Текст книги "Книга Розы"
Автор книги: Си Кэри
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Глава семнадцатая
Пятница, 23 апреля
Журналисты столпились в вестибюле Министерства культуры в ожидании пятничного брифинга для прессы. До коронации оставалась неделя, и неистовый интерес ко всему, что связано с королевской семьей, требовал постоянной подкормки новостями: от мельчайших деталей – сколько шагов монархи должны сделать к алтарю, какая роль отведена в церемонии Вождю – до совершенных пустяков: король предпочитает на завтрак яйца в мешочек, а Элизабет Арден подарила королеве велотренажер, который теперь стоит в Букингемском дворце.
Вчерашние газеты пестрели фотографиями наследственных драгоценностей британской короны. В общей сложности двадцать три тысячи драгоценных камней, в том числе самый большой в мире бриллиант – в пятьсот тридцать карат, украшающий королевский скипетр, и другие сокровища: корона Святого Эдуарда, изготовленная для коронации Карла II, и императорская корона, в которой Генрих V вышел на битву при Азенкуре.
Все это было упаковано и доставлено из Берлина специальным рейсом «Люфтганзы» с церемониальной охраной из шести бойцов Лейбштандарта СС Вождя, его личных телохранителей.
Роза и Хелена прошли мимо толкающихся и болтающих журналистов, которые всегда казались словно бы представителями другой расы – посмелее, чем государственные служащие, и чуть более уверенные в себе. Те размахивали блокнотами, фамильярно и насмешливо приветствовали коллег, давали друг другу прозвища и рассказывали анекдоты про министров. Но Роза знала: эта беззаботность всего лишь иллюзия. За журналистами следили еще пристальнее, чем за обычными гражданами. Они каждый день балансировали на натянутой проволоке идеологической чистоты.
На континенте все газеты и радио перешли под контроль партийной Палаты печати. С 1933 года проводились постоянные зачистки идеологически чуждых сотрудников. Затем эту систему целиком перенесли в Союз. Каждый журналист перед приемом на работу проходил проверку, но этим контроль не ограничивался. Переступавших черту в своей повседневной работе отправляли на переподготовку, и об их судьбе всегда сообщалось на видном месте в их же собственном издании:
«Корреспондент “Таймс” сознался в измене. Приговорен к двум годам каторжных работ». «Автор “Дейли Мейл” опубликовал заведомо ложные измышления. Суд поместил его под стражу».
Заходя в редакцию, журналист, по сути, оказывался на минном поле.
Итак, толпа журналистов гудела в ожидании. Один из фотографов, попятившись, опрокинул министерский щит с ежедневными объявлениями, отпечатанными официальным шрифтом – черной колючей проволокой напыщенной готики. Как правило, в объявлениях сообщалось о новых постановлениях, а когда было нечего сообщить, новости заменяли цитатами протектора. Сегодня чиновник, страдающий хроническим недостатком воображения, вывесил очередное высказывание Розенберга о художниках:
«Не подлежит сомнению, что истинным носителем культуры Европы всегда была прежде всего нордическая раса. От этого корня родились великие герои, художники и творцы».
Фотограф еще суетился, пытаясь поставить упавший щит на место, когда из взвизгнувшего тормозами правительственного «мерседеса» ступили на асфальт длинные ноги великой художницы современности. Обладательница светлых, медовых волос и ярких голубых глаз – свидетельств чистоты нордической крови – прошла сквозь обитые медью двери. В кремовом кашемировом пальто с воротником из черно-бурой лисы она шагала упругой походкой дикой кошки, в любой момент готовой выпустить когти. Вокруг вспыхивали фотоаппараты, торопясь запечатлеть ее образ для вечерних газет.
Лени – настоящая Лени.
Новаторский документальный фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» о выступлении Вождя на Нюрнбергском съезде в 1934 году до сих пор крутили в кинотеатрах по всей стране. Большинство помнило начало фильма наизусть – камера плывет над мощеными переулками Нюрнберга, над средневековыми площадями струится туман, стройные ряды штурмовиков застыли на поле в ожидании Вождя. Наконец с небес спускается Он: его самолет ныряет в облака и выныривает снова в снопе солнечного света над остроконечными шпилями.
