Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Снаружи сад купался в ярком солнечном свете. Сквозь зарешеченные окна доносился аромат недавно скошенной травы, лежащей выцветающими полосами на газоне. Странный прерывистый крик, похожий на крик дикой птицы, прокатился эхом среди зелени, и, выглянув наружу, Роза увидела женщину, бьющуюся в руках двух паул. Позади них по дорожкам катили двух пациентов в инвалидных колясках – напичканные препаратами, они застыли в недвижном оцепенении, как чучела Гая Фокса[25]25
  По ежегодной традиции в Англии из подручных материалов изготавливают и 5 ноября сжигают на кострах чучела Гая Фокса, одного из заговорщиков, вознамерившихся в 1605 году взорвать здание парламента вместе с неугодным им королем Яковом I.


[Закрыть]. Роза не могла выбросить из головы открытие, сделанное пару дней назад и наполнившее ее душу разъедающим страхом.

Это случилось, когда она пыталась найти идеологически верный подход к вопросу, касающемуся душевнобольной женщины из романа «Джейн Эйр». Описание Шарлоттой Бронте первой жены Рочестера, Берты Мейсон, в точности совпадало с установками Союза, словно она писала его для плакатов и пропагандистских фильмов, многие годы тиражирующихся ведомством Геббельса.

Начиная с 1930-х годов в кинотеатрах по всей Германии крутили короткометражные информационные фильмы о проблеме недочеловеков, снятые Управлением по расовым и политическим вопросам. В них показывали пугающих имбецилов и идиотов с изможденными лицами и пустыми глазами, ползающих по грязным полам или беснующихся в припадках ярости. В свете этих фильмов ужасающая встреча Джейн Эйр с Бертой Мейсон полностью соответствовала канонам.

«С первого взгляда было непонятно, человек это или зверь. Существо ползало на четвереньках, лязгало зубами и рычало, как невиданное дикое животное, но тело его прикрывала одежда, а на лицо спадала спутанная грива темных седеющих волос».

Перед Розой встал выбор, связанный с реакцией Джейн Эйр на дилемму Рочестера. Конечно, истинная героиня посочувствовала бы Рочестеру, связанному судьбой с таким чудовищем, и одобрила бы его решение держать сумасшедшую взаперти под присмотром. Однако Джейн Эйр его бросила. Оставить благородного высокородного человека не только эгоистично, но и не по-женски, это противоречит всем образцам женской морали.

Мысленно Роза задала себе вопрос, который должен был разрешить любые сомнения: а как поступил бы на моем месте министр Геббельс?

Для редакторов художественной литературы не существовало установленных правил – они руководствовались интуицией и общими представлениями об идеологии Союза, – поэтому, за неимением возможности позвонить самому министру Геббельсу, Розе пришлось искать ответ в других местах.

В конце концов она и нашла его в подготовленном еще в 1939 году на континенте документе, называвшемся «Наследственное здоровье и расовая гигиена» и написанном, по-видимому, личным врачом Вождя, доктором Карлом Брандтом, а следовательно, не подлежащим сомнению.

В первую очередь, люди с различными психическими отклонениями, такими как слабоумие, шизофрения, эпилепсия и асоциальное поведение, подлежали принудительной стерилизации. Однако далее уточнялось, что «пациенты домов престарелых и специализированных лечебниц после самого тщательного обследования признанные специалистами неизлечимыми, являются недостойными жизни, и им предписывается гнадентод, или смерть из милосердия».

Розе пришлось прочитать это место несколько раз. Не поддающимся лечению душевнобольным назначается смерть из милосердия.

Но папа не безумен! Да, он сонный, он забывается, но ведь он в полном рассудке. Он в ясном уме и цитирует Шекспира по памяти. Ведь это любому понятно. Разве может быть иначе?

Селия старательно заполняла пустоту, словно надувала воздушные шары, выпуская наружу каждую яркую мысль, которая приходила ей в голову.

– Джеффри говорит, что будет замечательно, когда все соберутся вместе, по-соседски. Он всем дал задания. Я делаю бутерброды с рыбным паштетом. А детям раздадут фруктовые тянучки и блестки. Мистер Рэнсом наконец пошевелился.

