Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Си Джей Кэри
Книга Розы

CJ Carey

WIDOWLAND

Может показаться странным, что женщинам и девушкам придется вернуться к прялкам и ткацким станкам. Но это совершенно естественно. Это следовало предвидеть. Женщины и девушки должны снова взяться за эту работу.

Альфред Розенберг, 1936 год

Вдова. Общеслав. индоевроп. характера. Первоначальное значение «лишенная» (мужа). Ср. лат. viduus «лишенный чего-либо, не имеющий чего-либо», ж. р. – vidua «вдова».

Искусство редактуры требует вкуса, принятия эстетических решений и вживания в… чувства и психологию автора.

Питер Джинна. Чем занимается редактор: редактирование книг – искусство, мастерство и профессия

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Понедельник, 12 апреля 1953 года

Кусачий восточный ветер развевал флаги на правительственных зданиях, вяло пародируя праздничные торжества. Стяги колыхались на ветру от Трафальгарской площади до Уайтхолла, струясь алой рекой меж тусклых берегов казенных кварталов, вульгарным мазком выделяясь на фоне приглушенной лондонской палитры: темных от вековой пыли викторианских фасадов, крапчатого камня здания Конной гвардии, красновато-коричневых домов тюдоровской эпохи, серых громад Холборна[1]1
  Улица в Лондоне. – Здесь и далее прим. ред.


[Закрыть] и тесных средневековых площадей Темпла. Кричащий красный глушил мрачные тона древнего города, затмевая редкие оттенки охры и розового.

В приближении великого дня торжествам, казалось, не будет конца. Между платанами по берегам Темзы натянули праздничные полотнища, кованые перила набережных обвили лентами. Даже Палата общин пестрела вымпелами и знаменами, словно разряженная вдовствующая королева.

Любовно обрамленные портреты Вождя красовались в витринах, патриотические ленточки трепетали на капоте каждого кэба, летящего по Уайтхоллу.

К флагам в протекторате давно привыкли. После создания Англосаксонского Союза его символ – черная буква «А» на красном фоне – появился почти на всех зданиях. Поначалу флаги срывали, раздирали в клочья и втаптывали в грязь. Но вскоре неуважение к флагу и его порчу объявили преступлением, карающимся смертной казнью. Даже вышел приказ: вешать виновных на оскверненных флагштоках, однако эта зверская мера оказалась малоэффективной. Пережив первый шок, лондонцы почти перестали обращать внимание на болтающихся над головами висельников, как их предки не замечали отрубленные головы, насаженные на пики Лондонского моста.

Но это тогда.

За тринадцать лет многое может измениться.

Дождь собирался с самого утра. В этот серый холодный день прохожие плотнее запахивали пальто, кутались в шарфы и глядели под ноги, переступая через многочисленные выбоины на тротуарах. Ветрено в мае, в апреле дожди, в мае фиалок и ландышей жди – так, что ли, говорят в народе? Судя по тому, как льет последние несколько недель, апрель вполне соответствует традиционной английской весне. Что ж, думали некоторые, кто постарше, хоть погода сохраняет верность традициям.

Из окна возвышавшегося над Уайтхоллом здания, в квартале, где некогда размещалось Военное министерство, Роза Рэнсом смотрела вниз на крыши автобусов и снующих пешеходов. Роза, серьезного вида женщина двадцати девяти лет, застыла в раздумье с отсутствующим взглядом над заправленной в пишущую машинку страницей, словно ожидая прихода вдохновения, хотя дело было совсем не в этом. Розе изрядно посчастливилось: переживания никогда не отражались на ее лице. Не отличаясь яркой красотой, оно всегда сохраняло безмятежное, несколько загадочное выражение. Безупречный овал в обрамлении светлых волос и серьезные голубые глаза, словно спокойные озера, в точности отражающие небо. От матери Розе досталась гладкая розовая кожа, делавшая ее моложе лет на десять, а от отца – непроницаемое хладнокровие, которое не могли поколебать никакие внутренние бури.

