Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Глава 13
Туман лежал на болотах тяжелым, прокисшим одеялом. Он не стелился – он давил. Густая, белесая субстанция, похожая на свернувшееся молоко, забивала легкие, оседала на доспехах липкой влагой и глушила звуки, превращая мир в ватное безмолвие. Рассвет еще не наступил, но небо на востоке уже начало сереть, приобретая цвет грязной портянки. Самое мерзкое время суток. Час Волка. Час, когда душа держится в теле на честном слове, а страх становится осязаемым, как этот проклятый туман.
Сапоги, подбитые железом, с влажным чавканьем погружались в жирную, черную грязь. Топь. Великий уравнитель. Здесь, в низине у излучины Адидже, не имели значения гербы, титулы и позолота на латах. Здесь имела значение только площадь опоры и вес. Тот, кто тяжелее, утонет первым. Тот, кто закован в миланскую сталь, станет пленником собственной защиты. Простая физика. Жестокая, бескомпромиссная сука, которая всегда была на стороне тех, кто умеет ее использовать.
Взгляд скользнул по рядам ополчения. «Веронская гвардия». Громкое название для вчерашних пахарей, кожевенников и подмастерьев, которых за месяц муштры научили держать пику и не гадить под себя по команде «К бою». Они стояли по колено в воде и грязи, дрожа от холода и ужаса. Их лица, серые в предрассветной мгле, напоминали маски мертвецов. Стук зубов был слышен даже сквозь вату тумана – мелкая, противная дробь, выбиваемая сотнями челюстей.
Страх. Он пах кисло. Смесью мокрой шерсть, немытых тел, плохого табака и аммиака. Кто-то уже не сдержался. Бывает. Мочевой пузырь – предатель, он сдает позиции первым, когда мозг рисует картины грядущей бойни.
Шаг замедлился у позиции первой линии. Молодой парень, совсем еще мальчишка, сжимал древко пики так, что костяшки пальцев побелели, грозя прорвать кожу. Его глаза, расширенные, остекленевшие, смотрели в белую мглу перед собой, пытаясь разглядеть там монстров.
Рука в черной перчатке легла на наплечник парня. Тяжело. Весомо. Не утешающе, а утверждающе. Мальчишка вздрогнул, едва не выронив оружие, и резко повернул голову. В его взгляде плескалась паника загнанного зверя. Но, увидев спокойное, равнодушное лицо Епископа, увидев глаза, в которых не было ни страха, ни жалости, а лишь холодная скука вечности, он замер.
– Дыши, – голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая туман. – Если перестанешь дышать, умрешь еще до того, как они подойдут. Экономь силы. Они тебе понадобятся, чтобы вгонять железо в мясо.
Парень судорожно втянул воздух, кивнул. Хватка на древке чуть ослабла. Кровь вернулась к пальцам. Хорошо. Один винтик закреплен.
Путь продолжился вдоль линии фронта. Это была не прогулка. Это была инспекция механизма смерти. Каждая деталь должна быть на месте.
Вот они, «сюрпризы». Ямы-ловушки, вырытые под покровом ночи. Глубокие, по пояс, с заостренными кольями на дне, но сейчас главное не колья. Главное – вязкость. Сверху – тонкий настил из прутьев, присыпанный камышом и грязью. Выглядит как твердая кочка. Но стоит наступить копытом – и нога провалится, кость хрустнет, а всадник полетит инерционным снарядом вперед, прямо под удар пик.
Носок сапога слегка пнул край настила. Держится. Не идеально, но для одноразового использования сойдет. Леонардо перестраховался, добавив в грязь клейкую смесь смолы, чтобы настил не поплыл раньше времени. Умный мальчик. Слишком умный для этого века.
Чуть дальше, в зарослях высокого, пожухлого тростника, прятались расчеты метателей. Горшки с «Гневом Господним». Глиняные сосуды, начиненные смертью. Фитили пропитаны маслом, но пока не зажжены. Огонь в таком тумане будет виден за версту, выдаст позицию раньше времени.
Командир расчета, старый наемник с шрамом через всю щеку, кивнул, заметив фигуру в плаще. В его глазах не было страха, только деловитая сосредоточенность профессионала, которому заплатили за грязную работу.
– Порох сухой? – вопрос был лишним, но ритуальным.
– Как в заднице у Сатаны, Владыка. Вощеные пробки держат влагу.
– Ждать сигнала. Не чихать, не пердеть, не молиться вслух. Пока я не махну рукой – вы здесь просто кочки с дерьмом. А потом – вы станете богами грома. Усвоил?
– Так точно.
