Текст книги "Для тебя бессмертный II (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
Глава 18
Утро ворвалось в сознание не лучом солнца, а холодным, отрезвляющим пониманием: покой – это иллюзия. Тепло женского тела рядом, запах жасмина и секса, сбитые простыни – всё это осталось в другой жизни. В ночной жизни. Дневная жизнь требовала иных жертв и иных удовольствий.
Встать с постели нужно было тихо, не разбудив Изабеллу. Она спала, раскинувшись на шкурах, волосы закрывали лицо. На плече темнел синяк – след ночной страсти. Метка собственности. Пусть спит. Её война начнется позже, когда она проснется и поймет, что мир изменился.
Одеваться пришлось самому. Слуг звать не хотелось. Холодная вода из кувшина в лицо смыла остатки сна, но не смыла цинизма. Взгляд в зеркало: на шее царапина. Усмешка. Боевое ранение, полученное в спальне, заживет быстрее, чем раны, нанесенные гордыней.
Зал Карт находился в восточном крыле, там, где солнце било в высокие стрельчатые окна, освещая пыль, танцующую в воздухе. Но сейчас, ранним утром, здесь царил серый полумрак. Пахло старой бумагой, чернилами, оружейным маслом и немытыми телами тех, кто провел недели в седле.
Ганс фон Штарк уже был здесь. Он стоял над огромным столом, занимавшим центр комнаты, и грыз зеленое яблоко. Хруст стоял такой, будто ломались кости.
Рядом с ним – трое. Тени. Люди без лиц и имен для внешнего мира. Рыцари «Ордена Дракона». Личная гвардия, переквалифицированная в шпионов и диверсантов. Они не носили гербов. Их плащи были серыми, запыленными, пропитанными потом и дорожной грязью.
– Доброе утро, монсеньор, – Штарк не поклонился, лишь кивнул. Яблоко исчезло в его огромном кулаке. – Птички вернулись.
Подойти к столу. Взгляд упал на карту Италии, расстеленную на дереве. Она была истыкана кинжалами, отмечающими позиции войск, торговые пути и очаги чумы. Живая картина умирающего и возрождающегося мира.
– Докладывайте, – голос прозвучал сухо, без прелюдий. Горло саднило после ночного вина и криков.
Первый рыцарь, высокий, жилистый, со шрамом через всю щеку, шагнул вперед. От него пахло морем и тухлой рыбой. Венеция.
– Светлейшая Республика готовится к войне, монсеньор, – голос хриплый, простуженный. – Дож Якопо Тьеполо стар, но его советники жаждут крови. На верфях Арсенала заложено двадцать новых галер. Я видел чертежи. Они хотят установить на носу метательные машины.
– Против кого?
– Против Генуи. Но они знают, что вы перекрыли поставки дуба из Тироля. Лес идет теперь в Верону, на ваши стройки. Это их злит. Посол Венеции уже едет к Эццелино, чтобы договориться о союзе.
Союз Венеции и Тирана Эццелино. Деньги моря и жестокость суши. Опасная смесь.
Палец скользнул по карте, очерчивая лагуну.
– Галеры из дерева, – мысль вслух. – А дерево горит. Особенно если его пропитать нашей смесью.
Взгляд на шпиона.
– У нас есть люди в Арсенале?
– Двое. Плотник и смолокур.
– Пусть работают. Не нужно сжигать всё. Достаточно устроить «случайный» пожар на складе пеньки. Это задержит строительство на полгода. А посол… – палец переместился на дорогу, ведущую из Венеции в Падую. – Послы часто становятся жертвами разбойников. В этих лесах полно лихих людей. Эццелино не должен получить венецианское золото.
Шпион кивнул. В его глазах не было сомнений. Приказ убить посла – это работа. Такая же, как чистить лошадь.
– Будет исполнено.
– И возьми с собой «греческий огонь» от Леонардо. Пусть разбойники будут вооружены… убедительно.
Второй рыцарь был коренастым, с лицом, похожим на печеную картофелину. От него веяло дорогими духами и чесноком. Милан.
– В Милане хаос, монсеньор. Народ бунтует против налогов. Гвельфы режут Гибеллинов прямо на папертях. Архиепископ в бегах. Но есть новость поинтереснее.
Он выложил на стол небольшой предмет. Золотая монета. Новенькая.
Взять её в руки. Тяжелая. На аверсе – профиль Фридриха II, Императора Священной Римской империи.
