Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

Глава двадцать шестая

В темноте они шли на юг, к реке. В черных водах Темзы, как в зеркале, отражалось сверкающее ожерелье огней на противоположном берегу. Вокруг тихо шептала весенняя ночь. Плавучие дома слегка постукивали друг о друга, поднимаемые приливом. Ниже по реке едва слышно прогудел буксир.

Пройдя через мост, они миновали зеленый павильон такси, где в ожидании пассажиров пили чай водители. Из радиоприемника сочился жестяной хохот. Чуть дальше начинался квартал элегантных особняков из красного кирпича с видом на Батгерси-парк, типичный элитный квартал для холостяков.

Через пахнущий дезинфекцией коридор с кафельным полом и два лестничных пролета Оливер провел ее в свою квартиру и запер дверь. Они оказались в просторной гостиной с выкрашенными в зеленый цвет стенами с трещинами и застарелыми пятнами сырости на штукатурке. В выложенный плиткой камин был втиснут газовый нагреватель. Через открытую дверь в соседнюю комнату виднелся умывальник, а за ним – узкая кровать.

Ветхая мебель и истертые ковры сейчас никого не удивляли, но эта квартира выглядела необычно пустой даже на общем убогом фоне. Голые стены без картин, пустая каминная полка без рамок с открытками и фотографиями. На маленьком кухонном столе стояли одинокий чайник и пустая бутылка из-под молока. Окно обрамляли занавески с пышными хризантемами. На полу лежал выцветший турецкий ковер.

Оливер бросил куртку на стул.

– Так проще. Я каждый день проверяю все сверху донизу. – Он указал на люстру, электрические розетки и выключатель у двери. – Думаю, микрофонов здесь нет, но кто его знает. А это, – Оливер кивнул на стопку бумаг и журналов, по-студенчески сваленных в угол, и письменный стол, тоже заваленный книгами, – мой персональный бунт.

Роза узнала книгу, лежавшую сверху – «Сокровищница Пальгрева», антология поэзии, такая была уотца.

– Вся страна помешалась на порядке, – продолжал Оливер. Упорядочивание книг, упорядочивание женщин. Видимо, даже небольшой беспорядок воспринимается как выход из-под контроля. Как сказал Эйнштейн: «Если беспорядок на столе означает беспорядок в голове, то что же тогда означает пустой стол?» – Он запнулся, увидев ее замешательство. – Ты ведь знаешь, кто такой Эйнштейн, да?

– Нет.

– Он друг моего отца, они познакомились еще в Берлине.

Роза сняла пальто и присела на стул. Несмотря на неухоженность, квартира создавала ощущение защищенности. Впервые за долгое время она почувствовала себя в безопасности.

– Расскажи о своем отце.

Он приложил палец к губам, подошел к приемнику и настроился на программу «Дома». В гостиную ворвались громкие аккорды и взрыв аплодисментов. Конферансье объявил: «Ле-е-еди и джен-н-нтль-мены, прошу тишины…» Передавали эстрадный концерт из старейшего лондонского мюзик-холла, бодрящий праздничный псевдо-викторианский репертуар.

Оливер подошел и уселся напротив Розы.

– Папа родился в Берлине, в Вильмерсдорфе. Его настоящая фамилия Эллерман, но когда он женился на моей матери и поселился здесь, стал Эллисом. В конце тридцатых годов, после того как Вождь пришел к власти, отец решил уехать. Он уже знал, что произошло у него на родине, и считал, что и в Англии будет то же самое, но мать отказалась с ним ехать. Она любила свою страну и сказала, что если родина в беде, то ей нужно остаться и бороться. Отец уехал без нас.

– Ты единственный ребенок?

– Да, мы остались с мамой вдвоем. Тогда я его ненавидел за то, что он ее бросил. В день, когда был провозглашен Союз, и до того, как отключили телефоны, отец пытался до нее дозвониться. Он боялся, что она не останется в стороне и ввяжется в борьбу. Меня он не застал, но в конце концов ему удалось со мной связаться и отправить на поиски матери. Как выяснилось, она погибла на баррикадах.