Удовлетворение. Приятное, холодное чувство, когда видишь, что хаос войны загнан в рамки плана. Конечно, план полетит к чертям после первого же удара меча – это закон Мерфи, работающий задолго до рождения самого Мерфи. Но подготовленная импровизация всегда лучше панического бегства.
Снова движение. Под ногами хлюпала вода. Холод пробирался сквозь кожу сапог, но тело давно привыкло игнорировать такие мелочи. Бывало и холоднее. В горах Норвегии, когда приходилось спать в сугробе, ожидая прохода ярла. Или в степях Скифии, где ветер сдирал кожу с лица. Это – всего лишь итальянская сырость. Неприятно, но не смертельно.
Желудок тихо заурчал, напоминая, что божественная сущность все же требует топлива. Рука нырнула в глубокий карман плаща и извлекла яблоко. Зеленое, крепкое, с блестящим боком. Трофей из разоренного сада Сан-Бонифачо.
Поднести ко рту. Вдохнуть аромат. Свежий, кисловатый запах яблока казался здесь чужеродным, диким среди вони гниющей растительности и потных тел.
ХРУСТ.
Звук укуса прозвучал в тишине подобно выстрелу. Сочный, громкий, жизутверждающий хруст. Сок брызнул на губы, кислый вкус взорвался на языке.
Солдаты, стоящие рядом, вздрогнули и повернули головы. Они увидели своего Епископа, своего полководца, стоящего посреди болота, в ожидании смертельной атаки лучшей кавалерии Европы… и он просто ел яблоко. Спокойно. Размеренно. С наслаждением.
Это ломало шаблоны. Если командир ест, значит, он не боится. Если он не боится, значит, он знает что-то, чего не знают они. Значит, есть надежда.
Плечи солдат начали распрямляться. Дрожь в коленях утихала. Психология толпы – простая вещь. Стаду нужен вожак, который не блеет. Вожак, который жует траву, глядя на волков, потому что знает: у него в рукаве припрятан дробовик.
– Вкусно, – констатация факта, брошенная в пространство. – В этом году хороший урожай. Жаль будет, если эти немецкие свиньи вытопчут сады. Придется их остановить здесь, в грязи. Чтобы яблоки остались целы.
По рядам пробежал смешок. Нервный, тихий, но это был смех. Лед ужаса треснул.
Взгляд устремился вперед, в молочную пелену. Туда, где начиналась твердая земля. Единственная дорога к Вероне. Узкое горлышко, зажатое между рекой и непроходимыми топями. Эццелино не идиот, он знает местность. Но он горд. Он пошлет фон Штарка проломить оборону таранным ударом, надеясь на мощь бронированных коней. Он думает, что ополчение разбежится от одного вида рыцарского клина.
Ошибка. Гордыня – мать всех ошибок.
Воспоминания нахлынули сами собой. Тевтобургский лес. Римские легионы, закованные в железо, марширующие по грязи под дождем. Варвары, легкие, быстрые, знающие каждую кочку. Варус, Варус, верни мне мои легионы… История любит спирали. Сегодня роль римлян играют немцы, а роль варваров – веронцы. Ирония судьбы.
Положить огрызок в карман. Мусорить не стоит. Потом можно будет скормить лошади. Если лошади выживут.
Земля дрогнула.
Сначала это было едва уловимое колебание. Рябь на поверхности грязной лужи у ног. Потом – звук. Низкий, глухой гул, идущий из-под земли. Не слышимый ушами, а ощущаемый диафрагмой.
Ритм.
Тум-тум. Тум-тум. Тум-тум.
Тысячи копыт, окованных сталью. Тысячи тонн живого веса и металла, движущихся в унисон. Сердцебиение войны.
Туман начал меняться. Он не рассеялся, но в нем появилось движение. Тени. Огромные, гротескные силуэты, выплывающие из белой мглы, словно корабли-призраки.
Сначала звуки труб. Резкие, пронзительные, надрывные. Они рвали тишину в клочья, возвещая о приходе смерти. Затем – лязг. Тысячи колец кольчуг, трущихся друг о друга. Стук мечей о щиты. Фырканье коней.
Вот они.
Авангард. «Железные головы». Цвет рыцарства Империи.
Они выплывали из тумана медленно, шагом. Фон Штарк берег силы коней для последнего рывка. Умно.
Первый ряд. Великаны на дестриэ – огромных боевых конях, тоже закованных в броню. Шлемы-топфхельмы с узкими прорезями для глаз, увенчанные рогами, крыльями, гербовыми фигурами. Щиты с черными орлами и красными львами. Копья, длинные, как корабельные мачты, устремлены в небо.
