Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава 17

Малый приемный зал тонул в полумраке. Свечи в золотых канделябрах горели ровно, не смея трещать в присутствии столь высоких особ, но их света едва хватало, чтобы разогнать густые тени по углам. Тени здесь были старыми, впитавшимися в гобелены и дубовые панели за сотни лет. Они видели заговоры, слышали шепот убийц и впитывали стоны отравленных. Идеальное место для душевной беседы двух хищников.

Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком, отрезая шум замка. Шаги по персидскому ковру были бесшумными. Взгляд сразу выхватил фигуру, сидящую у камина.

Кардинал Ринальдо дель Монте. Человек, чей шепот в Ватикане порой звучал громче, чем крик императора Фридриха. Он сидел в глубоком кресле, вытянув ноги к огню, и нервно крутил в пухлых пальцах наперсный крест с огромным сапфиром. Его пурпурная мантия казалась пятном свежей крови на фоне темной обивки мебели. Лицо – одутловатое, с печатью порока и гастрономических излишеств – сейчас выражало смесь скуки и скрытой тревоги.

– Ваше Преосвященство, – голос Ринальдо был мягким, обволакивающим, как протухший мед. Он не встал. Конечно, не встал. Легат Папы не кланяется самопровозглашенным епископам, даже если те платят золотом. – Я жду уже битый час. Верона нынче неспокойна. Трупы на улицах, трупы на пирах… Говорят, даже воздух здесь стал ядовитым.

Нужно было пройти к столу, игнорируя колкость. Игнорируя самодовольство этого жирного паука.

На столе уже стоял поднос. Серебряный графин, запотевший от холода (лед из альпийских ледников доставляли исправно), и два кубка. Рядом – небольшая шкатулка из черного дерева. И стопка бумаг.

Долговых расписок.

– Воздух Вероны очищается, кардинал, – ответ прозвучал спокойно, пока пальцы разливали прозрачную, как слеза, жидкость по кубкам. Запах спирта, облагороженный можжевельником, тут же ударил в нос, перебивая тяжелый аромат кардинальских духов (мускус и амбра, слишком много амбры). – А грязь… грязь иногда приходится смывать кровью. Такова воля Господа.

Ринальдо фыркнул, наконец соизволив повернуть голову.

– Воля Господа? Или воля Виктора Крида? Святой Престол обеспокоен, монсеньор. До Рима доходят слухи. Граф Сан-Бонифачо мертв. Делла Торре в цепях. Клан Альбицци вырезан под корень. Вы ведете себя не как пастырь, а как… мясник.

Мясник. Хорошее слово. Честное.

Нужно было взять оба кубка и подойти к креслу.

– Мясник кормит людей, кардинал. Пастырь лишь стрижет их.

Протянуть кубок.

– Выпейте. С дороги. Это укрепит дух и разгонит дурные мысли.

Ринальдо с подозрением покосился на прозрачную жидкость.

– Что это? Вода? Я предпочитаю фалернское.

– Это не вода. И не вино. Это «Spiritus Vini». Дух вина. Эссенция жизни. Новое лекарство, которое мои алхимики создали для борьбы с чумой и хандрой.

Кардинал принюхался. Его нос сморщился.

– Пахнет… резко. Как в лазарете.

– Вкус рая часто прячется за горечью, – легкая улыбка. – До дна, Ринальдо. За здоровье Его Святейшества Иннокентия IV. Вы же не откажетесь выпить за Папу?

Удар ниже пояса. Отказаться нельзя.

Ринальдо вздохнул, закатил глаза и, зажмурившись, опрокинул содержимое кубка в рот.

Реакция была предсказуемой и великолепной.

Глаза кардинала распахнулись, налились слезами. Он хватанул ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Лицо побагровело. Рука судорожно вцепилась в подлокотник.

– Кха!.. Кххх… – из горла вырвался сип. – Яд!.. Ты… ты отравил меня⁈

Стоять спокойно, наблюдая, как огонь растекается по венам священнослужителя.

– Дышите, кардинал. Выдохните. Это не яд. Это чистая энергия.