– Рози, иди скорее! Ты только глянь! Просто потрясающе!

Роза обернулась. В противоположном конце конторы царила суматоха, и жизнерадостная блондинка Хелена Бишоп, как всегда, находилась в центре событий. Отвлечь конторских служащих от работы – дело нехитрое, однако сегодня действительно произошло нечто исключительное. Двое техников внесли в помещение приземистый ящик из полированного дерева с пузырем полусферического экрана с одной стороны и двумя круглыми ручками настройки под ним. Техник подсоединил ящик к розетке и включил его: на экране замелькали полосы, вскоре сменившиеся ровным однотонным свечением. Служащие с возбужденными возгласами повскакивали со стульев и столпились вокруг, теснясь и толкаясь, стараясь оказаться поближе к маленькому экрану.

Как и большинство населения английских территорий, они еще ни разу не видели телевизор своими глазами, и каждому хотелось рассмотреть это чудо поближе.

Сначала по экрану бежала рябь, но в конце концов прибор прогрелся и появилась картинка, ползущая горизонтальными полосами снизу-вверх, пока кто-то не покрутил настройку и не остановил ее.

– Подумать только!

Вся контора затаила дыхание. Муть на экране сгустилась и преобразовалась в фигуру мужчины во фраке, с аристократическими манерами, присущими ведущим кинохроник фирмы «Пате», который зачитывал последние новости:

«Вдоль маршрута коронационной процессии в Лондоне уже начинают собираться первые толпы нетерпеливых горожан. Ранние пташки разбивают палатки, чтобы как следует рассмотреть королевскую чету по дороге из аббатства».

Подобные сцены разыгрывались сейчас по всей стране. Коронацию Эдуарда VIII и королевы Уоллис назначили на второе мая, и правительство объявило, что каждый гражданин сможет увидеть великое событие по телевизору. Повсюду установили тысячи телевизионных приемников: на заводах и в пабах, в школах, конторах и магазинах. Впервые за тринадцать лет всем – и детям, и взрослым – дали выходной, чтобы посмотреть коронацию королевской четы. До знаменательной даты оставалось еще больше двух недель, но возбуждение в обществе уже достигло лихорадочного накала.

– Ну же, Рози!

Роза улыбнулась Хелене с приличествующим случаю энтузиазмом, но отрицательно покачала головой, мгновенно прикинув, что оставаться за рабочим столом гораздо безопаснее, чем толпиться вместе с коллегами. Склонившись над пишущей машинкой, она сделала вид, что работает над текстом.

Телевизор не вызывал у Розы никакого интереса. В отличие от остальных, она уже много раз видела это новомодное устройство вблизи благодаря тесному контакту с помощником комиссара по культуре Мартином Кройцем. Дружба с Мартином давала возможность не только регулярного просмотра телепередач, но и посещения театральных премьер, художественных выставок в лучших галереях, закрытых вечеринок в лучших ресторанах. Мартин Кройц, начальник Розы, на двадцать лет старше ее, будучи человеком культурным, неизменно проявлял щедрость, делясь с ней преимуществами своего положения. Знакомство с ним давало немало. А были ли минусы? О них она старалась не думать.

Через грязные зарешеченные окна ее взгляд скользнул на улицу. Сама Палата культуры представляла собой уродливое здание, покрытое неровным налетом пыли и сажи и окруженное железным забором с колючей проволокой по верху. А вот пал-ладианские колонны Банкетинг-хауса, расположенного всего в нескольких метрах от министерства, еще хранили остатки былого достоинства. На этом самом месте, как знал любой школьник, триста лет назад обезглавили Карла I. Это знаменательное событие – убийство англичанами своего короля – вошло во все учебные программы, и здесь часто можно было видеть школьные экскурсии: беспокойные стайки детей, болтающих между собой и жадно вслушивающихся в рассказ о казни.