– Прямо как настоящий праздник, – проговорил он.

– О, так и будет!

– А можно мне прийти?

Селия бросила на Розу панический взгляд.

– Не думаю… То есть врачи говорят, что тебе нужно еще немного побыть здесь, папа. Полечиться.

Роза перевела взгляд на лекарства, стоящие на тумбочке, и взяла коричневый пузырек.

– А что именно тебе дают, папа?

– Это просто аспирин. Здесь ничего не оставляют, – вмешалась Селия. – Нельзя же, чтобы пациенты сами принимали таблетки.

– Это мне от бессонницы, – ответил отец.

– У тебя бессонница?

– Нет. – Он завозился в кресле, стараясь сесть попрямее, потом вцепился в подлокотники и устремил взгляд вперед, словно пытаясь сосредоточиться. – Слишком многие спят. В этом и беда. Пора бы проснуться…

Его прервал ворвавшийся в комнату пес, за которым следовали Ханна и Джеффри, решительно потиравший руки, будто готовясь свернуть кому-то шею.

– Я бы лично не отказался немного поспать, – усмехнулся он, – но увы. До следующей недели дел невпроворот. Нет покоя грешникам.

– Папа, разве ты грешник? заинтересовалась Ханна. – Правда? Наш папа грешник?

– Не говори ерунды, Ханна! – оборвала ее Селия.

– Время не ждет, – выдал Джеффри очередное клише из своей богатой коллекции. – Нам пора идти, папа. До свидания.

Мистер Рэнсом лишь нечленораздельно хмыкнул и вяло махнул рукой.

Селия и Ханна поцеловали его и вслед за Джеффри покинули палату.

Они прошли по длинному коридору и вышли к подъезду, к сиявшему на солнце темно-синему «ягуару». Джеффри по-хозяйски провел рукой по капоту, словно гладил породистого скакуна.

– Думаю, теперь всем ясно, что мы поступили правильно. Вполне подходящее место для больного старика.

– Прекрати, Джеффри, – оборвала его Селия, удивив Розу необычно резким тоном, и раздраженным жестом завязала платок. – Раз в жизни можно и промолчать. Давайте просто сядем и поедем.

– Постойте, – остановилась Роза. – Поводок Ролло. Я забыла его у папы в палате.

Джеффри испустил драматический вздох и повернул назад, но Роза остановила его.

– Не надо. Ничего страшного, я сбегаю.

Не дав ему возразить, она быстро пошла по коридору обратно в палату отца.

Папа сидел в той же позе, в какой они оставили его, сжимая подлокотники кресла и пристально глядя на нарциссы, освещавшие палату своим желтым светом.

Роза притворила дверь, и он взглянул на нее. Опустившись рядом с ним на колени, она прижалась губами к его уху:

– Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Взгляд отца прояснился, лицо оживилось, он выглядел теперь совершенно иначе. Почти как раньше.

– Розалинда. Я знал, что ты вернешься. У меня кое-что есть. Там.

Она проследила за его жестом. Он показывал на семейную фотографию в позолоченной декоративной рамке.

– Это?

– Подай ее мне.

Он взял фото и, не разглядывая, перевернул рамку задней стороной к себе, вытащил фотографию и положил себе на колени. Затем пальцем сдвинул в сторону лепное украшение рамки, и перед взором Розы предстало небольшое углубление внутри.

– Много лет назад, когда все это начиналось, пока они еще не пришли, я подготовил для себя выход.

В углублении лежал стеклянный пузырек, не больше детского пальчика, заполненный белым порошком.

– Помнишь доктора Фримена? Это он мне дал.

– Отец Софи?

– Он раздал всем своим друзьям.

– Что это?

Вместо ответа отец протянул ей пузырек на ладони.

– Скажем так: это подарок. Мне он уже не нужен, поэтому отдаю его тебе. Это все, что у меня есть. Может, и тебе не понадобится, но все же ты моя дочь, поэтому мало ли…

Роза взяла пузырек и опустила его в карман. Она не знала, что в нем, но не решилась переспросить. Не поднимаясь с колен, она взяла его лицо в ладони.