Секунда. Другая. Жжение в горле сменилось теплом в желудке, а затем – волной расслабления, ударившей в голову. Боль, страх, напряжение дороги – всё это растворилось в химическом блаженстве.

Ринальдо моргнул. Слезы высохли. На лице появилась глуповатая, блаженная улыбка.

– О… – выдохнул он. – О, Мадонна…

– Как ощущения?

– Горячо… – он посмотрел на пустой кубок с благоговением. – Как будто… как будто ангел поцеловал меня в душу. Но очень страстный ангел.

– Пятьдесят градусов чистоты. Никакой сивухи. Голова утром будет свежей, как у младенца.

Нужно было сесть в кресло напротив, поставив свой кубок на столик. Разговор пойдет легче. Спирт – лучший дипломат. Он стирает границы, снимает маски и делает жадных людей сговорчивыми.

– Теперь, когда мы укрепили дух, поговорим о делах земных, – тон сменился на деловой. – Вы сказали, Рим обеспокоен. Чем именно? Тем, что я устранил двух главных смутьянов, которые годами не платили десятину? Или тем, что я навел порядок в городе, который был язвой на теле Ломбардии?

Ринальдо уже тянулся к графину, чтобы налить еще. Рука его больше не дрожала.

– Рим обеспокоен… методами, – он сделал еще глоток, уже осторожнее, смакуя. – Эццелино да Романо в бешенстве. Он пишет письма Императору. Он утверждает, что вы используете колдовство. «Огненные громы», горящая земля… Это пугает добрых христиан. Папа не может поддерживать того, кого обвиняют в чернокнижии. Если, конечно… – он сделал многозначительную паузу, потирая пальцами, словно пересчитывая монеты, – … если нет веских доказательств обратного.

Доказательства. Конечно. В Риме доказательства всегда имеют круглую форму и чеканятся из золота.

Но просто купить его – это скучно. И ненадежно. Купленного перекупят. Нужно сломать.

– Колдовство? – бровь изогнулась в ироничном изумлении. – Это наука, кардинал. Порох. Китайская забава, которую мы довели до ума. Бог дал нам разум, чтобы мы создавали оружие против врагов веры. Разве не так?

Встать. Подойти к столу. Взять стопку бумаг.

– Кстати, о врагах веры. И о долгах. Разбирая архивы покойного Альбицци – упокой Господь его жадную душу – я наткнулся на любопытные документы.

Шуршание пергамента в тишине прозвучало как шипение змеи.

Ринальдо напрягся. Блаженная улыбка сползла с его лица, сменившись настороженностью.

– Документы? Какое это имеет отношение к…

– Самое прямое. Вот, например, вексель на три тысячи дукатов, выписанный неким… – взгляд пробежал по строкам, – … кардиналом Р. в пользу венецианского дома «Золотой Лев». Срок уплаты истек три месяца назад.

Глаза Ринальдо сузились.

– Это подделка. Клевета.

– А вот расписка о покрытии карточного долга в игорном доме Генуи. Еще две тысячи. И, что самое печальное… – выдержать паузу. Долгую, мучительную паузу, глядя прямо в глаза легату. – … письма от настоятеля монастыря Святого Себастьяна. О пожертвовании на «воспитание» юных послушников. Весьма щедрые пожертвования, кардинал. И весьма… специфические благодарности от настоятеля за вашего протеже, мальчика с голосом ангела, которого вы так часто навещали в келье.

Лицо Ринальдо посерело. Пурпур мантии теперь лишь подчеркивал мертвенную бледность кожи. Он знал эти письма. Он думал, что они уничтожены.

– Откуда… – прохрипел он. – Альбицци был ростовщиком, а не шантажистом.

– Альбицци был крысой, которая собирала мусор про всех. А я – кот, который эту крысу сожрал. И теперь всё, что было в её брюхе, принадлежит мне.

Бросить бумаги на колени кардиналу. Небрежно. Как подачку.

– Если эти бумаги попадут в руки Папе… Или, что хуже, врагам Папы в коллегии кардиналов… Боюсь, ваша карьера закончится не в Риме, а в сыром подвале замка Святого Ангела. Или на костре. Содомия и растрата церковных средств – дурное сочетание.