– Имперское золото? В Милане? Городе, который ненавидит Императора?
– Подкуп. Фридрих скупает лояльность цеховиков. Он хочет открыть ворота изнутри. Его армия стоит в Парме, но авангарды уже замечены у реки По. Император хочет вернуть Ломбардию под корону.
Подбросить монету в воздухе. Звон.
Император Фридрих. «Stupor Mundi». Изумление мира. Умный, образованный, циничный враг. Достойный соперник. Он не верит в Бога, он верит в закон и силу. Мы с ним похожи. Слишком похожи, чтобы делить одну песочницу.
– Фридрих увязнет в осадах, – вердикт. – Итальянские города – это орехи, которые ломают зубы даже императорам. Но нам нужно, чтобы он не смотрел в сторону Вероны. Пока.
Поворот к Штарку.
– Ганс, напиши письмо Императору. От моего имени. Самое почтительное. Назови его «Цезарем» и «Светом мира». Предложи ему нашу нейтральность. И… намекни, что мы можем пропустить его обозы через наши земли. За скромную плату.
Штарк поперхнулся яблоком.
– Пропустить имперцев? Папа нас проклянет!
– Папа куплен. А Фридрих оценит жест. Мы будем брать пошлину с каждого обоза. Зерном, железом, порохом. Пусть думает, что мы союзники. А когда его армия войдет в ущелья… мы решим, закрыть ловушку или нет.
Политика – это искусство продавать воздух. Обещать то, чего не собираешься делать.
Третий рыцарь молчал. Он был самым молодым, но взгляд у него был самым старым. Генуя. Банки.
– Банк Сан-Джорджо готов дать ссуду, – тихо произнес он. – Но они требуют залог. Земли Церкви.
– Они получат земли. Земли тех, кого мы казним как еретиков, – улыбка, от которой даже Штарку стало неуютно. – Скажи банкирам, что Епископ Вероны всегда платит по счетам. И скажи им, что если они дадут деньги Эццелино… их корабли начнут тонуть. Часто.
Отойти от стола. Подойти к окну. Вид на внутренний двор замка.
Там шла тренировка.
«Веронская гвардия». Пять сотен человек в черных кирасах. Они двигались синхронно, как единый организм. Удар копьем, шаг, щит. Удар, шаг, щит.
Никаких криков, никакой бравады. Только ритм смерти.
Штарк подошел сзади, встав у плеча как скала.
– Они готовы, – буркнул он. – Я выбил из них дурь. Они больше не крестьяне с вилами. Они солдаты. Дисциплина железная. За кражу – отрубание руки. За сон на посту – плети. За трусость – смерть. Они боятся меня больше, чем черта.
– А меня?
– А вас они боготворят. Вы дали им сапоги, еду и смысл жизни. Они считают вас святым, который спустился в ад, чтобы вывести их к свету. Идиоты.
Смешок.
– Идиоты – самый ценный ресурс, Ганс. Умные задают вопросы. Идиоты умирают за идею.
Взгляд зацепился за группу солдат в стороне. Они держали в руках не копья, а длинные трубки на деревянных ложах. Аркебузы. Первые, примитивные, тяжелые.
– Как «Громовержцы»?
– Леонардо доработал замки. Теперь фитиль не гаснет от каждого чиха. Но точность… – Штарк махнул рукой. – Попасть в сарай с пятидесяти шагов – уже удача.
– Им не нужно попадать в глаз белке. Им нужно стрелять залпом в плотный строй рыцарей. Грохот, дым, свинцовые шарики, пробивающие дорогие миланские доспехи как бумагу. Это психологическое оружие. Рыцарство умирает, Ганс. Просто они еще не знают, что уже мертвы.
Вернуться к карте.
Картина складывалась. Венеция занята собой. Милан в огне. Император идет на юг. Эццелино, главный враг, сидит в своем замке в Бассано и копит злобу, лишившись авангарда.
Идеальный момент для удара? Нет. Рано.
Идеальный момент для расширения паутины.
– Орден Дракона, – голос стал тихим, почти интимным. Рыцари подались вперед. – Ваша задача меняется. Вы больше не просто наблюдатели. Вы – разносчики чумы. Чумы сомнения.
Обвести их взглядом.
– Ты, – палец на «венецианца». – Найди в Венеции недовольных капитанов. Тех, кому не заплатили. Предложи им службу в Вероне. Флот нам понадобится.