– Я помню стихи, папа. Все-все. Постоянно их вспоминаю.

Отец улыбнулся. Прояснение закончилось, и он снова удалялся в неведомые дали. Роза уже собиралась встать, когда отец снова заговорил:

Осторожнее, Розалинда. Они всё знают.

– Что они знают?

– Куда ты ходишь, кто ты, что ты ешь и пьешь. Они знают твои сны.

– Мои сны?

– Конечно. Чего, по-твоему, они так боятся?

Глава двадцатая

Понедельник, 26 апреля

Так. Вы, двое, слушайте. Сегодня у меня для вас эксклюзивная информация. Бриджит Фэн-шо говорила тоном министра, делающего важное заявление на утренней пресс-конференции. – Последние новости: я подала заявление о переводе. На континент. – Она отпила молочного коктейля и удовлетворенно откинулась на спинку стула, наслаждаясь реакцией подруг.

– Шутишь, – не поверила Хелена.

– Но ты же не знаешь, куда тебя в итоге отправят, – пожала плечами Роза.

Бриджит огляделась. Кафе-бары вошли в моду, и бар «Сохо» с деревянными перегородками с осыпающимся лаком и стенами, обитыми досками цвета яичного желтка, являлся типичным их образцом. Малиновые кожаные сиденья выглядели стильными и современными, как и автомат для продажи сигарет, хотя и пустой. Из музыкального автомата доносились звуки «О безумец», Билла Хейли и «Комет», а над барной стойкой мерцали неоновые вывески, рекламирующие «Кока-колу» и пиво «Пильзнер».

Бар вызывающе подделывался под американский стиль – его существование недвусмысленно намекало, что Америка может предложить нечто получше, чем построенный в Союзе рай, – но «Сохо» и другие подобные заведения допускались как демонстрация уверенности режима в своих силах. При том что все знали: в Америке подают настоящие гамбургеры с расплавленным сыром и шоколадные молочные коктейли, а здесь стоит наверняка поддельная эспрессо-машина «Крупе» и капучино варят из эрзац-кофе.

– Куда бы ни послали, всяко лучше, чем здесь.

Старые девы Джейн Остин грезили о поездке в Бат, чеховские три сестры рвались в Москву, а большинство женщин в Союзе мечтали перебраться на континент. Они никогда там не бывали и понятия не имели, что их может ожидать, кроме виденного в кинохрониках и в журналах. Оставалось полагаться на везение: шаг в неизвестность, и дороги назад нет.

– У тебя там не будет шансов на такую работу, как здесь, – сказала Роза.

Бриджит закатила глаза.

– Дай плевать. Зато будет еда. Колбаса. Пиво!

Здесь им постоянно хотелось есть. Даже лежащие сейчас перед ними сыроватые тосты, намазанные отдающим мазутом маргарином и лиловой химической замазкой, заменяющей джем, возбуждали аппетит.

– Чего мне терять?

Возможно, Бриджит права. Ее жилье в Кингс-кроссе, хоть и считалось элитным, представляло собой мрачный подвал, пропахший хмелем из соседней пивоварни, со стенами, сотрясавшимися от проходящих мимо поездов. Ее родители умерли, а единственного брата переселили.

– Роза, ведь ты сама рассказывала, как прекрасен Германиум.

– Это совсем другое дело, – замешкавшись, возразила Роза.

– Потому что ты ездила с высокопоставленным лицом?

– Я хотела сказать, что слышала нехорошие вещи.

– И что же ты слышала? – поинтересовалась Бриджит.

Роза затруднялась сказать. Действительно, английский персонал считался признаком снобизма. Рудольф Гесс приглашал английских гувернанток для детей. Фон Риббентропы собрали библиотеку книг на английском языке. И все же… Люди шептались. Слухи. Что называется, сарафанное радио. И ей запомнился ужас в глазах греты в отеле «Эксельсиор».

– Там не очень-то уважают иностранцев. Даже гели. У тебя не будет никаких прав.

– Люди вечно рассказывают басни, лишь бы отговорить других ехать. Я как-нибудь разберусь, – Бриджит втянула в себя пену из стакана. – Кроме того, у меня там есть друг. Я познакомилась с мужчиной.