Успех этого фильма закрепил за Лени статус любимого кинорежиссера Вождя. Далее последовал фильм об Олимпийских играх 1936 года – «Олимпия». В 1940-х она запечатлела завоевание европейских стран в эпопее «Европа» и строительство Великой библиотеки Вождя в «Восьмом чуде света». Неудивительно, что именно она, и никто другой, удостоилась чести снимать коронацию британских монархов.
В свои пятьдесят Лени Рифеншталь находилась в зените карьеры. Превозносимая по всей Европе, наделенная всевозможными привилегиями, она на каждом шагу купалась в славе, считая ее совершенно заслуженной.
Само собой, что в здании не было ни одной лени, которая не пыталась бы найти предлог, чтобы посмотреть на знаменитую тезку. Одни толпились у дверей, застенчиво выглядывая наружу, другие, дрожа от возбуждения, слонялись по лестницам, изо всех сил стараясь подражать своей звездной героине – быть столь же непосредственно-неотразимыми.
– Вы даже не представляете, какой из-за нее переполох в отделе кино, – сказала Хелена, благодаря статусу гели остававшаяся равнодушной к волнениям офисных девушек. Она скрестила руки на груди и надула губы. – Ее обеспечили съемочной бригадой из ста шестнадцати операторов, их помощниками, аэрофотосъемщиками, а также специальными тележками для съемок движущейся камерой в Вестминстерском аббатстве. Кроме того, она потребовала бесплатную обработку и просмотр всей снятой за день кинохроники. Десятки звукооператоров. Не говоря уже о строгих запретах для других съемок, из-за чего разразился страшный скандал с американцами.
– А они-то здесь при чем?
– Американцы снимают документальный фильм об Уоллис Виндзор. «Королева-американка» – кажется, так он называется. Но фройляйн Рифеншталь настаивает на исключительных правах на съемки Вождя. Никаких телеобъективов. Никаких несанкционированных съемок вдоль маршрута. Американцы заартачились, дескать, коронация событие международное, и упирают на то, что королева, в конце концов, тоже американка. Пришлось пойти на компромисс.
– Вам удалось победить Лени Рифеншталь?
– В качестве компенсации американцы будут снимать приезд Вождя в Оксфорд и все, что будет происходить снаружи Вестминстерского аббатства. Но, подозреваю, все равно не обойдется без проблем. Фройляйн Рифеншталь удалось привлечь Альберта Шпеера[21]21
Немецкий архитектор, рейхсминистр вооружений и боеприпасов.
[Закрыть] – он спроектировал освещение и согнал штурмовиков, которые будут стоять во всех проходах. Короче, сплошное веселье.
Хелена прищурилась – предмет их разговора шествовал мимо толпы фотографов и журналистов к двойным дверям.
– А еще она потребовала, чтобы король с королевой явились на репетицию в аббатство в понедельник утром. Ей, видите ли, необходимо определить, где кто будет стоять, и обсудить углы съемки с операторами.
– Не могу себе представить, чтобы королева позволила кому-то собой командовать, – пожала плечами Роза.
– А я не могу представить, чтобы фройляйн Рифеншталь удовлетворилась отказом. Так что будет интересно. Возможно, даже занимательнее, чем сама коронация.
Двери плавно распахнулись, и на пороге показался комиссар Экберг, приветственно простирающий жирные руки. От свиты подхалимов и функционеров, кишащих вокруг фройляйн Рифеншталь, как мухи вокруг скатерти на пикнике, отделилась Бриджит Фэншоу и подошла к ним.
– Надеюсь, все это отвлечет их внимание…
Журналисты, собравшиеся в зале для пресс-конференций, казались необычно притихшими.
– Что-то стряслось?
Бриджит кивнула:
– Сегодня утром арестовали репортера.
– Кого? Что случилось?
Журналистов всегда карали особенно сурово. Офисное здание на Флит-стрит, принадлежащее «Дейли миррор», даже называли «башня самоубийц» – некоторые обвиненные предпочли выпрыгнуть из окна, не дожидаясь официального приговора.