– Ты, – на «миланца». – Пусти слух, что Император хочет сжечь Милан дотла. Пусть горожане баррикадируют улицы. Чем дольше Фридрих будет возиться с Миланом, тем больше времени у нас.
– А ты, – на «генуэзца». – Найди мне лучших инженеров. Корабелов. Стеклодувов. Алхимиков. Предлагай им любые деньги. Верона должна стать центром науки. Ватикан молится, Империя воюет, а мы будем думать.
Рыцари поклонились. Синхронно, без лишних слов. Они исчезли так же тихо, как появились, растворившись в тенях коридора.
Остались двое. Хозяин и его Цепной Пес.
Штарк доел яблоко и швырнул огрызок в камин.
– Мы играем с огнем, Виктор. Император, Папа, Венеция… Если они объединятся против нас…
– Они никогда не объединятся. Жаба не может дружить с гадюкой, даже если обе хотят сожрать одного кузнечика. Их жадность – наша защита.
Подойти к столу, налить воды. Просто воды. Организм требовал очищения.
– Что с производством?
– Кузницы работают. Пороховая мельница мелет. Но у нас проблема с селитрой. Старые запасы кончаются. Нужен навоз. Много навоза.
– Издай указ. «Налог на дерьмо». Весь навоз из конюшен, коровников, выгребных ям – собственность Церкви. Кто утаит кучу навоза – штраф.
Штарк заржал.
– Налог на дерьмо. Папе это понравится. «Святое дерьмо Вероны».
– Деньги не пахнут, Ганс. А порох пахнет победой.
В этот момент дверь скрипнула. В зал просунулась голова писаря.
– Монсеньор… Простите… Там делегация от гильдии ткачей. Они жалуются, что ваши солдаты забрали всю шерсть на мундиры, и им нечего продавать на ярмарке.
Вздохнуть. Мелкие проблемы мелких людей.
– Скажи им, что если они не дадут шерсть, то солдаты Эццелино заберут их кожу. Но… – пауза. – Заплати им. Из золота Альбицци. По честной цене. Мы не грабители, мы государство. Пусть поймут разницу. Государство грабит вежливо и оставляет расписку.
Писарь исчез.
Подойти к карте еще раз.
Взгляд зацепился за север. Альпы. Белые пики, где живут легенды.
Там, среди льдов, спал дракон. Серебряный.
Мысль о нем не давала покоя. Не как угроза, а как возможность. Дракон – это не просто мясо и чешуя. Это источник. Кровь дракона, если верить древним свиткам (а память подсказывала, что свитки не врут), обладает свойствами, которые могут изменить всё. Усилить регенерацию. Или дать власть над огнем.
Но пока рано.
Сначала нужно укрепить фундамент.
– Ганс, – не оборачиваясь.
– Да?
– Подготовь отряд егерей. Лучших следопытов. Пусть отправляются в Альпы. В район перевала Бреннер. Тихо, без шума. Пусть ищут следы. Не вступать в бой, только наблюдение. Я хочу знать, где он спит, что ест и когда гадит.
– Кто? Эццелино?
– Нет. Кое-кто покрупнее. Потом расскажу.
Развернуться. Усталость отступила. Мозг работал четко, как часовой механизм.
Карта была не просто бумагой. Это была доска для игры в кости, где ставкой были души. И Виктор Крид держал стакан с костями.
– Я иду в лабораторию к Леонардо. Если прибудут послы от Эццелино – головы не рубить. Пока. Посади их в подвал, дай воды и хлеба. Пусть помаринуются в страхе. Страх делает мясо нежнее.
Выход из зала был торжественным в своей простоте.
Коридоры замка оживали. Слуги мели полы, стража гремела доспехами. Жизнь кипела.
Идя по каменным плитам, ощущать вибрацию этого места. Замок дышал. Он стал продолжением воли одного существа.
Это пьянило сильнее, чем «Слеза Одина».
Власть. Абсолютная, безграничная возможность менять реальность.
Строить стены. Сносить города. Создавать новые виды оружия.
И писать историю кровью и чернилами, перемешивая их в одной чернильнице.
Спуск в подземелья снова. В царство запахов и теней.
Там ждали трупы. Те самые, с болот. Обожженные, разорванные.
Нужно было провести вскрытие. Понять, как именно смесь воздействовала на ткани.
Не из садизма. Из научного интереса.