Участь некоторых более поздних потомков Карла I – короля Георга VI, королевы Элизабет, их двух дочерей и менее важных членов королевского семейства – решилась без всяких церемоний. Однако, как знала Роза, их биографии в школах не изучались. Большинство и понятия не имело, что с ними случилось, да особо и не интересовалось.

Теперь на уроках истории детям рассказывали о протекторе Розенберге, старейшем друге Вождя со времен собраний в пивных и уличных маршей на самой заре движения. Уполномоченный Вождя по духовному и идеологическому воспитанию, он возглавлял и направлял развитие партии, ее философию и идеалы. Мыслитель, олицетворяющий связь партии с прошлым и будущим. Будучи провидцем, Розенберг, когда Вождь назначил его протектором, решил реализовать свои идеи идеального устройства общества здесь, в Англии.

Наконец, более чем десять лет спустя, мечта Розенберга воплотилась в жизнь. Новое подрастающее поколение уже не знало ничего, кроме Союза, и говорило по-немецки так же свободно, как по-английски. Мартин при каждом удобном случае повторял, что Союз – логичный результат развития англосаксонских народов и в каком-то смысле конец истории. Абсолютно «особые отношения»: два народа, некогда составлявшие одну расу, вновь воссоединились. Точно и аккуратно, словно королю Карлу приставили обратно отрубленную голову.

Впрочем, далеко не все интересовались историей. Для большинства имело значение только то, что порядок восстановлен, а стало быть, что бы там люди на этот счет ни думали, жизнь идет своим чередом. На столе появляется еда, автобусы и трамваи ходят точно по расписанию, в Грин-парке расцветают конские каштаны и, как всегда, звучат весенние голоса птиц.

– Вижу, поступь прогресса тебя не впечатляет.

Сардоническое замечание исходило от Оливера Эллиса, сидевшего за соседним с Розой столом. Непокорные темные волосы, соответствующая задумчивая мина и вечное ехидство, столь едкое, что разъело бы и металл. Обычно Розу развлекали остроты Оливера, большей частью направленные на бестолковых коллег или откровенно идиотские распоряжения, исходившие от администрации комиссара по культуре. Но, видимо, иногда и ей нужно побыть мишенью для шуток. Так уж устроен Оливер.

Он встал, поправил очки в роговой оправе и нахмурился:

– Разве ты не собираешься посмотреть на наше чудо?

– Я уже видела телевизор, – холодно ответила она, поправляя лист бумаги в каретке.

– Ну конечно же. Как я мог забыть! Друзья в высших сферах… – Он проследил за ее взглядом, устремленным в окно, где под усиливавшимся дождем пешеходы поднимали к небу зонтики, точно пытаясь защититься от чего-то гораздо более яростного, чем английская весна. – Упаси боже от дождя в великий день!

– Следовало бы принять закон, запрещающий это.

– Возможно, уже и есть такой. – Оливер снял со спинки стула пиджак и надел его. – Регламент Союза за номером восемь тысяч шестьсот пятьдесят один: запрет атмосферных осадков в дни коронации.

Роза улыбнулась:

– Специальные стандарты солнечного света СС.

– Ограничения осадков относительно особых особ.

Она не смогла удержаться от смеха. Оливер за словом в карман не лез. Впрочем, как и все остальные сотрудники.

Именно поэтому они здесь и находились.

Перед войной Оливер учился в Кембридже, и, когда начались боевые действия, его отправили на конторскую работу как освобожденного от строевой службы. В результате на фронт он не попал и остался в живых, чтобы служить новому режиму. Таких, как Оливер, осталось мало. Большую часть мужчин в возрасте от семнадцати до тридцати пяти лет, не погибших в годы сопротивления Союзу, отправили на работу за границу, что создало в Англии заметный дисбаланс полов. Теперь в стране на каждого мужчину приходилось две женщины.

Возможно, именно поэтому, как сказал Вождь, женщины – самые важные граждане нашей страны. Чтобы никто об этом не забывал, фразу высекли на пьедестале огромной бронзовой статуи, установленной у северного окончания Вестминстерского моста.