В комнате повисла тишина. Слышно было только потрескивание дров в камине и тяжелое, сиплое дыхание Ринальдо. Он смотрел на бумаги, как на приговор.

Он был сломлен. Раздавлен.

Теперь можно было предложить спасение.

Вернуться к столу. Открыть черную шкатулку. Золотой блеск сверкнул внутри, манящий и теплый.

– Но зачем нам скандалы? – голос стал мягким, почти дружеским. – Церковь и так переживает не лучшие времена. Ереси, войны… Нам нужно единство.

Взять векселя с колен кардинала. Медленно, демонстративно разорвать их пополам. Потом еще раз. И бросить обрывки в камин.

Пламя жадно лизнуло пергамент, пожирая долги и грехи кардинала.

Ринальдо смотрел на огонь широко раскрытыми глазами. Он не верил своему счастью.

– Вы… вы сожгли их?

– Я сжигаю прошлое, Ринальдо. Чтобы построить будущее.

Поставить шкатулку на столик рядом с кубком кардинала. Крышка осталась открытой. Внутри лежали не векселя, а полновесные золотые дукаты. Десять тысяч. Целое состояние.

– Это – скромный дар от Веронской епархии на нужды Святого Престола. Лично в руки Его Святейшеству… ну, или тем, кто распоряжается его казной, – намек был прозрачен. Половина этой суммы осядет в карманах Ринальдо. – А взамен мне нужна лишь малость.

Кардинал, все еще не сводя глаз с золота, сглотнул. Рука его потянулась к кубку со спиртом. На этот раз он выпил залпом, не морщась.

– Чего вы хотите, Крид? – голос стал тверже. Он понял правила игры. Он продан, но спасен.

– Первое: булла. Официальная. Подтверждающая мои полномочия как наместника Папы в Вероне и Виченце. С правом вершить суд над еретиками и изменниками без согласования с местными капитулами. Я хочу иметь право казнить любого, кто встанет на пути… веры.

– Это… это почти инквизиторские полномочия, – пробормотал Ринальдо. – Это сложно.

– Второе, – проигнорировав возражение, продолжить. – Монополия. Я хочу, чтобы Церковь объявила этот напиток, – кивок на графин, – «Божественным эликсиром». Чтобы его продавали в каждом монастыре Европы. Производство – только в Вероне. Прибыль делим: сорок процентов Риму, шестьдесят – мне.

Глаза Ринальдо загорелись. Алчность боролась со страхом и побеждала.

– Сорок процентов? С продаж по всей Империи и Франции?

– Подумайте о цифрах, кардинал. Каждая таверна, каждый постоялый двор, каждый лекарь будет покупать это. Это река золота, которая никогда не пересохнет. И вы будете тем, кто открыл этот источник для Церкви.

Ринальдо откинулся в кресле. Он уже прикидывал, сколько дворцов он сможет построить. Страх перед шантажом ушел, уступив место деловому азарту. Виктор Крид оказался не просто опасным маньяком. Он был гениальным дельцом. С таким можно иметь дело.

– Буллу я подготовлю к утру, – произнес он, и голос его обрел прежнюю вальяжность. – Печать у меня с собой. Формулировки будут… обтекаемыми, но достаточными для ваших целей. «Защитник Веры и Меч Церкви в Ломбардии» – звучит неплохо?

– Звучит как музыка, – легкий наклон головы.

– А насчет эликсира… Нужно придумать легенду. Скажем, рецепт был явлен вам во сне ангелом? Или найден в древних свитках первых христиан?

– Ангелом, – усмешка. – Ангелом с огненным мечом, который велел выжигать скверну. Это продается лучше.

Ринальдо рассмеялся. Теперь это был смех сообщника. Он потянулся к шкатулке и захлопнул крышку. Щелчок замка прозвучал как печать на договоре с дьяволом.

– Вы опасный человек, Виктор. Я буду молиться за вас. Или против вас. В зависимости от регулярности поставок золота.