Человеческое тело – такая забавная конструкция. Мешок с костями и жидкостью, который воображает себя венцом творения.
Нож скальпеля уже мысленно касался плоти.
День обещал быть продуктивным.
Винтовая лестница, ведущая на самый пик Сторожевой Башни, казалась бесконечной кишкой каменного червя. Ступени были стерты миллионами ног – стражники, дозорные, самоубийцы. Камень хранил память о каждом шаге, о каждом вздохе, о каждой капле пота. Здесь пахло пылью веков и голубиным пометом.
Последний виток. Тяжелая дверь, обитая железом, поддалась с натужным скрипом, неохотно выпуская наружу.
Удар ветра в лицо. Резкий, холодный, пронзительный. Ветер, который гуляет только на высоте птичьего полета. Он мгновенно выдул из головы остатки хмеля от «Слезы Одина», оставив только кристальную, звенящую ясность.
Ноги ступили на плоскую площадку, окруженную зубцами. Верона лежала внизу, распластанная, как черная карта с редкими искрами факелов. Город спал. Или притворялся спящим. В лабиринте улочек, под черепичными крышами, люди любили, убивали, рожали и умирали. Копошились, как личинки в трупе великана.
А здесь, наверху, была только пустота. И звезды.
Нужно было подойти к краю парапета. Камень был ледяным, шершавым.
В руке – глиняная бутыль с «Северным Духом». Не кубок, не бокал – к черту эти условности. Здесь, наедине с вечностью, этикет не нужен.
Пробка вылетела с глухим чпоком.
Глоток.
Жидкость обожгла горло, но этот огонь был приятным. Он согревал изнутри, пока ветер вымораживал снаружи. Идеальный баланс.
Запрокинуть голову.
Небо было чистым. Ни облачка. Черный бархат, усыпанный алмазной пылью.
Они смотрели вниз. Те же самые звезды, что и тысячу лет назад. Те же самые, что светили над Вавилоном, когда жрецы вырезали сердца пленникам. Те же, что отражались в щитах легионеров Цезаря.
Орион. Кассиопея. Большая Медведица.
Для людей это ориентиры. Боги. Судьбы.
Для того, кто помнит, как менялись полюса, это просто раскаленные шары газа, висящие в пустоте. Им плевать на Верону. Им плевать на Гвельфов и Гибеллинов. Им плевать на Виктора Крида.
Смешно.
Люди строят соборы, чтобы дотянуться до неба. Они придумывают сложные ритуалы, надевают золотые шапки, жгут ладан. Они думают, что если будут громко петь, то Там, Наверху, их услышат.
Глупые, маленькие дети.
Никто не слушает.
Вселенная – это не добрый дедушка на облаке. Это холодный механизм, перемалывающий материю. И единственная свобода, которая у нас есть – это свобода бросить горсть песка в шестеренки. Или смазать их маслом, чтобы они крутились быстрее.
Усесться прямо на зубец стены, свесив ноги в бездну. Высота в пятьдесят локтей. Одно неловкое движение – и полет. Короткий, свистящий полет и мокрое пятно на брусчатке.
Страха не было. Было лишь равнодушие.
Тело бессмертно. Даже если разбиться в лепешку, оно соберется заново. Будет больно, чертовски больно, кости будут хрустеть, срастась, мясо будет нарастать на них, как тесто. Но смерть не придет. Она, костлявая сука, давно вычеркнула это имя из своих списков.
Или потеряла его.
Еще глоток.
Внизу, во дворе, прошел патруль. Маленькие черные точки, отбрасывающие длинные тени. Они шли строем, чеканя шаг. «Раз-два, раз-два».
Игрушечные солдатики.
Виктор Крид играл в эти игры столетиями. Менялись только декорации и костюмы. Сначала были бронзовые мечи и колесницы. Потом железные гладиусы и скутумы. Теперь стальные мечи и кольчуги. Завтра будут мушкеты. Послезавтра – что-то еще, более смертоносное.
А суть одна: один примат хочет забрать у другого примата еду, самку или красивый камень. И придумывает для этого красивые слова: «Честь», «Вера», «Родина».
Скука.
Вязкая, тяжелая скука, которая давит на плечи сильнее, чем любой доспех.
Зачем всё это? Зачем строить империю в Вероне?
Просто чтобы занять время. Чтобы не сойти с ума от бесконечности.
Это как строить замок из песка на берегу океана, зная, что прилив его смоет. Но ты строишь. Старательно, выкладываешь ракушки, копаешь рвы. Потому что больше делать нечего.