– Обозреватель из «Кроникл» Эдди Дэвис, судя по всему, написал статью о планах фройляйн Рифеншталь снять фильм о России после смерти Сталина.
– А она собирается? И что в этом такого?
Но Роза уже поняла, в чем дело. Статья подпадала под определение «политическая спекуляция». При старом режиме на подобные рассуждения отводились гектары газетных полос. Англичане, любители наблюдать за птицами, превратили изучение политиков в национальное хобби, своего рода человеческую орнитологию. Они с увлечением анализировали различные мелочи, подмечали идеологические закономерности, характерные странности и перемены. Однако в Союзе обсуждение политической ситуации считалось неконструктивным. Никто не хотел, чтобы журналисты заглядывали в будущее, особенно если оно не сулило ничего хорошего.
– Статью, разумеется, не опубликовали. Редактор сразу же заметил и запретил пускать ее в печать.
– И сам донес на своего сотрудника?
BL На сей раз нет. У службы безопасности нашелся осведомитель в отделе новостей. Поскольку редактор проявил сознательность, комиссар решил не наказывать саму газету и даже поручил нам предложить «Кроникл» какой-нибудь эксклюзив. Пришлось кое-что накопать.
– И что же вы им дали? – заинтересовалась Роза. – Или лучше не спрашивать?
– О, это совершенно секретная информация! Могу рассказать, но тогда придется тебя убить. – Бриджит насмешливо хихикнула. – Ну вообще-то я соорудила «утечку» о коронационном букете королевы. В нем будут лилии и розы, представляющие Англию, стефанотис от Северной Ирландии, орхидеи от Уэльса и эдельвейс от Германии. Вроде бы так.
– А как насчет Шотландии?
– Господи, даже не знаю! Не могу вспомнить. Наверное, чертополох. Что-то колючее.
Население Шотландии считалось самым непокорным в Союзе. Поговаривали, что оттуда тянутся ниточки большинства террористических актов.
Когда они с неохотой расходились по своим рабочим местам и Розе пришлось придержать дверь, Бриджит спросила:
– Что это у тебя на руке?
Роза опустила глаза. На руке до сих пор оставалось бледное фиолетовое пятно от записанной в библиотеке строчки. Она ругнула себя за то, что не оттерла руку как следует.
– Просто хотела кое-что не забыть.
Вернувшись к своему столу и оглядевшись, Роза схватила листок бумаги, лежавший рядом с пишущей машинкой Оливера, и переписала туда фразу. Затем сложила листок до размера почтовой марки, свернула в трубочку величиной со спичку и засунула под подкладку на дне сумки. После этого поспешила в туалет и принялась яростно оттирать руку под краном.
Глава восемнадцатая
Смеркалось, и тени от платанов за окном чертили причудливые узоры на линолеумном полу, но Роза не зажигала верхний свет. Сидя в кресле, она смотрела на радиоприемник, не решаясь его включить.
В последнее время желание услышать что-нибудь извне усилилось, оно назойливо трепетало упрямым мотыльком на краю сознания, становясь почти непреодолимым. Все знали, что коротковолновые радиопередачи, исходящие из Америки, настраивают диссидентов и простых граждан на сопротивление режиму. Имея хороший радиоприемник, достаточно лишь чуть повернуть кругляшок настройки, чтобы услышать звонкий заатлантический голос, ведущий ток-шоу, политическую дискуссию или передачу на историческую тему. Это называлось «Радио свободы». В администрации Союза обычно старались не замечать существование этой станции, но в коридорах министерства, где с этим фактом приходилось считаться, «Радио свободы» именовалось не иначе как оружие пропаганды и психологической войны. За прослушивание полагалось суровое наказание. Как минимум тюрьма.
Все это не имело бы никакого значения, если бы несколько месяцев назад Селия, обновляя обстановку, не приобрела совершенно новый бакелитовый «Фольксэмпфенгер» – официальный радиоприемник Союза с заранее настроенными станциями – и не отдала Розе старый «Робертс», который иначе бы выкинула. Старомодные английские приемники не нужны никому, тем более Джеффри, воображавшему себя знатоком техники, а у Розы был совсем старый убогий транзистор. К тому же в «Робертсе» недавно поменяли батарейки, не пропадать же добру.