– Молитвы праведника имеют большую силу, – парировать с сарказмом. – А поставки будут регулярными. Пока регулярна ваша поддержка.

Кардинал с трудом поднялся, прижимая шкатулку к груди как младенца. Ноги его слегка заплетались – «Слеза Одина» действовала безотказно.

– Славный напиток… – пробормотал он, покачиваясь. – Нужно взять бочонок с собой в Рим. Папе… нужно лечить суставы.

– Ганс проводит вас в гостевые покои. И распорядится насчет бочонка.

Когда дверь за пурпурной мантией закрылась, в комнате снова стало тихо.

Остаться одному. Вдохнуть воздух, который теперь пах не только воском, но и победой.

Подойти к камину. Обрывки векселей уже превратились в серый пепел.

Странное чувство. Десять тысяч дукатов за подпись на пергаменте. И еще столько же – за молчание о том, что все и так знают. Мир управляется не законами и не заповедями. Он управляется маленькими грязными тайнами и большими деньгами.

Взять свой кубок. Жидкость в нем все еще была прозрачной.

Взгляд упал на карту Италии, висящую над столом. Верона была лишь точкой. Но теперь эта точка пульсировала, распространяя свои щупальца. Рим – под контролем. Венеция – следующая.

Сделать глоток. Спирт уже не обжигал. Он стал привычным, как кровь.

Чувство брезгливости, которое всегда возникало после общения со «святыми отцами», медленно отступало. Ринальдо – всего лишь инструмент. Тупой, жадный, но полезный. Как молоток, которым можно забивать гвозди, а можно проломить череп.

Сегодня мы забили гвоздь. Гвоздь в крышку гроба старой системы власти.

Нужно было выйти на балкон, проветрить легкие от запаха духов.

Ночь была звездной. Те самые звезды, которые видели Рим времен Цезаря, видели распятие Христа, видели падение империй. Они смотрели вниз с холодным безразличием.

– Смотрите, – шепот сорвался с губ, обращенный в пустоту. – Смотрите внимательно. Я только начал.

Внизу, во дворе, заржала лошадь. Стук копыт по брусчатке. Жизнь продолжалась. Гвардейцы меняли караул. Кузнецы в подземельях били молотами. А где-то в городе женщина стонала от наслаждения или от боли.

Мир жил. Жрал, совокуплялся, убивал и молился.

И теперь у этого мира был новый хозяин. Который знал рецепт идеального яда и идеального лекарства. И, что самое смешное, это было одно и то же.

Резкий стук в дверь прервал мысли.

– Войдите.

На пороге стоял Штарк. Без доспехов, в простой кожаной куртке, но с рукой на рукояти меча. Привычка.

– Он ушел? – короткий кивок в сторону коридора, где исчез кардинал.

– Ушел. И унес с собой наше благословение. И золото.

– Золота жалко.

– Золото – это навоз, Ганс. Если разбросать его по полю, вырастет урожай. Если держать в куче – оно просто воняет. Мы купили себе право убивать законом. Это стоит дороже любых денег.

Штарк хмыкнул. Ему нравилась эта логика. Простая, солдатская.

– Там гонец из Венеции. Срочное.

– Пусть ждет до утра.

– Он говорит, это касается флота. Дож готовит галеры.

– Пусть готовит. Нам понадобятся корабли, когда мы придем забирать их каналы.

– И еще… – Штарк замялся, что было ему несвойственно. – Та женщина. Вдова Уберти. Она все еще ждет в коридоре. Говорит, вы обещали принять ее.

Ах да. Изабелла. Черная вдова с глазами лани и душой волчицы.

Усталость, которая еще минуту назад давила на плечи, вдруг исчезла, сменившись другим чувством. Голодом. Не тем, что утоляют едой.

Кровь быстрее побежала по жилам, подгоняемая спиртом и предвкушением. Политика закончилась. Настало время для другой игры. Где ставки не золото и буллы, а дыхание и стоны.

– Зови ее, – приказ прозвучал тихо, почти мурлыканьем. – И скажи страже, чтобы не беспокоили меня до рассвета. Даже если сам Господь Бог спустится с небес. Пусть подождет в приемной.