Взгляд упал на кусок угля, валяющийся в углу площадки. Видимо, дозорные грелись зимой у жаровни и обронили.
Поднять его. Черный, пачкающий пальцы.
Стена башни была белой, известняковой. Идеальный холст.
Встать. Подойти к камню.
Рука сама вывела первый иероглиф. Не латынь, не итальянский. Старый язык, язык островов, где сакура цветет на крови.
Хокку.
Форма, которая дисциплинирует мысль. Семнадцать слогов, чтобы выразить всю абсурдность бытия.
Уголь крошился, оставляя жирные черные следы на белом. Скрип грифеля по камню звучал как скрежет зубов.
Сталь режет мясо,
Вино смывает память.
Смеются звезды.
Отойти на шаг. Оценить.
Просто. Грубо. Но честно.
Сталь и вино – два инструмента, которыми Виктор перекраивает этот мир. А звезды смеются. Они видели всё это миллионы раз.
Усмешка.
Пусть смеются. У них нет водки. И у них нет Изабеллы с её горячими бедрами. У них есть только холодный свет и вакуум.
В этом смысле мы, копошащиеся в грязи смертные (и один условно бессмертный), богаче их. У нас есть вкус. У нас есть боль. У нас есть оргазм.
У нас есть жизнь. Пусть короткая, пусть грязная, но яркая.
Вернуться на край стены. Сделать еще один большой глоток, почти опустошив бутыль.
Алкоголь наконец-то начал действовать в полную силу. Мысли перестали быть колючими. Они потекли плавно, как река в низине.
Вспомнился Леонардо. Его горящие глаза, когда он показывал чертежи бомбарды. Он верит, что наука спасет мир.
Вспомнился Штарк. Он верит в силу и порядок.
Вспомнилась Изабелла. Она верит в наслаждение и власть.
У каждого своя вера. Свой костыль, чтобы не упасть в бездну отчаяния.
А у Виктора костыля нет. Он сам – бездна.
Ветер усилился, трепля полы камзола. Он пробирал до костей, но холод был приятен. Он напоминал, что тело всё еще чувствует. Что нервные окончания работают.
Интересно, что там, на севере?
Серебряный дракон.
Легенда, ожившая во льдах.
Может, это тоже скука? Может, дракон просто спит, потому что ему надоело жечь деревни и копить золото?
Мы с ним похожи, этот ящер и я. Два реликта. Два монстра, застрявшие в мире, который становится для нас слишком тесным.
Нужно будет навестить его. Не убивать. Просто поговорить.
«Эй, чешуйчатый. Как оно? Спина не болит от сырости? А у меня тут есть отличный самогон. Выпьем за вымирание видов?»
Идея показалась забавной. Рассмеяться в голос, пугая ночных птиц. Смех эхом отразился от стен замка.
Сумасшедший епископ на крыше, разговаривающий с воображаемым драконом.
Прекрасная картина. Босх бы оценил.
Внизу, во дворе, что-то изменилось.
Звук копыт. Не размеренный шаг патруля, а быстрый, сбивчивый галоп. Одна лошадь.
Всадник влетел в ворота, едва не сбив стражника. Спрыгнул на ходу, пошатнулся. Лошадь была в мыле, бока ходили ходуном.
Гонец.
Срочный. Особенно ночью.
Это всегда интересно.
Либо война, либо… что-то еще.
Наблюдать сверху, как маленькая фигурка жестикулирует, что-то объясняя начальнику караула. Тот указывает на башню. На свет в окне кабинета, которого там нет, а потом – выше. Сюда.
Они знают, где искать своего пастыря. Ближе к небу.
Ждать.
Слышать, как хлопают двери внизу. Как топот ног начинает подниматься по винтовой лестнице.
Триста ступеней. У парня собьется дыхание.
Можно успеть допить.
Последние капли «Духа» упали на язык. Горько-сладкое послевкусие.
Бутыль пуста.
Размахнуться и швырнуть её далеко, за стену. Она летела долго, кувыркаясь в воздухе, пока не разбилась где-то в переулке с тихим, жалобным звоном.
Кому-то повезет найти осколки, пахнущие счастьем.
Шаги за дверью. Тяжелое дыхание. Стук кулака по дереву.