Роза и Хелена переглянулись: как всегда, – мужчина.

– На приеме в «Гросвенор Хаусе» вчера вечером. Фридрих Бауэр, атташе Министерства печати. Потрясающе хорош собой. Холост. Мы провели с ним ночь в гостинице. И нечего на меня так смотреть, я не замужем.

Она демонстративно вытащила пачку немецких сигарет «Рокси» из кармана макинтоша и предложила подругам. «Рокси» делались из настоящего табака, крепкого и ароматного, от них пахло роскошной жизнью.

– Куришь? – поинтересовалась Роза.

Сигареты женщинам категорически не рекомендовались, особенно элитным классам, поскольку, по мнению Вождя, курение вредило здоровью и снижало плодовитость. В некоторых ресторанах и барах висели знаки, запрещающие женщинам курить, но в «Сохо», претендующем на изысканность, правила соблюдались не так строго.

– На континенте-то не покуришь.

– Да не все ли равно?! Фридрих сказал, что мне там понравится. С моим опытом, возможно, удастся устроиться на работу в газету. Я обязательно его разыщу.

– Что ж, всяко лучше, чем сохнуть по Оливеру Эллису, – пожала плечами Хелена.

– Помнишь Вайолет? Из астрологического отдела? – Роза взяла сигарету и задумчиво затянулась.

Пару лет назад Вайолет Томас, платиновая блондинка, сочинявшая ежедневные гороскопы, которые печатались во всех газетах страны, внезапно воспылала желанием уехать на континент. Она обещала поддерживать связь – писать и, пользуясь положением гели, приехать как-нибудь навестить престарелых родителей, будучи их единственной дочерью. Однако никто больше о ней ничего не слышал.

– Вайолет так и не приехала.

– Может быть. И я, возможно, тоже не приеду. – Глаза Бриджит блестели в предвкушении будущих перспектив. – В любом случае отговаривать уже поздно. Я сдала все документы и уже получила нужные бумаги. Давайте же! Порадуйтесь за меня!

– Просто… – Роза осеклась. Какой теперь смысл предостерегать Бриджит, к тому же откуда ей знать, права она или нет?

Хелена разрядила обстановку, бросившись на шею подруге и сжав ее в объятиях:

– Мы будем скучать!

Бриджит открыла пудреницу, глянула на себя в зеркальце и закрыла снова.

– Я тоже буду скучать по вам, но по всему остальному «– вряд ли. Беда в том, что здесь слишком скучно. Я лично намерена танцевать до упаду на конторской вечеринке в честь коронации. Хоть повеселимся!

Вдруг она о чем-то вспомнила.

– Слушайте. Завтра утром репетиция в Вестминстерском аббатстве. Начнется рано утром. Соберется целая сотня кинооператоров, и отдел прессы должен смотреть за тем, чтобы комментаторы и прочий персонал не попадали в камеру. Король не хочет портить историческое событие видом современной техники, кажется, так он сказал. Он вообще предпочел бы не показывать ничего по телевидению, но куда ему против фройляйн Рифеншталь! Хотите посмотреть? Даже если мне сделают выговор – плевать, я все равно увольняюсь.

Глава двадцать первая

Вторник, 27 апреля

Они стояли словно на зубчатой стене какого-нибудь древнего замка, глядя сверху вниз на потрепанную парчу родословных, традиций и благоговения. На пышное великолепие флагов и знамен, висевших между стрельчатыми арками и готическими колоннами, что колыхались, скрывая из виду мраморные статуи незрячих святых.

Роза, Хелена и Бриджит отпросились с работы под предлогом подготовки к коронации. Бриджит провела их наверх по узкой винтовой лестнице в небольшую нишу между двумя колоннами с каннелюрами, откуда открывался вид на похожий на пещеру свод Вестминстерского аббатства. Установленная здесь камера будет направлена на то самое место, где состоится церемония, повторяющаяся со времен коронования короля Эдгара в 973 году. И Эдуард VIII станет тридцать девятым английским монархом. Тридцать восьмого, младшего брата короля, Георга VI, коронованного после отречения Эдуарда в 1936 году, предпочитали не вспоминать. Много крови утекло с той поры.