Штарк едва заметно ухмыльнулся и исчез.

Остаться у камина. Поправить воротник. Взгляд в зеркало.

Зрачки расширены. Хищник проснулся. Трикстер доволен сделкой, теперь зверь хочет награды.

Дверь медленно открылась. Шорох шелка. Запах жасмина, перебивающий запах серы и спирта.

Обернуться.

Изабелла стояла на пороге, бледная, но решительная. Ее черное платье было строгим, но вырез говорил о том, что скорбь – понятие растяжимое.

Идеальная мишень. Идеальный трофей.

– Входи, – жест рукой, приглашающий в логово. – Мы закончили с делами небесными. Пора заняться делами земными.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отсекая гул замка, шаги стражи и шелест интриг. В комнате повисла тишина, плотная, как вода на глубине. Только треск поленьев в огромном камине нарушал это безмолвие, выбрасывая в полумрак снопы рыжих искр. Тени плясали по стенам, превращая гобелены с охотничьими сценами в живые картины: псы рвали оленя, копья пронзали плоть. Вечная охота. Вечный голод.

Воздух здесь был другим. Не таким, как в коридорах, пропитанных страхом и сыростью. Здесь пахло воском, дорогим вином, звериными шкурами и… жасмином. Сладким, дурманящим запахом южной ночи, который исходил от женщины, стоящей у входа.

Изабелла Уберти. Вдова, чьего мужа казнили три дня назад по приказу Совета (читай – по моему приказу) за сговор с Эццелино. Она пришла не просить милостыни. Вдовы такого полета не просят. Они торгуются. Или мстят.

Она стояла неподвижно, высокая, статная, в траурном черном бархате, который облегал фигуру, словно вторая кожа. В вырезе платья, на фоне бледной кожи, пульсировала жилка. Тук-тук. Тук-тук. Ритм жизни, пытающейся договориться со смертью.

Нужно было медленно, демонстративно неспешно подойти к столу, налить вина. Не «Слезу Одина», нет. Для этого танца требовалось что-то более изысканное. Густое красное, с виноградников Тосканы.

Звон кубка о столешницу прозвучал как выстрел.

– Вы пришли просить за брата, Изабелла? – вопрос, брошенный через плечо, без поворота головы.

– Я пришла говорить о будущем, монсеньор, – голос у неё был низкий, с хрипотцой. Не дрожал. Хорошая порода. – Прошлое уже похоронено. Мой муж сделал ставку и проиграл. Я не собираюсь платить по его счетам.

Поворот. Взгляд уперся в её лицо. Красивое. Хищное. Глаза темные, как колодезная вода, в которой утопили не одну тайну. Губы сжаты в красную линию. Она боялась. Животный ужас, спрятанный глубоко под корсетом воспитания и гордости. Но этот страх лишь придавал ей остроты. Как перец в сладком блюде.

Шаг вперед. Расстояние сократилось.

– Будущее? – усмешка сама собой искривила губы. – У семьи Уберти нет будущего. Их земли конфискованы. Титулы аннулированы. Ваш брат сидит в темнице и ждет, когда палач наточит топор. Что вы можете предложить, кроме своей скорби?

Изабелла вскинула подбородок. Плащ скользнул с плеч, мягкой кучей оседая на пол. Она осталась в одном платье. Руки, унизанные кольцами (остатки былой роскоши), легли на бедра.

– Я могу предложить лояльность старых родов. Тех, кто ненавидит вас, но послушает меня. И… – она сделала паузу, облизнув пересохшие губы. Взгляд скользнул ниже, оценивая фигуру собеседника, задерживаясь на ширине плеч. – И я могу предложить то, чего у вас нет.

– У меня есть всё, Изабелла. Власть. Золото. Армия. Сам Папа ест с моей руки.

– У вас нет тепла, – она сделала шаг навстречу. Смело. Безрассудно. – Вы холодны, Виктор. О вас говорят, что вы статуя, в которую дьявол вдохнул жизнь. Что вы не спите, не едите и не любите.