Первый раз коснувшись ручки настройки, Роза отдернула руку как ошпаренная. Второй раз, поздно ночью, собрав все свое мужество, она немного повернула ручку и тут же поймала шепот ток-шоу, то исчезающий, то появляющийся снова. Сквозь шум помех продирались едва слышные голоса, и наконец, едва разбирая слова, Роза поняла, что формат передачи похож на «Выдающихся мужчин», но содержание разительно отличалось. Во-первых, среди гостей оказались не только мужчины, но и женщины, а во-вторых, женщины говорили совершенно не стесняясь. Одна из них в раздражении бросила другому гостю, мужчине: «Боюсь, профессор, вы не имеете ни малейшего представления, о чем говорите!»
И это – как ни в чем не бывало.
Сейчас, придвинувшись к приемнику, Роза осторожно потянулась к ручке настройки и осторожно повернула ее в нужное положение, стараясь сделать звук как можно тише. Послышался шепот, напоминающий слабый шорох ветра, сквозь который можно было различить два голоса, мужской и женский, ведущие странный разговор:
– …проблема Британии.
– О, проблема Британии! Пусть Британия сама решает свои проблемы. Разве у нас недостаточно своих?
– Я считаю это крайне отсталой точкой зрения, тем более что наш новый президент Эйзенхауэр настроен решительно против изоляционизма. Разве он не говорил, что все свободные народы должны объединиться? Разве возможно частичное единство?
Роза так сосредоточенно слушала, что едва не пропустила шорох в квартире соседей. Возможно, они просто передвинули стул, или кто-то прошел по комнате, или скрипнула половица, но она мгновенно выключила радио.
Нельзя недооценивать Эльзу Боттомли.
Эта приземистая гели с крашенными под цвет старой мебели темно-каштановыми волосами и целой коллекцией бесформенных шерстяных юбок, жила за стенкой. Ее муж работал на континенте, пучеглазый сын служил в армии Союза, появляясь дома лишь иногда, сама же она трудилась в Министерстве транспорта. По всей видимости, именно из-за работы, связанной с расписаниями и требующей абсолютной точности, Эльза неизменно подмечала мельчайшие детали в распорядке дня Розы. «Надеюсь, вы не опоздаете на работу?» – замечала она, проходя мимо по коридору. Или вечером, окидывая взглядом платье и туфли Розы: «Опять идете куда-то, мисс Рэнсом? У меня не хватило бы сил на такую бурную жизнь. И как вам только удается!»
От ушей Эльзы Боттомли не ускользнул бы и писк летучей мыши. Она знала, когда Роза просыпается и когда ложится спать, и почти наверняка знала все подробности ее личной жизни. И такие таланты пропадали втуне в Министерстве транспорта! Ей бы сидеть в штаб-квартире секретной связи Союза в наушниках, фиксируя каждый откровенный разговор, каждый недовольный вздох.
Должно быть, она не отрывает уха от стены.
Роза быстро настроилась на волну Би-би-си, и в комнату ворвался жизнерадостный голос диктора:
«Следующее письмо от бабушки Хьюберта Смита, миссис Сандры Смит. Завтра Хьюберту исполняется десять лет, и он идет на свое первое в жизни собрание мальчиков Союза. Поздравляем тебя, Хьюберт, и по заявке твоей бабушки передаем маршевую песню, чтобы поднять тебе настроение!»
Известная вечерняя передача на Би-би-си по заявкам слушателей. Ничего подозрительного.
Роза встала и принялась ходить взад-вперед по комнате. Разговор, услышанный на «Радио свободы», не давал ей покоя. Что за свободные народы, которые должны объединиться? И, что еще более важно, что это за проблема Британии? Значит, американцы знают правду о жизни в Союзе? Знают о запретах, слежке, лишениях и выступают против них?