Три подруги, опираясь локтями на холодный камень, смотрели с головокружительной высоты на группу людей внизу, собравшихся на репетицию коронации. Прямо под ними стоял король: лоб изборожден глубокими складками, а странно отсутствующее выражение лица делало его похожим на манекен или чревовещателя. И без того невысокого роста, сверху он казался еще меньше – почти ребенок с выгоревшими волосами и загаром после недавнего отдыха на Карибах. Ходили слухи, что поездки на море его самое любимое занятие после игры в гольф или бридж.

– Неужели мы и правда здесь, – выдохнула Роза.

– А король настоящий? – прошептала Хелена.

– Ш-ш-ш. Да. – Бриджит закатила глаза. – Тише вы, если кто-нибудь нас заметит, мне влетит.

Роза съежилась за колонной, не отрывая глаз от происходящего внизу.

Неф церкви заливал свет дуговых ламп, для многочисленных камер, призванных запечатлеть событие для истории, установили помосты и леса. Благодаря превосходной акустике аббатства, возводившегося несколькими поколениями средневековых каменщиков, чтобы доносить молитвы до небес, подруги могли слышать обрывки далеко не столь благочестивых разговоров.

К собравшимся внизу быстрым шагом спешила фигура в развевающемся красно-белом одеянии, заламывая руки в мольбе.

– Мои глубочайшие извинения! Мне очень жаль, что заставил вас ждать!

К своду всплыл голос королевы, колкий и в то же время приторный, как осколок стекла в бокале мартини:

– Мы ждали пятнадцать лет, архиепископ, так что еще несколько минут уже не страшны.

На ней было бледно-розовое атласное вечернее платье от Уорта с накладными бархатными хризантемами и туфли на высоких каблуках, цокавших по старинному полу как выстрелы.

Однако извинения архиепископа предназначались не ей. Он не сводил глаз с шествовавшей навстречу дамы в длинных серых фланелевых брюках и жокейской шапочке, за которой спешила стайка операторов и ее личный фотограф. Лени Рифеншталь с видом актера, изучающего театральный реквизит, подошла к древнему дубовому трону.

– А можно убрать это кресло? – Она слегка подтолкнула трон носком ноги. Трон, изрядно потрепанный, изрезанный инициалами древних посетителей, в ярком люминесцентном свете выглядел совсем убого.

– Не хотелось бы, – залебезил архиепископ. – Это коронационный трон, стоит здесь с тысяча двести девятьсот шестого года.

Лени Рифеншталь тряхнула золотистыми кудрями. Пусть протектор сходит с ума по истории, ее это мало волновало.

– Все же придется убрать. Слишком неуклюжее. Не вписывается в хореографию.

Архиепископ сморщился.

– Но трон играет важнейшую роль в церемонии, фройляйн Рифеншталь. Он назван в честь Эдуарда Исповедника[26]26
  ²⁴ Предпоследний англосаксонский король Англии (с 1042 года) и последний представитель Уэссекской династии на английском престоле.


[Закрыть]. Трон только один раз выносили из аббатства, при Оливере Кромвеле[27]27
  ^v Оливер Кромвель (1599–1658) – английский государственный деятель и полководец, лорд-протектор Англии, Шотландии и Ирландии.


[Закрыть].

Раздраженно фыркнув, Лени отвернулась от него и принялась обсуждать кадры, фильтры и диафрагмы со свитой операторов.

– Сделаем наезд от короны, а потом дадим наплывом лицо Вождя. Он выглядит просто, достойно, скромно. Выше всей этой… показухи.

В этот самый момент король радостно приветствовал живое воплощение показухи, только что вошедшее в аббатство.

– Фрути! – с облегчением воскликнул он. – Огоньку не найдется?

Расшитый галуном бархатный мундир Фрути Меткалфа соперничал в нелепости с его именем. Справившись с ролью шафера на свадьбе короля и королевы во время их короткого и бесславного изгнания во Францию в 1937 году и отыграв с королем многие тысячи игр в гольф в загородных поместьях, теперь он собирался сыграть видную роль и в возведении на престол. Выдернув из подсвечника церковную свечу, он протянул ее королю.