Смешно. Смертные всегда пытаются очеловечить то, чего не понимают. Или найти слабое место.

– Тепло? – бровь поползла вверх. – Вы хотите согреть меня, вдова?

– Я хочу выжить. И хочу, чтобы мой род выжил. Если цена за это – мое тело и моя душа… я готова платить.

Честная сделка. Никакой романтики, только бартер. Но в её глазах горело что-то еще. Не только расчет. Любопытство. Темное, запретное влечение мотылька к огню. Она знала, кто перед ней. Убийца её мужа. Чудовище. И это её возбуждало. Женщины любят победителей, даже если эти победители стоят по колено в крови их близких. Это древний инстинкт. Закон пещеры.

Кубок остался на столе. Руки свободны.

Рывок – и расстояние исчезло. Ладонь легла на её шею, пальцы запутались в тяжелом узле волос на затылке. Не больно, но властно. Заставляя запрокинуть голову.

Взгляд глаза в глаза.

– Ты лжешь, – шепот прямо в губы. – Ты пришла не ради брата. Ты пришла, потому что тебе скучно. Потому что вдовьи слезы пресны на вкус. Ты хочешь увидеть, что скрывается под рясой Епископа.

Она не отстранилась. Наоборот, подалась вперед, прижимаясь всем телом. Грудь тяжело вздымалась, касаясь камзола.

– Покажи мне, – выдохнула она.

Поцелуй был не нежным. Это был удар. Столкновение. Зубы стукнулись о зубы. Вкус крови – она прикусила губу – мгновенно смешался с вкусом вина и помады. Губы Изабеллы были мягкими, податливыми, но язык отвечал дерзко, сплетаясь в горячем танце.

Внутри, в груди, где, по мнению поэтов, живет душа, а на деле – лишь древняя тьма, поднялась волна жара. Голод. Тысячелетний голод, который невозможно утолить ни едой, ни властью. Только жизнью. Живой, пульсирующей, горячей жизнью.

Руки скользнули вниз, по бархату спины, очерчивая изгиб позвоночника, сжимая талию. Корсет. Жесткая конструкция из китового уса и ткани. Досадная помеха.

Резкий звук разрываемой ткани прозвучал громче треска дров. Шнуровка не выдержала. Изабелла ахнула, но не от страха, а от неожиданности и… восторга.

Платье поползло вниз, обнажая плечи, белизну груди, стянутую тонкой сорочкой.

Кожа у неё была горячей. Обжигающей. Контраст с вечным холодом собственных пальцев был восхитительным.

– Ты… ты порвал платье, – прошептала она, её руки лихорадочно шарили по плечам, пытаясь расстегнуть ворот камзола. – Это было французское кружево…

– Я куплю тебе тысячу платьев. Или сошью из кожи твоих врагов. Выбирай.

Она рассмеялась. Низким, гортанным смехом.

– Чудовище…

Подхватить её под бедра. Легко, как куклу. Она обхватила ногами торс, прижимаясь еще крепче. Каблуки туфель ударились о косяк двери, когда движение продолжилось вглубь комнаты, к огромной кровати под балдахином.

Упасть на меха. Мягкость шкур, жесткость тела сверху. Изабелла оказалась внизу, раскинув волосы черным веером по белой медвежьей шкуре. В свете камина её глаза блестели, как два обсидиана.

Теперь она не была вдовой Уберти. Она была добычей. И она была богиней.

Взгляд скользил по её телу, освобождая от остатков одежды. Сорочка полетела на пол. Чулки. Подвязки. Каждый лоскут ткани – как снятие печати.

Обнаженная, она была совершенна. Природа и порода постарались на славу. Высокая грудь с темными, затвердевшими от холода и возбуждения вершинами. Тонкая талия. Бедра, созданные для того, чтобы рожать воинов или сводить с ума королей.

– Красивая, – вердикт прозвучал сухо, но в нем было больше восхищения, чем в сотне сонетов. – Смертная, но красивая.

Она потянулась навстречу, её пальцы впились в плечи, царапая кожу.