Эти вопросы неотступно звучали у нее в голове, но она могла лишь гадать, как на них ответить. Не находя себе места, Роза сделала тосты, заварила чай, потом аккуратно разложила одежду и взялась штопать, но тут же бросила. В конце концов, чтобы как-то успокоиться, она выключила радио, устроилась поудобнее в кресле и раскрыла «Мидлмарч».
Розе поручили исправление шедевра Джордж Элиот, потому что она считалась лучшей в отделе. Она только начала работу, но уже поняла, что с подобными сложностями никогда ранее не сталкивалась.
Впервые взяв в руки девятисотстраничный том, Роза ощутила сердечный трепет. Она приступила к работе в своей всегдашней скрупулезной манере – внимательно прочла весь текст, по ходу дела старательно отмечая карандашом места, где, как ей казалось, изображение женщин идет вразрез с идеологией Союза. Женские персонажи не должны быть чересчур умными, доминирующими или своевольными. Им нельзя безнаказанно оспаривать мужской авторитет, и ни одна сюжетная линия никоим образом не может ставить под сомнение взгляды протектора на естественные отношения между полами.
Для начала, «Мидлмарч» – на удивление прямолинейный роман. Действие происходит в XIX веке в Англии, когда женщины не могли голосовать, не имели никаких прав и своим положением в обществе были полностью обязаны статусу мужа. Девятнадцатилетняя героиня Доротея Брук хочет выйти замуж за стареющего сурового ученого по имени Эдвард Кейсобон и помогать ему в его литературных начинаниях. Вполне похвально. Разница в возрасте между ними в двадцать шесть лет едва ли покажется кому-то в Союзе странной, а желание Доротеи выучить латынь и греческий, чтобы помогать мужу, тоже вполне уместно. «Мой долг – учиться, чтобы я могла помогать ему в его великих трудах». Доротея обуздывает свою страстную от природы натуру и становится верной секретаршей Кейсобона – образцом самопожертвования. Все это прекрасно. Даже в названии великого труда Кейсобона, «Ключ ко всем мифам», звучит отдаленный намек на главный труд самого протектора – «Миф двадцатого столетия».
И все же… дальше роман принимал совсем другой оборот. Джордж Элиот каким-то образом сумела показать, что Доротее нужно стремиться учиться ради себя самой, а не ради помощи мужу; что необходимо следовать своим благородным интеллектуальным устремлениям, а не слепо подчиняться мужскому уму; что надо взять на себя смелость строить жизнь на собственных условиях.
Как и во многих других прочитанных в последнее время романах, Роза и здесь чувствовала некую перекличку со своей жизнью. В Доротее, жаждущей посвятить себя высшей цели, вырваться за установленные для женщин рамки, замирающей от восторга перед книгами, в которых она слышала новые удивительные голоса, Роза видела себя. Чем сильнее ее захватывала судьба Доротеи, тем глубже идеи произведения проникали в сердце.
Полностью отдавшись чтению, Роза не слышала ни уличного гула, ни шума из соседних квартир. Свернувшись калачиком в кресле под настольной лампой, она читала и читала, пока карандаш не выпал у нее из рук, а на улице последние отблески заката не уступили место беззвездной ночи.
Глава девятнадцатая
Воскресенье, 25 апреля
– Как я понимаю, Вождь прибывает в Британию в пятницу, – изрек Джеффри. Брат одного из его приятелей по гольфу работал на аэродроме в Хестоне. – Но это держится в полной тайне.
– Раз так, может, не стоит и говорить об этом, – резко отреагировала Роза, пытаясь заставить зятя замолчать.
Через зеркало заднего вида Джеффри бросил на нее взгляд, полный откровенной ненависти. Лишь бы не заметила Ханна.
– Это что, официальный выговор, Роза? Однако, мне кажется, гражданам Союза пока еще не возбраняется обсуждать национальные события в собственных автомобилях.
– Ой, Джеффри, не психуй! Роза просто осторожничает. – Селия натянуто улыбнулась с переднего сиденья «ягуара» и снова уставилась в окно. – Раз уж мы едем вместе, давайте попробуем не ссориться.