Это было впечатляющее сооружение. Где некогда стояла колесница Боудикки, теперь высилась фигура племянницы Вождя – Гели, с мощными бедрами, задрапированными складками классической тоги, и с лавровым венком на голове, устремившей задумчивый взгляд на мутные воды Темзы. Как Мадлен в свое время во Франции, в Англии образом идеальной женщины стала Гели. Гели – юная, умная, талантливая и прекрасная – символизировала все лучшие стороны женщины, саму суть женственности. В сущности, она олицетворяла дух Англии.

Увы, сама она здесь никогда не бывала. Роза, смотри же, ты все пропустишь!

Хелена заразила всех своим энтузиазмом. Вокруг нее толпилось все больше работников Палаты культуры, высыпавших из кабинетов и загородок: ее подружки из отдела кино, девушки из астрологического отдела, молодые мужчины из рекламного в подтяжках и красных галстуках, сотрудники отдела печати, люди из отдела широковещания и даже несколько человек из отдела театра и искусств, выбравшиеся из своих дальних кабинетов на нижних этажах.

Роза уже собиралась сдаться и присоединиться к остальным, когда заметила, что к ее столу с важным деловым видом движется лени', грузная приземистая фигура с собранными в пучок седыми волосами и неудачно зашитой заячьей губой. Несмотря на полное отсутствие косметики – она не посмела бы, – на ее щеках горел румянец, а утонувшие в мясистых складках глаза блестели. В своих толстых шерстяных чулках и невзрачном сером костюме из жесткого ноского твида, который предпочитали женщины ее класса, она походила на краба, бочком приближающегося к своей жертве, а вытянутая вперед, будто клешня, канцелярская папка еще больше увеличивала сходство. Как правило, лени, ничуть не смущаясь незначительностью своих обязанностей, считали себя важнейшими винтиками в любой организации, на чьих плечах держится вся страна. Вполне возможно, так оно и было. В новой администрации хватало неблагодарной работы, и, чтобы ее выполнять, требовалась целая армия женщин.

Эта лени, Шейла, сидела за столом перед входом в кабинет комиссара и была в курсе всего происходящего в министерстве. При виде Розы она ухмыльнулась, уверенная, что несет весть, от которой у любого пойдет мороз по коже.

Роза собралась с силами и изобразила вежливый интерес, не поведя и бровью.

– О, мисс Рэнсом! Вам важная служебная записка. – Шейла вытащила из-под скрепки лист бумаги и положила на стол перед Розой. – Вас вызывает комиссар. Сейчас его нет на месте, он вернется в пятницу. Приходите к началу приема. – Она наклонилась к столу, обдав Розу запахами нестиранной одежды и дешевых духов. – Один совет: будьте точны. Рекомендую прийти на десять минут раньше. Комиссар не терпит непунктуальных людей, опоздания очень портят ему настроение. А злить его – врагу не пожелаешь.

Глава вторая

– Неужели тебе не интересно? Мне так очень. Никогда не видела, как коронуют монарха. Прямо как в сказке.

– Не люблю я эти сказки, – отозвалась Роза, протирая кружочек в запотевшем окне, чтобы выглянуть наружу.

В душном набитом автобусе тряслись усталые служащие, возвращающиеся с работы домой. Роза и Хелена всегда ездили вместе и обычно занимали места на втором этаже, чтобы сверху разглядывать прохожих. Это служило своего рода бесплатным развлечением: смотреть на людей в потрепанной одежде и изношенной обуви, бредущих по Уайтхоллу. Толпа выливалась на Стрэнд[2]2
  Центральная улица Лондона.


[Закрыть] грязноватой рекой: магды в дешевых пальто и шляпках; лени на каблучках, в узких юбках и жакетах на пуговицах; клары, толкающие перед собой громоздкие детские коляски или сопровождаемые парой цепляющихся за них малышей. Изредка мелькали фриды в обязательной для них черной одежде, торопящиеся успеть домой до наступления комендантского часа. Вдовы одевались в черное, сами, в сущности, будучи чем-то вроде теней или пятен копоти, оставшихся на месте догоревших свечей.