– Возьми меня, – приказ. Не просьба. – Заставь меня забыть, кто я.

Не нужно повторять дважды.

Одежда Епископа – сутана, камзол, рубашка – всё полетело прочь. Когда кожа коснулась кожи, по комнате словно прошел электрический разряд.

Её тело выгнулось дугой. Стон сорвался с губ, когда тяжесть легла сверху, прижимая к постели.

Никакой прелюдии. Никаких долгих ласк. Это было не нужно ни ей, ни тем более – зверю внутри.

Вход был резким, глубоким, властным.

Изабелла вскрикнула, запрокинув голову, её ногти впились в спину, оставляя красные полосы. Боль и наслаждение сплелись в один узел, который невозможно распутать.

Движения – ритмичные, мощные, неумолимые. Как тот самый гидравлический молот в подземелье. Удар. Еще удар. Вбивая её в матрас, в шкуры, в само существование.

Мир сузился до размеров этой кровати. Запахи обострились до предела. Запах её возбуждения – мускусный, соленый. Запах пота. Запах горящего дерева.

Она не была пассивной куклой. Она отвечала. Кусала плечи, шептала что-то бессвязное – молитвы или проклятия, разобрать было невозможно. Она двигалась в такт, встречая каждый толчок, пытаясь взять столько же, сколько отдавала.

Смертная женщина, пытающаяся объять океан. Глупая. Смелая. Великолепная.

Смотреть на неё в этот момент было отдельным наслаждением. Лицо искажено гримасой экстаза, губы распухли, волосы разметались. Она горела. Она сгорала в этом пламени, и ей это нравилось.

– Смотри на меня, – рык, вырвавшийся из горла. – Не закрывай глаза. Смотри, кому ты принадлежишь.

Она распахнула веки. Взгляд затуманенный, пьяный, но в глубине – осознание. Она видела не Епископа. Она видела то, что прячется за голубыми глазами. Бездну. И она падала в эту бездну с радостью.

Темп нарастал. Дыхание стало рваным, тяжелым. Сердце Изабеллы билось так сильно, что его удары отдавались в собственной груди. Казалось, оно сейчас выпрыгнет, разорвет ребра.

В этом акте было что-то первобытное. Древнее, как сам мир. Секс как война. Секс как утверждение жизни перед лицом вечной смерти.

Каждое движение – как утверждение власти. Я есть. Я здесь. Я беру.

Мышцы напряглись до предела. Сталь мышц против мягкости бархата кожи.

Изабелла вдруг вскрикнула, протяжно, высоко. Её тело сжалось, задрожало мелкой дробью. Внутренние мышцы сжали плоть, как горячие тиски. Она кончала, бурно, неистово, выгибаясь мостиком, царапая простыни.

Это зрелище стало катализатором.

Последний, мощный толчок. До упора. До самого дна.

Взрыв.

Не такой, как от пороха. Горячий, тягучий, темный взрыв удовольствия, который прокатился от паха до кончиков пальцев, вымывая мысли, оставляя только чистую, звенящую пустоту. Семя, несущее жизнь (или проклятие?), выплеснулось в неё, запечатывая этот союз печатью плоти.

Тяжелое дыхание. Тишина, нарушаемая лишь хрипами и треском догорающих поленьев.

Опуститься на неё, накрывая собой, чувствуя, как её сердце постепенно замедляет бег. Как дрожь утихает.

Пот стекал по вискам, охлаждая кожу.

Минута. Другая.

В такие моменты, когда зверь сыт, приходит ясность. Холодная, циничная, кристальная ясность.

Они так хрупки. Так недолговечны. Эти женщины, эти короли, эти империи. Вспышка – и нет. Кучка пепла. Воспоминание.

А ты остаешься. Всегда остаешься.

Сместиться в сторону, на спину. Раскинуть руки. Потолок тонул в тенях.

Изабелла зашевелилась. Приподнялась на локте. Волосы упали на лицо завесой. Она провела ладонью по груди, по шраму от старого удара мечом (Лангедок, 1209 год, альбигойский крестоносец был удачлив, но мертв).

