илом забвения.
…Запах гари. Не веронской. Другой. Сладковатый запах горящего кедра и человеческого жира.
Лето. Жаркое, удушливое лето Анатолии.
Стены Трои. Не легендарные, белые, а черные от копоти, пробитые таранами.
В руке – бронзовый ксифос, зазубренный, скользкий от крови. Рука дрожит от перенапряжения.
Вокруг крики. Женский визг, от которого стынет кровь.
Она бежит навстречу. Не Елена…
Андромаха? Нет. Имя стерлось. Остались только глаза. Огромные, черные, полные животного ужаса. Она прижимает к груди сверток. Ребенка.
– Помоги! – кричит она на диалекте, который мертв уже две тысячи лет.
Рывок к ней. Попытка закрыть собой.
Свист.
Греческая стрела с черным оперением входит ей в шею. Влажный, чавкающий звук удара металла о плоть.
Кровь брызжет фонтаном. Горячая, соленая. Она заливает лицо, слепит глаза.
Она падает. Сверток выпадает из рук.
Младенец не плачет. Он уже мертв.
А ты стоишь. Бессмертный воин. И ничего не можешь сделать. Просто смотришь, как жизнь уходит из её глаз, сменяясь стеклянной пустотой.
Горечь. На языке вкус пепла и меди.
– АААААА!!! – крик вырвался из горла, разрывая ночную тишину Вероны.
Это был не крик боли. Это был рев зверя, попавшего в капкан времени.
Рука судорожно сжала бутыль.
Третий глоток. До дна.
Пусть горит. Пусть сгорит всё к чертям.
Видение сменилось.
Песок. Желтый, горячий песок арены Флавиев.
Рим.
Солнце палит нещадно. Толпа ревет: «Habet! Hoc habet!» (Попал! Так ему!).
Напротив стоит друг. Нумидиец. Огромный, черный как ночь, с доброй улыбкой, которой он делился вчера за ужином.
У него перебиты ноги. Он стоит на коленях, опираясь на трезубец. Из раны на боку хлещет кровь.
Император на трибуне опускает палец вниз. Лениво. Скучающе. Ему жарко, он хочет вина.
Нумидиец смотрит в глаза. Он не просит пощады. Он просит конца.
– Сделай это, брат, – шепчут его разбитые губы. – Освободи меня.
Короткий меч гладиус входит в основание шеи. Быстро. Милосердно.
Тяжесть его тела наваливается на плечи. Последний выдох в ухо.
И снова ты жив. А он – кусок мяса, который сейчас утащат крючьями.
Почему? Почему я? Почему я должен это помнить⁈
Бутыль полетела в темноту. Звон разбитого стекла где-то внизу прозвучал как похоронный колокол.
Встать. Шатаясь, держась за стену.
Голова кружилась. Перед глазами плыли цветные круги. «Зеленая Вдова» делала свое дело. Барьеры рухнули. Цинизм, эта броня, которую Виктор носил веками, растворился в алкоголе.
Осталась только голая, кровоточащая душа.
Подойти к краю. Ветер рвал рубаху на груди.
Взглянуть на звезды.
Они смотрели вниз. Миллионы холодных, равнодушных глаз.
– Что вы смотрите⁈ – прохрипеть в небо. – Вам весело⁈ Это для вас шоу⁈
Звезды молчали. Они видели рождение и смерть галактик. Им плевать на пьяного епископа на крыше.
В груди поднялась волна. Не тошнота. Песня.
Старая. Забытая.
Голос зазвучал сам собой. Сначала тихо, потом громче, переходя в баритональный рев.
Язык грубый, лающий. Язык варваров севера, которые верили, что мир – это труп великана.
«Varo vindr, varo ulfr…»
(Был ветер, был волк…)
«Dauðr er dromr, lif er logn…»
(Смерть – это сон, жизнь – это ложь…)
Мелодия была простой, заунывной. В ней слышался вой вьюги, стук земли о крышку гроба, треск погребального костра.
Это была баллада о герое, который искал свою возлюбленную в Хельхейме, но нашел только тень. И когда он попытался обнять её, она рассыпалась снегом.
Слезы?
Провести ладонью по щеке. Влага.
Да, слезы. Горячие, злые слезы.
Они текли не из-за жалости к себе. Они текли от бессилия.