Строгие предписания в отношении одежды регулировались системой талонов различного номинала, варьировавшегося в зависимости от касты. Поскольку производство тканей и кож главным образом было ориентировано на нужды континента, вся обувь изготавливалась из пластика и резины с подошвами из пробки или дерева, а одежда шилась в основном из одинаковых грубых тканей. И все же, несмотря на эти ограничения, отличить женщину высшей касты не составляло труда.

Различия между мужчинами не так бросались в глаза и заключались не столько в одежде, сколько в поведении. Иностранцы вели себя уверенно и развязно, в то время как местные держались скромнее, демонстрируя знаменитую английскую выдержку.

На углу Адам-стрит кучка немолодых мужчин, выкатившись из паба, подобострастно уступила дорогу паре офицеров, шагавших бок о бок и занявших весь тротуар.

Розе вспомнился припадок ярости отца после объявления о создании Союза: «Во всем виноват правящий класс! Нами руководили идиоты и мошенники. С такими вождями нечего удивляться, что мы сразу сдались».

Мать, бледная от волнения, объясняла дочерям, что папа болен и сам не понимает, что говорит.

Главная прелесть поездок на автобусе заключалась в том, что Роза и Хелена получали возможность поговорить, не опасаясь подслушивания сослуживцев. Совершенно свободно разговаривать было, конечно, нельзя, тем более что следить за пассажирами общественного транспорта проще простого, а соглядатая распознать сложно, поэтому, прежде чем что-то сказать, не мешало оглянуться по сторонам. Однако сидевшая за ними лени – невзрачная, с косичками и в очках с толстыми стеклами – уткнулась в дешевую книжку под названием «Любовь солдата», а расположившиеся с другой стороны две магды с заправленными под косынки волосами злобно перемывали кости подруге.

Хелена закатила глаза:

– Я и забыла, ты ведь у нас специалист по сказкам. Как работа?

– Отлично. Со сказками просто. Проще, чем с Бронте.

– Не понимаю, чего ты жалуешься! Я готова убить кого-нибудь, лишь бы занять твое место.

– Сказала девушка, не пропускающая ни одной кинопремьеры.

– Знаю, со стороны такая жизнь выглядит очень заманчиво, но ты пойми – ведь совершенно невозможно расслабиться. Все время надо искать неточности. Любые огрехи, просочившиеся сквозь сито. Если обнаружатся политические ошибки, отвечать мне. Представь себе, какое напряжение. Можно подумать, что я сижу и ем шоколад.

– Шоколад? Смутно припоминаю…

Хелена ухмыльнулась. Она не могла сдержать рвущуюся из нее наружу жизнерадостность. Все в ней казалось непокорным, от молочно-белых локонов, выбивающихся из-под шляпки, до вечного намека на улыбку в уголках рта. Боги щедро оделили Хелену своими дарами – разве что не родилась немкой, – и главным из них было чувство юмора, жизненно необходимое на государственной службе.

– Только не говори мне, что помощник комиссара Кройц не привозит тебе шоколад из своих частых заграничных поездок. Готова поспорить: прячет в своем чемодане огромные коробки, перевязанные сатиновыми ленточками.

– Не понимаю, о чем ты.

– Да брось. Разве я слепая?

– И?..

– Он тебя обожает. Я же вижу, как он вокруг тебя увивается. И знаю: ты сама от него без ума. – Она слегка толкнула Розу локтем. – Я умею хранить тайны, Рози, ты же знаешь. Ведь мы лучшие подруги, не забыла?

Автобус неожиданно резко затормозил и, выглянув наружу, Роза увидела колонну военных автомобилей, перегораживающую взъезд на мост Ватерлоо. Поперек моста натянули белую ленту, и полицейский направлял движение, ловко жестикулируя, словно дирижировал необычайно бодрым уличным оркестром.