– Благодарю. – Король нетерпеливо переминался с ноги на ногу, поправляя манжеты. – Эта репетиция чертовски затянулась. Если так пойдет дальше, недолго и к праотцам присоединиться. – Он кивнул на стены аббатства, где покоились в своих гробницах другие, более памятные монархи.

– Давайте наконец приступим, а, архиепископ? – ворчливо произнесла королева со своим характерным балтиморским выговором.

Клирик пустился в пространные объяснения последовательности обряда – признание, присяга, помазание, интронизация, наделение регалиями и оммаж[28]28
  Символическая церемония принесения присяги.


[Закрыть].

– Я возложу корону короля Эдварда на голову короля и перед помазанием скажу несколько слов о славе наших предков, о том, что Вождь первый, кто восседает на этом месте со времен Вильгельма Завоевателя. И так далее и тому подобное.

Уоллис затянулась сигаретой и огляделась вокруг. Она уже не скрывала скуки, к тому же это всего лишь репетиция. Ища, чем развлечься, она с недобрым блеском в глазах обратилась к режиссеру:

– Мы с Дэвидом очень любим ваш фильм «Триумф воли», фройляйн Рифеншталь. Потрясающе театрально! Все эти красавцы-солдаты… Сто пятьдесят тысяч, да? Не представляю, как вам удалось заставить их всех стоять смирно.

– В этом и заключается талант великого режиссера, – бросила в ответ Лени.

– Умираю от любопытства, какие сюрпризы вы заготовили для нашей маленькой коронации.

– Благодарю вас, ваше величество. – Сарказм отскакивал от Лени Рифеншталь, как дождевые капли от брони немецкого танка. – У меня есть кое-какие планы.

– О, поделитесь же, умоляю.

Лени Рифеншталь скрестила на груди руки, давая понять, что ее терпение стоит дорого и его запас ограничен. Она ничуть не уступала королеве в надменности.

– Весь фильм в общих чертах уже у меня в голове. Его структура чисто интуитивна. Это будет опьяняющее зрелище! Оратория величию монархии и славе Вождя. Начнем с лимузина Вождя, в котором он будет перемещаться по улицам подобно римскому императору. Далее – вставка восторженных лиц людей из толпы. Затем в золоченой карете вы и король подъедете к аббатству. Когда вы пойдете к алтарю, несколько операторов на роликовых коньках будут снимать вас в движении. Я одену их в форму, чтобы они не выделялись из толпы.

– Из собрания, – поправил архиепископ. – Кстати говоря, фройляйн, ваша просьба рассадить по скамьям штурмовиков меня, признаюсь, немного смущает. На церемонию прибывают главы королевских домов Европы и мира. В общей сложности – восемь тысяч гостей. Официальные лица, президенты местных ассоциаций и так далее. Представители традиционных религий – зороастрийцы, мусульмане, буддисты, католики и, гм, иудеи.

– Иудеи? – переспросила Лени Рифеншталь. В ее голосе зазвенел металл.

– Вы что, шутите, архиепископ? – вступила Уоллис. Наконец-то у двух женщин нашлось нечто общее. – В христианском храме? Не думаю, что они могут рассчитывать на приглашение.

– Абсолютно невозможно, вставил король. Он уже не походил на манекен, в его глазах вспыхнул гнев. – Мы же спасли наших евреев, разве нет? Пусть, черт возьми, скажут спасибо. Что им еще надо?

В этот момент разговор заглушили крики рабочих, собиравших леса для телевизионных камер, грохот досок и визг электродрели. Один из строителей указал вверх, на нишу, где стояли подруги, и они, пригнувшись, поспешили ретироваться по узкой каменной лестнице и вышли на шумную площадь Парламента.

– И как вам такое закрытое представление? – спросила Бриджит. – Не думала, что когда-нибудь окажусь так близко к настоящим королю и королеве.

– Что он имел в виду, когда говорил, что спас евреев? – спросила Роза.

– Понятия не имею, – рассеянно ответила Хелена.

– От чего он их спас?