Красиво. Чертовски красиво. Эстетика уничтожения, отточенная веками. Смотреть на них – это как смотреть на лавину. Величественно и страшно.
Солдаты Вероны попятились. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги!». Нога пикинера скользнула в грязи. Строй дрогнул.
Пора.
Виктор шагнул вперед, выходя за линию щитов. Один. В черном плаще, без шлема, с двуручным мечом на плече, который он держал небрежно, как лопату.
Он встал на кочку, возвышаясь над болотом. Мишень. Вызов.
Ветер, внезапно налетевший с реки, рванул полы плаща, открывая под ним простые, черненые латы без гербов.
– Ну что, гости дорогие! – голос, усиленный раскатистым эхом (или, возможно, маленькой акустической хитростью с положением гортани), прогремел над полем. – Вы пришли в мой дом без приглашения! Вы не вытерли ноги!
Рыцари в первых рядах замедлились. Они видели одинокую фигуру. Безумец? Святой? Самоубийца?
Фон Штарк, ехавший в центре клина, поднял руку. Гул копыт стих. Строй остановился в ста шагах. Немецкий барон откинул забрало. Его лицо, красное, мясистое, с пышными усами, выражало недоумение.
– Ты кто такой, червь? – проревел он. Немецкий акцент был грубым, лающим.
– Я – тот, кто будет тебя отпевать, – спокойный ответ. – Но у вас есть шанс. Разворачивайте коней. Уходите. Скажите Эццелино, что болото сегодня не в духе.
Хохот. Грубый, лающий хохот сотен глоток. Рыцари смеялись. Этот поп угрожает им? Им, прошедшим Палестину и половину Европы?
– Смините их! – рявкнул Штарк, опуская забрало. – В землю! В грязь! Gott mit uns!
Труба взвизгнула.
Земля подпрыгнула. Клин двинулся. Сначала шагом, потом рысью. Тяжелые кони набирали разгон. Земля дрожала так, что стоять было трудно. Стена стали надвигалась, неумолимая, как судьба.
Виктор не сдвинулся с места. Он стоял, опершись на меч, и смотрел. Он считал.
Пятьдесят шагов. Твердая почва заканчивается.
Сорок шагов. Начинается слой ила, прикрытый травой.
Тридцать шагов. Зона поражения.
Рыцари опустили копья. Лес острых жал нацелился в грудь веронской пехоты. Солдаты за спиной Виктора зажмурились, готовясь к удару.
Но удара не последовало.
Раздался звук, похожий на громкий, влажный чавкающий вздох.
Передний ряд коней, набравших инерцию галопа, влетел в полосу скрытых ям и топкой жижи.
ХРУСТ.
Это был не хруст яблока. Это был хруст десятков костей. Передние ноги коней провалились. Животные, весившие по полтонны, плюс вес всадника и брони, по инерции кувыркнулись через голову. Рыцари вылетали из седел, как тряпичные куклы, врезаясь в грязь, в колья, друг в друга.
Задние ряды не успели остановиться. Они врезались в упавших. Куча мала. Свалка. Хаос.
Ржание ломаемых лошадей перекрыло боевые кличи. Вопли людей, зажатых под тушами животных, тонущих в жидкой грязи под весом собственной брони.
Клин сломался. Геометрия смерти превратилась в абстракцию боли.
Виктор стоял в десяти шагах от этой кучи шевелящегося железа. Грязь брызнула ему на сапоги, но плащ остался чистым.
Он медленно, демонстративно достал из кармана недоеденное яблоко. Поднес ко рту. И снова откусил.
ХРУСТ.
На фоне воплей умирающих этот звук казался кощунством.
Глаза Епископа встретились с глазами одного из рыцарей, который полз к нему, волоча перебитые ноги, пытаясь достать кинжал. Рыцарь хрипел, пузыри грязи лопались у него на губах.
– Добро пожаловать в Верону, – прожевал Виктор, глядя на него сверху вниз. – Обувь снимать не обязательно.
Левая рука поднялась вверх. Резкий взмах. Сигнал.
В камышах зашипели фитили. Метатели привели в действие рычаги.
– А теперь, – тихо прошептал Виктор, глотая яблоко, – добавим огонька.
Первые горшки с «Гневом Господним» взмыли в небо, описывая дугу над головой Епископа, оставляя за собой дымный след. Они летели в центр свалки, туда, где застряла основная масса кавалерии.
Сейчас начнется химия. Сейчас начнется ад.
И Виктор Крид, дирижер этого оркестра, был готов к первой ноте.