– Сегодня был инцидент, – тихонько проговорила Хелена.

– Где?

Хелена быстро огляделась вокруг.

– В конторе шептались, что в Институте Розенберга. В самый разгар процедуры классификации. Как будто самой процедуры недостаточно, чтобы вымотать нервы. Помнишь?

В первые дни Союза, вскоре после подавления сопротивления, все граждане страны женского пола старше четырнадцати лет получили повестки явиться на классификацию. Процедура проводилась поэтапно ввиду огромной численности, но в результате более половины населения прошло ее довольно быстро, с военной четкостью.

Тогда ярким, солнечным субботним утром, придя в Институт Альфреда Розенберга – бывшее здание Каунти-холл на южном берегу Темзы, – шестнадцатилетняя Роза оказалась в многотысячной толпе женщин. Вызванные на классификацию выстроились в длиннющую очередь, тянувшуюся к институту через весь мост Ватерлоо. Вокруг ходили патрули с собаками, и Роза заметила, как охранники помоложе бросали жадные взгляды на ее ближайшую соседку, девушку примерно одного с Розой возраста, выделявшуюся из толпы красотой и уверенным видом. Она отличалась породистой статью беговой лошади: длинные стройные ноги, широко расставленные светло-голубые глаза, блестящие волосы и слегка сбрызнутое веснушками лицо. Девушка откидывала голову, купаясь во взглядах мужчин, прекрасно зная, что ее внешность точно соответствует идеалу режима. Такие черты назывались нордическими – высшая похвала, – и Роза не сомневалась, что соседку по очереди сразу отнесут к высшей касте.

Но при этом не ухудшатся ли шансы самой Розы от присутствия рядом такой красотки? И, может, следует отступить от нее подальше назад? Но Роза тут же отказалась от этой идеи. Система в Союзе не оставляла ни малейшего места для вкусовщины. Процедура оценки Розенберга отличалась научной основательностью, и для пущей ясности на стенах Института висели таблицы с точными соотношениями размеров головы, формы носа и цвета глаз для каждого расового типа. Каждое незначительное отклонение точно соответствовало точке на шкале кастовой классификации, от женщины класса I (А) до женщины класса VI (F).

Метод уже прошел испытания на континенте и показал высочайшую надежность. Измерения проводились с 1935 года – не только для того, чтобы отличить арийцев от других рас, но и для оценки женщин, желающих выйти замуж за членов СС. Почему бы не распространить эту методу на всю женскую половину населения? Однако разъяснения нисколько не успокаивали.

Начиналась процедура с краниометрии: на голову надевали стальной прибор, напоминающий гигантскую когтистую лапу, и замеряли размеры металлическими щупами. Затем наступал черед антропометриста с набором стеклянных глаз шестидесяти оттенков и незрячих гипсовых черепов, неприятно напоминавших посмертные маски, замерявшего угол подбородка, носа и лба и фиксировавшего результаты в журнале. Бесконечная вереница женщин медленно брела по коридорам, где стоял запах, напоминающий школьный спортивный зал: пота, затхлой нестираной одежды и… страха.

Когда дошла очередь до Хелены и ее профиль стали измерять с помощью устройства, напоминающего пару здоровенных компасов, она закатила глаза, и Роза с трудом удержалась, чтобы не захихикать. Девушка излучала анархическое веселье и озорство, словно все происходящее – уморительная шутка, понятная только им двоим. В нервозной толпе женщин, сгрудившихся в зале, ее оптимизм хоть как-то скрашивал тягостную процедуру.

На классификацию черт лица, взвешивание и замеры уходило добрых полчаса, после чего нужно было перейти в следующий зал, где происходил второй уровень отбора: заполнение анкеты. Требовалась подробнейшая информация о семье, предках, состоянии физического и психического здоровья. Наконец, когда все галочки были проставлены, женщинам присваивали класс, соответствующий происхождению, репродуктивному статусу и расовым признакам, определяющий все аспекты их дальнейшей жизни: где жить, какую одежду носить, разрешенные развлечения и отведенная норма питания в калориях.