– Войди, если есть чем дышать, – крикнуть, не оборачиваясь.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял не рыцарь, не солдат. Егерь. Одет в шкуры, пахнет хвоей, костром и старым потом. Лицо обветрено до красноты, глаза безумные. Он держался за косяк, пытаясь отдышаться.
– Монсеньор… – хрип. – Нашли… Мы нашли…
Повернуться медленно, опираясь спиной на зубец. Сложить руки на груди.
– Кого вы нашли, сын мой? Надеюсь, не совесть императора? Её искать бесполезно.
Егерь сделал шаг вперед, споткнулся, упал на одно колено. Он дрожал. Не от холода. От того, что видел.
Он сунул руку за пазуху своей меховой куртки. Движения были дергаными.
Вытащил сверток, замотанный в тряпку. Развернул.
На его ладони лежало что-то плоское, размером с десертную тарелку.
Оно не светилось само по себе, но оно ловило свет звезд и луны, усиливая его, отражая мертвенным, холодным серебром.
Чешуя.
Не рыбья. Не змеиная.
Она была толстой, как броня, но переливалась, как перламутр. По краям – острые, как бритва, зазубрины.
Внутри что-то ёкнуло. Древний инстинкт охотника.
Подойти. Взять предмет.
Он был теплым. Странно. Он был оторван от хозяина, но сохранял тепло. Словно внутри этой пластины всё еще текла жизнь.
Палец провел по поверхности. Гладкая, почти маслянистая. Но если нажать – тверже стали.
– Где? – один вопрос. Короткий, как выстрел.
– Перевал… Перевал Решен, – егерь сглотнул. – Высоко. В леднике. Там пещера. Огромная. Воняет серой так, что птицы падают замертво. Мы видели его. Он… он спал. Но он дышал. Пар шел… как дым из вулкана.
Серебряный.
Редкий вид. Очень редкий. Магический реликт. Его кровь – это жидкий огонь. Его кости – материал для жезлов и артефактов. Его сердце…
Сердце дракона может дать власть не над людьми. Над стихией.
Верона, Италия, Папа – это всё песочница. Мышиная возня.
А вот это… Это уже высшая лига.
– Кто еще видел? – взгляд оторвался от чешуи и впился в егеря.
– Только я и Марко. Марко… Марко остался там. Он подошел слишком близко. Лед треснул.
– Жаль Марко. Но это хорошо. Меньше языков.
Спрятать чешую в карман камзола. Она грела через ткань. Приятное тепло. Живое.
Подойти к егерю. Положить руку ему на голову, как при благословении.
– Ты принес мне благую весть. Ты молодец.
Егерь поднял глаза, полные надежды и страха.
– Монсеньор… что нам делать? Собрать армию? Убить чудовище?
Усмешка.
– Убить? Зачем убивать курицу, которая может нести золотые яйца? Или дракона, который может стать… союзником? Или оружием?
Нет. Убивать мы его не будем. Пока.
– Возвращайся на пост. Возьми новых людей. Самых тихих. Наблюдайте. Никаких костров. Никакого шума. Я хочу знать, когда он проснется. Я хочу знать, когда он голоден. Я хочу знать о нем всё.
– А если он полетит сюда?
– Тогда мы встретим его. С почестями. И с баллистами.
Отпустить егеря.
– Иди. И возьми на кухне вина и мяса. И молчи. Если хоть одна живая душа узнает про «живую гору»… ты позавидуешь Марко.
Егерь закивал, пятясь к двери. Исчез.
Остаться одному.
Снова тишина. Только ветер.
Дракон. Настоящий дракон…
Это меняет расклад.
Эццелино, Фридрих, Папа… Все их интриги померкли. Что такое армия рыцарей против существа, которое может сжечь город одним выдохом?
А если это существо будет носить ошейник? Мой ошейник.
Или если мы договоримся?
Взгляд снова устремился к звездам.
Теперь они не казались такими уж равнодушными. Казалось, одна из них подмигнула.
Хокку на стене уже не казалось законченным.
Взять уголь. Дописать еще одну строку. Внизу, криво, с нажимом.
Дракон проснулся.
Бросить уголь в бездну.
Развернуться и пойти к выходу.
Спать расхотелось. Энергия била ключом.
Нужно спуститься в библиотеку. Найти старые, заплесневелые тома, которые были украдены из Константинополя. Там было что-то про драконью речь. И про ритуалы крови.
Ночь перестала быть скучной.
Игра стала интересной.
По-настоящему интересной.