Ханна, сидевшая на заднем сиденье рядом с Розой, сжала ее руку. Другой рукой девочка гладила густой мех Ролло, отцовского пса, устроившегося между ними. Джеффри не хотел брать пса с собой, опасаясь, что того стошнит на кожаные сиденья «ягуара», а если нет, то машина все равно насквозь пропахнет псиной, но Ханна заартачилась, и, представив себе поездку с рыдающей всю дорогу дочерью, Джеффри сдался. Немедленная капитуляция перед превосходящими силами противника – отличительная черта его характера – иногда шла всем на пользу.
Мать ехать отказалась, предпочтя отправиться на автобусе в Оксфорд-Серкус, чтобы «посмотреть на толпу». Селия, которая с удовольствием пошла бы с ней, поддерживала этот выбор, но Роза не поверила своим ушам.
– Как ты можешь не навестить собственного мужа, мама?! – недоуменно воскликнула она. – Вы же не виделись уже больше недели. Он, должно быть, очень соскучился.
Если мать и испытала при этих словах чувство неловкости или вины, то сумела это скрыть.
– Не хочу, чтобы он переволновался. – Мать смотрела в сторону. – Папе нужен профессиональный уход, так сказал доктор. Ты даже не представляешь, Роза, как мне было тяжело.
– Но он же там совсем один, среди чужих людей. Наверное, решил, что мы его бросили.
Лицо матери приобрело раздраженное выражение.
– Роза, я люблю твоего отца, видит бог, но его беда в том, что он постоянно во все ввязывается. Просто не умеет промолчать. Ведь взрослый человек должен знать, когда нужно держать рот на замке, разве нет?
Мать неизменно приводила Розу в восхищение. Ее почти девичья красота – круглые щеки и нежная, как цветочные лепестки, кожа – напоминала о том, что во многих отношениях она так и не повзрослела. Мать ненавидела ссоры и больше всего на свете любила петь под фортепиано, слушать свою любимую радиопрограмму – «Музыка в рабочий час», листать женские журналы и решать головоломки. Кроме передачи Питера Стивенсона, она не выносила никаких разговоров о политике или, как сама выражалась, «дрязгах». Отец всегда баловал ее, как ребенка, радуя выходами на танцы или поездками на море. Однако его «приступы» все чаще нарушали ее мирное существование, и оставалось только смириться с тем, что мать в конце концов предпочла сплавить его в больницу.
Прекратив бесполезный спор, Роза неохотно включилась в обсуждение соседской вечеринки, которую Джеффри планировал так серьезно, будто ему предстояла битва на Сомме[22]22
Крупнейшее кровопролитное сражение времен Первой мировой войны между англичанами и французами с одной стороны и немцами – с другой.
[Закрыть].
Все утро она не находила себе места от беспокойства. Неделя прошла, но докладывать комиссару было нечего. Бруно Шумахер, видимо, не сомневался, что за подрывной деятельностью стоят фриды, но даже если он возьмет кого-то с поличным, этого недостаточно, чтобы выявить зачинщиц. А если она не выдаст комиссару результатов, тот может осуществить свою угрозу и сообщить о Розе и Мартине в полицию нравов. Какие будут последствия? Не только для Мартина, но и для Селии, а возможно, даже для Ханны?
Ранним утром она начала составлять письмо.
«Результаты расследования повстанческого движения в Оксфордском вдовьем квартале
Категория: строго конфиденциально
Герр комиссар!
Направляю Вам доклад о своей командировке в Оксфорд, в связи с возможной подрывной деятельностью, – она зачеркнула «возможной» и написала «предполагаемой», – женщин класса VI. Я встретилась с некой мисс Кейт Уилсон, которая, как оказалось, знакома с книгами Мэри Уолстонкрафт и повторила в моем присутствии несколько отрывков из ее писаний. Мисс Уилсон – бывшая журналистка и, судя по всему, знает наизусть отрывки из писаний этой вырожденческой писательницы…»
Тут Розу затошнило, и она, скомкав лист, бросила его в мусорное ведро.