– Это не ко мне, – пожала плечами Бриджит. – Давайте-ка лучше побыстрее вернемся к нашим делам. «Дейли мейл» хочет выяснить, сколько жемчужин пошло на коронационное платье королевы, и у меня еще статья для «Миррор» о том, сколько девочек, родившихся в этом году, назвали Уоллис. Кто еще сомневается, что Департамент прессы несет культуру в массы?

Наслаждаясь ясным весенним утром, Роза и Хелена шли неторопливо, греясь на солнышке, оттягивая момент возвращения к заваленным бумагами столам в Министерстве культуры. Рядом с Палатой лордов, в маленьком выходящем к реке парке Виктория-Тауэр-Гарденс, офицер проводил строевую подготовку со взводом солдат, нарушая мирную тишину и распугивая голубей лаем команд.

– Последнее время ты какая-то странная, Роза. Вечно витаешь где-то далеко. Что-то тебя грызет.

– Правда?

– Да. Постоянно в каких-то терзаниях.

Хелена собиралась спросить, чего так боится Роза, и та уже приготовилась солгать. Но вместо этого Хелена сказала другое:

– Я заметила, потому что хочу тебе кое-что сказать. Но никак не выберу подходящий момент.

– Что? Что-то важное?

– Вроде того. Ты очень торопишься?

– Да, надо уже возвращаться.

– Можешь зайти со мной в одно место? Прямо сейчас.

– Куда это?

– Здесь недалеко. Увидишь.

Они подошли к одному из безликих домов на Белгрейв-сквер, с фасадом, покрытым безупречной кремовой штукатуркой, олицетворявшим богатство и могущество многих поколений владельцев. Занимая угол квартала, он выступал на площадь как нос линкора, сияя отполированной до зеркального блеска черной дверью и белоснежной мраморной лестницей. Когда они подходили, из здания появилась и спустилась по ступенькам аккуратная молодая гели, явно беременная, с собранными в тугой пучок светло-русыми волосами и выступающим под темно-бордовым пальто животом. Она взглянула на девушек с понимающей улыбкой.

– Знаешь, что здесь находится? – спросила Хелена.

Роза подошла ближе. На стене зияли выбоины от пуль напоминание о временах Сопротивления, – но рядом с дверью блестела аккуратная латунная табличка с выгравированным на ней словом «Лебенсборн», а ниже, витиеватым курсивом, «Источник жизни». Она не помнила, где уже слышала это название, оно плавало в глубинах памяти, как осколки дурного сна.

– Кажется, что-то слышала, но не знаю точно.

– И я не знала. До прошлой недели.

Хелена закусила нижнюю губу, и на ее лоб набежали морщинки, словно рябь на тихой воде от порыва ветра.

– Я могу тебе доверять?

– Хелена! Если не можешь доверять мне…

– Я беременна.

Роза приняла роковую новость со всем возможным спокойствием.

– Поздравляю. Ты рада? Это?..

– Рольф? Да. Я ему уже сказала.

И как он к этому отнесся? Он ведь женат, разве нет?

– Спокойно. Совершенно спокойно, он совсем не сердится.

– То есть он собирается?..

– Нет. – Хелена замолчала, и в ее глазах заблестели слезы. – Он не собирается на мне жениться, если ты об этом. И в пятый раз становиться отцом – тоже. Дело вот в чем, Роза: Рольф хочет, чтобы я пошла сюда, когда придет время. Здесь женщины соответствующего происхождения могут родить ребенка без лишних вопросов. Он уверяет, что никаких проблем не будет. У нас есть доказательства расовой чистоты с обеих сторон. За матерями тут очень хороший уход. Кроме того – дополнительный паек, сливки, мясо и тому подобное, специально обученные паулы, чтобы присматривать за детьми.

Роза прищурилась, глядя на призрачные силуэты одетых в белое женщин, мелькающие за высокими окнами, обрамленными ставнями. Послышался приглушенный детский крик и частые судорожные всхлипывания младенца, требующего молоко.

– После родов можно жить здесь несколько недель… – Хелена замолчала.

– А дальше что?