Горшки с «Гневом Господним» упали не с грохотом, а с глухими, влажными шлепками, угодив в самую гущу барахтающейся живой массы из людей и коней. Глина треснула. Черная, маслянистая смесь выплеснулась на полированную сталь кирас, на дорогие попоны, на лица, искаженные ужасом и болью. Фитили, пропитанные селитрой, догорели за долю секунды.
Пауза.
Мгновение тишины, когда мир словно втянул воздух перед криком.
А потом ад разверзся.
Это был не тот чистый, резкий хлопок, какой издает современный порох. Это был утробный, низкий рев, словно сама земля рыгнула огнем. Десять горшков сдетонировали почти одновременно. Вспышки грязного, оранжево-багрового пламени разорвали остатки тумана, выбросив в небо столбы густого, едкого дыма.
Запах серы мгновенно перекрыл вонь болота. Острый, жгучий запах преисподней, незнакомый этим людям, привыкшим к запаху пота и навоза.
Эффект превзошел ожидания. Леонардо не поскупился на начинку. Смесь не просто взрывалась, разбрасывая глиняные осколки, работающие как шрапнель. Она горела. Липкая, густая субстанция, похожая на греческий огонь, прилипала к металлу и ткани, и ее невозможно было сбить.
Первые секунды после взрывов царило оцепенение. Уши заложило от грохота. Глаза слезились от дыма. Но затем пришло осознание. И пришла боль.
Рыцари, закованные в лучшие миланские и аугсбургские латы, оказались в ловушке. Сталь, призванная защищать от меча и стрелы, превратилась в их проклятие. Металл стремительно нагревался. Те, на кого попала горящая смесь, начали вариться заживо в собственных доспехах.
Крики изменились. Это больше не были боевые кличи или стоны раненых. Это был визг. Высокий, нечеловеческий визг существ, с которых заживо сдирают кожу. Они пытались сорвать с себя раскаленные шлемы, но ремни, разбухшие от влаги или горящие, не поддавались. Пальцы в латных перчатках скользили по горячему металлу, оставляя на нем прикипевшую кожу.
Кони, даже не задетые огнем, сошли с ума от грохота и запаха горящей плоти. Животные, обученные не бояться лязга мечей, оказались не готовы к химическому кошмару. Они бились в грязи, ломая ноги себе и хребты своим всадникам, топча упавших, пытаясь вырваться из этой огненной ямы.
Строй «Железных голов», гордость Империи, за минуту превратился в кучу корчащегося, вопящего мяса, приправленного огнем и грязью.
Виктор стоял, не шелохнувшись, наблюдая за делом рук своих. Дым ел глаза, но он не моргал. Взгляд фиксировал детали с холодностью патологоанатома.
Вот барон, чей герб украшен золотым грифоном. Он катается по земле, пытаясь сбить пламя, охватившее его сюрко. Бесполезно. Огонь уже добрался до поддоспешника. Через щели забрала валит пар – пот испаряется, соприкасаясь с раскаленным металлом. Еще минута, и он потеряет сознание от болевого шока.
Вот конь, вставший на дыбы, с горящей гривой. Он сбрасывает всадника прямо на колья волчьей ямы и несется прочь, слепой от ужаса, сметая все на своем пути, пока не вязнет по брюхо в трясине.
Вот оруженосец, которому повезло меньше других – горшок разорвался прямо у его лица. Там больше нет лица. Только красная маска из костей и ошметков плоти.
Это было грязно. Это было бесчестно по меркам рыцарских романов. Но это было эффективно.
За спиной Виктора, в рядах веронского ополчения, что-то изменилось. Дрожь прекратилась. Стук зубов стих. Вчерашние крестьяне и ремесленники смотрели на то, что осталось от непобедимых рыцарей. И они больше не видели полубогов войны. Они видели свиней, которых опаливают перед забоем.
Страх улетучился, уступив место другому, не менее сильному чувству – злорадному изумлению, быстро переходящему в кровожадность. Эти железные истуканы, которые веками топтали их поля и насиловали их женщин, оказались смертными. Более того – они оказались жалкими.
– Ну что, дети мои? – голос Виктора, спокойный, даже слегка скучающий, прорезал какофонию воплей и ржания. Он не оборачивался, зная, что они слушают. – Видите? Они горят так же, как и дрова. А тонут даже лучше, чем мешки с дерьмом.
Он медленно поднял руку, указывая на барахтающуюся массу.
– Они пришли забрать ваши жизни. Но, кажется, они запутались в собственных ногах. Помогите им.
Это не был приказ к атаке в классическом понимании. Это было разрешение. Разрешение на месть.