Дом престарелых находился в Мидхерсте, в солидном эдвардианском здании с решетками на окнах первого этажа. «Ягуар» с хрустом проехал по длинной подъездной аллее, обсаженной вязами, и остановился на полукруглой гравийной площадке. Издалека доносились тарахтение газонокосилки и запах скошенной травы, между клумбами неторопливо передвигался садовник, подрезая розы.
К ним в вестибюль вышла суровая паула в белом медицинском халате и туфлях на резиновой подошве. Короткий ежик волос проглядывал из-под ее накрахмаленного чепца, а лицо было заостренным, как хирургический пинцет. Она повела их по бесконечному коридору с одинаковыми арками дверей; от выложенного елочкой паркета исходили запах мастики и еще какой-то – неясный, но неприятно-химический.
Кругом деловито сновали врачи в белых халатах. Паулы вкатывали тележки с лекарствами сквозь распашные двери, за которыми находились палаты с рядами коек и лежащими на них мертвенно-бледными стариками. Роза вздрогнула, заметив двух санитаров, приподнявших пациента и вливавших ему в рот молочного цвета жидкость из стакана – вряд ли это было молоко.
От запахов и казенных коридоров Розу охватил смутный ужас. Почему в доме престарелых зарешеченные окна?
– Мистер Рэнсом сначала немного понервничал, но доктор выписал ему нужные препараты, и теперь все хорошо, – как бы между прочим сообщила паула. Ролло тем временем завилял хвостом и, порываясь бежать вперед, натянул поводок, царапая когтями паркет.
– Удивительно, как собаки чувствуют, – заметила Селия. – Прямо рвется туда.
– Ну и пусть себе рвется. В отличие от всех остальных, – пробормотал Джеффри, с утра отказавшийся от традиционной партии в гольф с видом страждущего в пустыне, отвергающего стакан воды.
Медсестра распахнула дверь.
– Он не очень разговорчив, но любит поразмышлять. Не так ли, мистер Рэнсом?
Отец Розы сидел в кресле, уставившись в прямоугольник неба за зарешеченным окном. Он повернулся к ним не сразу. В его внешности произошли перемены, как обычно бывает в больницах, отчего казалось, что он провел здесь не неделю, а намного больше. Длинные редкие пряди волос зачесаны назад, как сам он никогда не зачесывал, щеки ввалились. Ему оставили одежду, но изъяли подтяжки и галстук. Сидел он слегка ссутулившись, с засохшей струйкой слюны из уголка рта. Отец и раньше, случалось, впадал в прострацию, и глаза его стекленели, как у манекена. Очередной припадок или все дело в новом лекарстве?
– Доброе утро, отец! – протрубил Джеффри.
Ответа не последовало.
Селия подошла к отцу и поцеловала его, а Ролло, вне себя от возбуждения, тут же вскочил передними лапами на кресло и облизал старику лицо.
– Мы привезли Ролло, – зачем-то сказала Селия.
Мистер Рэнсом отвел мутные глаза, склонился, зарывшись лицом в собачью шерсть, и Роза заметила на ней влажные пятна. Она впервые видела отца плачущим. Собственно, ей никогда не приходилось видеть плачущих мужчин, но сейчас, когда перед ней жалко всхлипывал любимый бесстрашный папа, у нее на глазах тоже выступили слезы, и она, наклонившись, прижалась лицом к его щеке. От него исходил чужой запах нестираного белья и карболки.
– Папа…
Он мягко оттолкнул ее и ворчливо проговорил:
– Многим подобает лить слезы, но только не тебе, Розалинда.
– Почему ты ее так зовешь, дедушка? – спросила Ханна. – Она же Роза.
– Лично я никогда не понимал этих имен, – сказал Джеффри с видом человека, решившего сменить тему разговора.
Роза повернулась к нему:
– Папа обожает Шекспира. Он назвал нас в честь шекспировских героинь, Селии и Розалинды.
Отец глухо проговорил:
– Весьма к месту, – откликнулся Джеффри. – Насчет небесного клира не уверен, но Роза действительно пользуется благосклонностью в высших сферах. – Он недобро ухмыльнулся. – Насколько нам известно.