Хотя у каждого класса было официальное наименование, никто не утруждал себя неуклюжими терминами вроде «женщина класса II (В)», вместо этого неизбежно возникли прозвища. Члены первой, элитной касты именовались в просторечии гели, в честь самой милой сердцу Вождя женщины, его племянницы Гели. Кларами – в честь матери Вождя – назывались женщины фертильного возраста, которым в идеале полагалось произвести на свет не менее четырех детей. Женщины, занимающиеся профессиональной деятельностью, такие как конторские служащие и актрисы, назывались лени, в честь Лени Рифеншталь, ведущего кинорежиссера режима. Паулы, в честь сводной сестры Вождя, работали в социальной сфере, учителями и медсестрами; магды выполняли низкоквалифицированную работу на фабриках и заводах, а греты трудились кухарками и прочей прислугой. Существовали и другие разряды – для монахинь, матерей инвалидов и акушерок, – а в самом низу иерархии находилась категория, именовавшаяся фриды, производная от фридхоферфрауен – плакальщицы. В эту категорию попадали бездетные вдовы и старые девы за пятьдесят, непригодные для воспроизводства и не способные принести никакой пользы мужчинам.

Ниже этого не было ничего.

Классы периодически менялись: например, когда женщина становилась матерью или, наоборот, не могла ею стать. Женщины регулярно проходили фильтрацию, переоценкой занимался целый отдел службы по делам женщин. И все же раз наклеенный ярлык определял дальнейшую судьбу. Для каждого занятия существовал определенный класс. Ограничения, касающиеся пайка, одежды и жилья, усугубляли различия. Без мяса, свежих фруктов и овощей фриды и греты чахли, дурнели, их цвет лица приобретал землистый оттенок, а почтительность становилась второй натурой. Никто не спрашивал, к какой категории относится женщина – лени, грета, маг-да, – это становилось ясно с первого взгляда. Гели, благодаря щедрому пайку и неизнурительной работе, шагали бодрее, с поднятой головой и казались выше остальных ростом. Карточка гели была выигрышным билетом.

В тот день, когда девушки вышли из здания с документами женщин класса I (А), Хелена с тихим возгласом восторга обняла Розу.

– Хочешь, пойдем сфотографируемся? – спросила она.

Уже появилась традиция: те, кому посчастливилось стать гели, фотографировались перед статуей настоящей Гели, недавно воздвигнутой на набережной. Там постоянно дежурили фотографы с мгновенными камерами, предлагающие всем желающим сделать фото в день классификации.

– Пойдем.

С этого дня девушки стали подругами.

Розе и Хелене повезло. Некоторые молодые женщины, чьи шансы чего-то добиться в жизни резко снижались после классификации, теряли голову и начинали бесчинствовать, рыдать, кричать и бросаться на охранников. Истеричек мгновенно выводили, после чего их кастовый уровень дополнительно понижался в наказание за антиобщественное поведение.

– Так что же случилось? – тихо спросила Роза. – Одна из девушек?

– Видимо, мужчина. Спокойно зашел внутрь и застрелил охранника.

– Озлобленный отец?

– Нет.

– Кто же?

– Я слыхала, это был, ну… один из них.

Хелена вскочила и подхватила сумку словно с облегчением, что доехала наконец до своей остановки.

– Пора бежать! До завтра!

И она продефилировала вниз по лесенке под завистливыми взглядами остальных пассажирок.

Через две остановки Роза вышла из автобуса на полутемную улицу.