Строй пикинеров дрогнул, но теперь не назад, а вперед. Медленно, шаг за шагом, «еж» из длинных пик двинулся к краю болота.
– Держать строй! – рявкнул Марко, появившийся на фланге. – Не бежать! Работать как на тренировке! Коли!
Первые пики нашли свои цели. Те рыцари, что еще могли стоять, пытались защищаться, но они были по пояс в грязи, оглушенные взрывами, ослепленные дымом. Их щиты были тяжелы, движения скованы.
Удар пики – это не дуэль. Это работа мясника. Острие находит щель в доспехе – под мышкой, в паху, в горле. Навалиться весом тела. Протолкнуть железо глубже. Провернуть. Выдернуть. Повторить.
Веронцы работали молча, сопя от натуги. Слышался только хруст разрываемой кольчуги, влажный звук входящего в плоть металла и сдавленные хрипы умирающих.
Фон Штарк, командир авангарда, чудом избежал огня. Его конь погиб одним из первых, сломав шею при падении. Сам барон, огромный, как медведь, весь в черной грязи, потерявший свой роскошный шлем с рогами, стоял посреди побоища, размахивая обломком копья.
– Ко мне! Сволочи! Трусы! – ревел он, пытаясь собрать вокруг себя уцелевших. – Сражайтесь, псы!
Он был великолепен в своей ярости. Динозавр, не понимающий, что его эпоха закончилась пять минут назад, когда взорвался первый горшок с порохом. Он все еще верил в силу личного мужества.
Глупец.
Несколько рыцарей смогли выбраться из самой гущи и сплотиться вокруг своего командира. Образовался небольшой островок сопротивления – полтора десятка стальных людей, загнанных в угол, злых и смертельно опасных в ближнем бою.
Пикинеры, столкнувшись с этой стеной, замешкались. Несколько ополченцев упали, разрубленные страшными ударами двуручных мечей и моргенштернов. Страх, казалось, готов был вернуться.
Виктор вздохнул. Яблочный огрызок полетел в грязь. Пора заканчивать этот фарс. Спектакль затянулся, а зрители начинают скучать.
Снова сигнал рукой. На этот раз – в сторону пологого холма на правом фланге, где в кустах ждал своего часа второй сюрприз Леонардо.
«Адские возничие».
С холма раздался скрип колес. Три телеги, нагруженные сеном, пропитанным смолой и маслом, и начиненные остатками пороховой смеси, показались на вершине. Их толкали сзади солдаты. На гребне холма телеги подожгли.
Они вспыхнули мгновенно, превратившись в пылающие факелы на колесах. Толчок – и они покатились вниз, набирая скорость, прямо во фланг остаткам немецкого отряда, сгрудившегося вокруг Штарка.
Зрелище было апокалиптическим. Три огненные колесницы неслись по склону, разбрасывая искры и горящие пучки сена. Грохот их колес смешивался с треском пламени.
Лошади тех немногих рыцарей, что еще оставались в седлах, не выдержали. Это было уже слишком для их психики. Животные рванули в стороны, топча своих же, сбрасывая всадников, стремясь только к одному – прочь от этого огненного кошмара.
Одна из телег врезалась прямиком в группу пеших рыцарей. Удар был страшен. Горящее сено накрыло людей с головой. Взрыв порохового заряда внутри телеги разметал горящие обломки в радиусе двадцати шагов.
Фон Штарка отбросило взрывной волной. Он упал навзничь, прямо в глубокую лужу, подняв фонтан брызг.
Сопротивление было сломлено. Это был уже не бой, а добивание. Веронцы, воодушевленные огненным шоу, с удвоенной энергией навалились на деморализованных врагов.
Дым начал рассеиваться, открывая картину полной катастрофы. Поле боя напоминало бойню. Сотни тел – человеческих и лошадиных – лежали вперемешку, втоптанные в грязь. Кое-где еще горели островки пламени, чадили догорающие телеги. Стоны раненых сливались в единый, тягучий гул боли.
Виктор сделал первый шаг с твердой земли в болото. Сапог погрузился в жижу, которая теперь была не черной, а буро-красной. Крови было много. Очень много.
Он шел не спеша, переступая через трупы, обходя еще дергающихся в агонии коней. Он направлялся к центру побоища, туда, где в грязи барахтался огромный человек в дорогих, но теперь бесполезных латах.
В руке Епископа появился простой пехотный клевец – молот с длинным граненым клювом на обратной стороне. Идеальный инструмент для вскрытия стальных консервных банок.
В этой симфонии смерти оставался еще один незавершенный аккорд. И сыграть его нужно было лично.