– Это пьеса «Как вам это понравится», – объясняла Селия Ханне. – Немного необычная, потому что в ней не герои, а героини. Две девушки, Селия и Розалинда, убегают от двора и скрываются в Арденнском лесу, переодевшись, чтобы их не узнали. Это путешествие с приключениями.
– Спасибо, Селия, не стоит пересказывать всю пьесу. Мы уже поняли, в чем дело. – Неудивительно, что Джеффри нравилась Селия. Он был, что называется, клеткой в ожидании птички.
Роза взмахнула принесенным с собой букетом нарциссов.
– Я принесла тебе цветы, папа.
Она огляделась в поисках вазы. Комната была почти пуста. Только два стула, кровать и небольшая тумбочка для жалких пожитков пациента. На ней лежали очки, таблетки, крем для рук и стояла пустая вазочка, а рядом – фотография, которую Роза сразу узнала.
Снимок был сделан летом 1939-го – предгрозового года, когда страна, казалось, балансировала на грани войны, не понимая, способны ли Чемберлен и Галифакс предотвратить ее. Все семья сидит на скамейке в саду, на заднем плане блестит на солнце парник. Отец в рубашке с короткими рукавами и в подтяжках, с улыбкой на мужественном и открытом лице. Мать красивая, как невеста, даже в повседневном передничке и с собранными в пучок волосами. С одной стороны – Селия, изогнувшаяся в картинной позе, наклонив в выгодном ракурсе голову, с другой – Роза, положившая руку на плечо отца.
Роза, прищурившись, разглядывала себя, пятнадцатилетнюю, сразу узнав выражение настороженной отстраненности, сопровождавшее вечное ощущение, что происходящее вокруг ее не касается.
– Хорошо выглядите, папа, – солгал Джеффри.
Роза набрала в вазочку воды, поставила в нее нарциссы и, сев рядом с отцом, взяла его за руку, сцепив свои пальцы с его.
Джеффри прав, папа. А значит, тебя здесь долго не продержат. Тебе просто нужно немного отдохнуть, и ты пойдешь на поправку.
– А почему дедушке нужно отдохнуть? – спросила Ханна.
– Ш-ш-ш, Ханна, – шикнула на дочь Селия.
– Ничего подобного, – бросил в ответ отец.
– Вот что я тебе скажу, милая… – Джеффри постарался придать своему голосу добродушие, что, скорее всего, стоило ему серьезных усилий, и улыбнулся Ханне. – Почему бы нам с тобой не побегать с Ролло в саду?
Оба вышли, Роза продолжала сидеть держа отца за руку, а Селия болтала о своих планах в отношении коронации.
Сначала поедем в гольф-клуб, там теперь есть телевизор. Очень хочется посмотреть на парад. Ты даже не представляешь, сколько приезжает коронованных особ: султан Занзибара, наследный принц Японии, королева Тонги! Забавно, правда? Я и понятия не имела, что в Тонге есть королева. Ростом шесть футов три дюйма и, судя по всему, чудовищной ширины. Прибыла к нам на каноэ. А потом у нас на улице будет соседская вечеринка на двести человек. Джеффри отправил всех грет мыть тротуар, столы поставим на козлах прямо посреди дороги. Вывесим в окнах портреты Вождя. Ну и короля с королевой, конечно.
Селия продолжала свой монолог, легкий и воздушный, как взбитые эрзац-сливки на бисквитном торте. Отец тупо смотрел вдаль, но его пальцы не переставали нервно подергиваться в руке Розы.
– Не знаю, что мы будем делать, когда все закончится. Уже несколько недель никто не говорит ни о чем другом, кроме как о мантиях, диадемах, форейторах[24]24
Кучер, сидящий не на козлах, а верхом на лошади.
[Закрыть], коронах и чайных полотенцах. Даже придумали новое блюдо под названием «коронационный цыпленок». Холодная курица и две столовые ложки карри – в честь индийских колоний, понимаешь ли. Его собираются подавать на королевском банкете, а наша соседка, миссис Герберт, и говорит: «А почему бы и нам такое не приготовить? Попробуем сами, что едят во дворце».