– Рольф говорит, что «Лебенсборн» очень ценит детей арийской внешности. Если ребенок светловолосый и голубоглазый, ему предстоит замечательная жизнь.

– Как это понимать? Откуда им знать, какая ему предстоит жизнь?

Хелена закусила губу и сцепила руки, глядя себе под ноги. Возможно, дело было в беременности – она никогда еще не казалась Розе такой красивой. Ее талию туго обтягивал красный кожаный пояс, выгодно подчеркивающий цветы на юбке и перламутровые пуговицы шерстяного жакета. Она смотрела вниз, слегка наклонив голову, и ее нежное лицо напоминало портреты Вермеера или Мадонну эпохи Возрождения.

– Ты не понимаешь. Рольф совсем не такой, как Мартин. У него нет ни малейшей склонности к романтике.

– То есть… ребенка тебе не оставят? Они заберут твоего малыша?

Хелена посмотрела ей прямо в глаза.

– А что мне еще остается?

Бесплодное лоно чревато погибелью. Одна из истин, внушаемых в Союзе девушкам. Гели, в силу чистоты расы, должны были иметь детей, но только в браке. Если незамужняя гели оказывалась достаточно глупа и рожала ребенка в одиночку, она лишалась всех привилегий: немедленный перевод в самый низший женский класс III, выселение из элитного жилья и резкое сокращение нормы питания. Единственный шанс избежать падения – найти мужчину, согласного взять беременную невесту и вырастить чужого ребенка. Естественно, таких мужчин и днем с огнем не сыскать.

– В любом случае я даже не уверена, хочу ли иметь ребенка. Ничего не понимаю в детях.

Селия говорила то же самое. Роза помнила, как сестра неуклюже управлялась с новорожденной Ханной, твердя: «Пожалуй, ребенок – это не мое», словно дети – пара новых туфель, которые можно сдать обратно в магазин.

– Все совсем не так, как мы представляли себе в детстве.

– Не помню, что я себе представляла, – автоматически откликнулась Роза и все же добавила: – Да. Совсем не так.

Роза представила себе Ханну с ее блестящими золотистыми волосиками, россыпью веснушек и милым круглым личиком, играющую с плюшевыми игрушками. Ханна все еще жила в мире возможностей, где могло происходить все, что угодно. Животные разговаривали, на деревьях жили нимфы, а девочки могли стать кем захочется. Параллельная вселенная, совсем близкая к реальной, но не соприкасающаяся с ней. Увы, придет время, и этот мир возможностей рухнет.

В этот момент распахнулась дверь и появилась огромная детская коляска, через борт которой, как пассажиры первого класса круизного лайнера, с любопытством смотрели два розовых малыша в шапочках. Паула с пудингообразным лицом покатила их по улице неторопливой шаркающей походкой, глядя прямо перед собой.

– А ты хочешь детей? – спросила Хелена, глядя им вслед.

– Неуверена.

– Боже упаси стать кларой. Я всегда представляла, что буду как моя мать. Выйду замуж за хорошего человека. Мы с ним переедем куда-нибудь в Суррей, заведем лабрадора, которому будем запрещать прыгать на диван, и четверых детей: двух мальчиков и двух девочек. Но не… это. – В голосе Хелены зазвенело отчаяние, она заморгала и отвернулась.

Роза почувствовала острый укол сострадания и сочувственно взяла подругу за руку.

– Тише. А может, есть кто-нибудь? Моя сестра знает нескольких немолодых мужчин. За меня она сватает зубного врача. Я могу ей позвонить.

Хелена глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

– Не стоит. Я уже все решила.

– Не ходи сюда.

– Тебе легко говорить.

Бросив последний взгляд на «Лебенсборн», Хелена взяла Розу под руку и потащила за собой дальше по улице. Словно им опять было шестнадцать и они, убежав из Института Розенберга, шли вдвоем в солнечное будущее, навстречу дружбе и веселью.

– Знаешь, Рольф прав. Нам, гели, повезло в жизни. Еды вдоволь. Красивая одежда. Мужчины нас балуют. Мы вытащили счастливый билет, помнишь? Ну и что, если не разрешают оставить детей? Мы и так живем чудесно.