Несмотря на то, что в элитных зонах сохранилось уличное освещение, работало оно строго по графику, и сейчас, в шесть часов вечера, до того момента, когда тусклые лампы в ореоле вечернего тумана забрезжат во мгле, оставалось еще несколько часов. Роза ничего не имела против, скорее даже предпочитала полумрак. Сумерки скрывали очевидное днем безобразие: выщербленные тротуары, трещины на стеклах, бледные, изможденные от неполноценного питания лица. А еще при слабом ночном освещении сквозь грязные кирпичные здания и мощеные переулки проступала история. Полукруглые окна над древними узкими дверями и блеск витражей переносили Розу в другую эпоху. Иногда она даже позволяла себе пофантазировать, что путешествует во времени назад, в годы до Союза и даже в викторианский период.

Но тут же одергивала себя.

«Ностальги-криминалитет» – преступная ностальгия. Любые намеки на то, что прошлое лучше будущего, строго запрещались законом. «Сентиментальность – враг прогресса», «Память подводит». Эти фразы знал наизусть любой, даже самый нерадивый школьник.

В Союзе не поощрялись размышления о прошлом, вне рамок предписанных протектором представлений: надлежало воспринимать историю как мифы и легенды, как Историю с заглавной буквы, вроде библейской.

Когда Розе только выделили жилье в Блумсбери, название показалось ей смутно знакомым, но она не сразу поняла почему. Только позже девушка припомнила, что когда-то существовала Блумсберийская группа, кружок подрывных элементов, которые жили там несколько десятилетий назад и занимались дегенеративным искусством. Насколько она помнила, вожаков кружка арестовали вскоре после создания Союза, а их дома передали гражданам высших классов. В число которых посчастливилось попасть и ей.

Из открывшейся двери паба вырвались сноп света и застарелый пивной запах. На улицу вышла парочка магд, разговор которых звонко разносился в вечернем воздухе.

– Говорит, не могу найти мужчину, хоть тресни. А я ей: на континент перевестись не пробовала? Для таких, как ты, там большой выбор. Как она на меня посмотрела – не поверишь!

Поравнявшись с Розой, они инстинктивно замолкли и, согласно предписаниям этикета, уступили дорогу.

Роза толкнула дверь в свой подъезд. В вестибюле, пол которого покрывал линолеум, стоял ветхий столик с пестрой россыпью писем и листовок. На стене висело объявление, гласившее: «Женщинам III–VI классов после 18:00 вход воспрещен».

В воздухе стоял кислый запах, и Роза невольно попыталась разделить его на составляющие. Похоже, помимо всегдашних капусты и мастики для пола, присутствовали вкрапления уксуса и жареной рыбы. Опасный запашок. В отсутствие мяса граждане иногда поддавались искушению выловить ужин в Темзе. Хотя рыбная ловля без разрешения запрещалась, голод и нужда пополнить чем-то скудный паек часто толкали рыбаков-любителей попытать счастья под покровом темноты. Как правило, их обнаруживали патрули, притаившиеся под опорами мостов или в тени деревьев на набережной, а потом трупы рыбаков плыли по реке вместе с остальными отбросами общества: самоубийцами, отчаявшимися женщинами и пьяницами. Однако даже если удавалось ускользнуть незамеченными и приготовить свой улов, все равно оставался риск, что бдительный сосед или дворник обнаружат преступника по запаху.

Включив свет, Роза захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, оглядывая свое скромное жилище: кровать, стул, отделенный перегородкой кухонный закуток с плиткой. Потрепанные фотографии Лондона при старом режиме: зеленый сквер с прихотливой оградой, разукрашенные витрины магазинов, фургоны с рекламой хлеба, колбасы и чая. Затертый оранжевый коврик на полу перед газовым камином, а у окна – шаткий, изъеденный древоточцами письменный стол, сидя за которым можно обозревать верхушки платанов на Гордон-сквер.

Мебель была дешевой. Теперь не только она, но и все остальное, включая одежду и еду, изготавливалось из копеечного сырья. Лучшая древесина – дуб, ясень и вишня – отправлялась куда-то на континент, как и качественные продукты, и строительные материалы. В Союзе приходилось довольствоваться тем, что оставалось.