– Ты… – голос её осип. – Ты не человек.

– Я говорил тебе.

– Нет. Я не об этом. – Она положила голову на плечо, прижимаясь всем телом к боку. Теперь, когда страсть улеглась, она искала защиты. Тепла. Того самого тепла, которого, как она утверждала, здесь нет. – Люди так не любят. Люди так не… обладают. Это было, словно меня переехал осадный таран.

– Тебе не понравилось?

Она тихо засмеялась. Вибрация смеха отдалась в ребрах.

– Я хочу еще.

Усмешка в темноту. Жадина.

– Брат будет жить, – слова прозвучали сухо. Сделка есть сделка. – Завтра подпишу помилование. Отправлю его в монастырь, в Альпы. Пусть грехи замаливает. Верона ему противопоказана.

Изабелла вздохнула. Облегчение? Или разочарование, что брат всё-таки удален от двора? Неважно.

– Спасибо.

– Не благодари. Ты отработала его жизнь. С процентами.

Рука потянулась к столику у кровати. Там стоял графин с водой. Жажда мучила страшная.

Сделав глоток прямо из горлышка, нужно было передать графин ей. Она пила жадно, вода текла по подбородку, капала на грудь. Красиво.

Всё в ней было сейчас настоящим. Смятая постель, запах секса, размазанная косметика. Никаких масок. Никакого притворства.

Именно ради таких моментов и стоило терпеть эту бесконечную комедию под названием «история человечества».

– Виктор? – она произнесла имя, пробуя его на вкус. Впервые назвала по имени, а не титулом.

– М?

– Что ты будешь делать с делла Торре?

– Убью. Публично. Законно.

– А со мной?

Поворот головы. Взгляд в её глаза.

– А с тобой… – рука коснулась её щеки, убирая прядь волос. – Ты останешься здесь. Утром слуги принесут твои вещи. Твой дворец теперь – казарма для моих офицеров. Ты будешь жить здесь.

– В качестве пленницы?

– В качестве хозяйки ночи. И моих глаз и ушей среди знати. Ты знаешь их тайны, Изабелла. Ты знаешь, кто с кем спит, кто кому должен. Ты станешь моей королевой теней.

Ее глаза расширились. Власть. Он предлагал ей власть. То, что она потеряла со смертью мужа, возвращалось сторицей.

– А если я откажусь?

– Тогда ты уйдешь утром. Брат отправится в монастырь, а ты… ты будешь свободна. Бедна, одинока, но свободна. Выйдешь замуж за какого-нибудь жирного купца из Генуи и будешь рожать ему толстых детей.

Она помолчала. Секунду. Выбор был очевиден.

– Я ненавижу купцов, – прошептала она, наклоняясь и целуя в шею. – И я люблю власть.

– Я знаю. Поэтому ты здесь.

Она снова потянулась к губам. Но теперь в поцелуе не было борьбы. Было согласие. Был договор, скрепленный не на бумаге, а на смятых простынях.

Позволить ей проявить инициативу. Пусть думает, что она управляет ситуацией.

Лежать, чувствуя, как её пальцы скользят по животу, ниже, пробуждая зверя снова. Он восстанавливался быстро. Слишком быстро для человека.

Взгляд скользнул к окну. Звезды всё так же холодно взирали с небес.

Они видели миллионы таких любовников. И увидят еще миллионы. Но прямо сейчас, в этой точке пространства и времени, существовали только двое.

И это было хорошо.

Чертовски хорошо.

– Иди ко мне, – шепот.

Изабелла поднялась, оседлав бедра. Её силуэт на фоне мерцающего камина был безупречен. Валькирия. Ведьма.

Она двигалась медленно, наслаждаясь властью над телом того, кого боялась вся Верона.

Пусть наслаждается.

Утро принесет новые заботы. Карты, шпионы, инженерные чертежи, яды.

Но ночь… Ночь принадлежит нам.

Закрыть глаза и раствориться в ощущениях. В мягкости бархата и твердости стали.

В маленькой смерти, которая делает бессмертие чуть менее невыносимым.