– Какой ужас, – прошептала Роза.

– Отца уничтожило это известие. Их брак остался в прошлом, но он не мог простить себе, что уехал, хотя раньше ему казалось, что альтернативы нет. Дело в том, что мой отец – еврей. – Помолчав, Оливер спросил: – Тебе известно хоть что-нибудь о судьбе евреев на континенте?

У Розы мелькнуло воспоминание: дневник, который она взяла в руки в библиотеке Протектора в Берлине. Агата Кеттлер, пятнадцать лет.

«Сегодня утром арестовали еще несколько тысяч евреев. Я храню этот дневник в безопасном месте, надеюсь, он переживет меня…»

– Нет. А тебе?

Он подался вперед, ближе к ней, и его лицо никогда еще не казалось ей столь сосредоточенным и напряженным.

– Я слышал кое-что. Слухи о концентрационных лагерях. Сложно понять, что правда, а что нет.

– Твой отец знает больше?

Если и знает, то не в состоянии рассказать.

Мы можем только переписываться, а в письме многого не напишешь. Только то, что не заинтересует цензоров. Я с ним и не говорил нормально после того телефонного звонка, в сороковом году. Он умолял меня при первой возможности приехать в Нью-Йорк. Мне тогда казалось, что отец преувеличивает, что Союз долго не продержится. Как выяснилось, именно на это режим и рассчитывал. Оливер сухо рассмеялся – Знаешь, власти сами не поверили, как легко все произошло. Они ожидали долгого упорного сопротивления, но большинство населения оказалось равнодушным. Людям нравилась идея сильной руки – не все ли равно, куда эта рука их поведет. Граждане больше всего ценят спокойную, упорядоченную жизнь, где каждый знает свое место. Что ж, они это получили. Британцы считали себя не коллаборационистами, а жертвами. Так намного комфортнее. – Он вскочил на ноги, порылся в ящике в поисках сигарет, зажег две и дал одну ей. – Но смерть Сталина все изменила. Скажи, когда ты смотрела кинохронику Би-би-си с похорон Сталина, тебя что-нибудь поразило?

Роза вспомнила простор Красной площади, черных лошадей кортежа, горы цветов и приспущенные флаги. И самое впечатляющее – фигура Вождя на балконе и замечание Хелены: «Еле дышит. Ему самому уже место в гробу».

– Вождь. Он совсем плох.

– Именно. Но никаких комментариев на эту тему не допускается. Как ты думаешь, почему прессе выдали новые инструкции о неких телекамерах дальнего действия, которые якобы будут использоваться во время коронации?

– Я думала, это из-за того, что Лени Рифеншталь отдали все права на документальные съемки. Эксклюзив.

Он коротко рассмеялся:

– На самом деле они просто не хотят, чтобы появились фотографии умирающего Вождя. До начала вторжения.

– Вторжения? – сдавленным голосом переспросила она. – Ты думаешь, Германия собирается напасть на Советский Союз? Они же союзники!

Оливер мерял шагами ковер, жадно затягиваясь сигаретой.

– А зачем, по-твоему, им столько патронов? Немцы уже давно планируют нарушить пакт. Вождь собирался сделать это еще в сорок первом году, но Геринг и Гесс его отговорили. Они считали, что Сталин слишком сильный противник. А русская зима добьет вермахт. Лучше довольствоваться разделом Польши. Но теперь советское руководство ослаблено – идеальный момент, чтобы действовать. Заключительный этап – расширение на восток. Сровнять с землей крупнейшие города, уморить население голодом. Занять все страны вокруг Балтики. Стереть Москву с лица земли и устроить на ее месте гигантское озеро, повернув воды из Волги. Расселить немцев в Крыму и южной Украине.

– Откуда тебе все это известно?

Он, прищурившись, посмотрел на нее, будто прикидывая, сколько еще информации можно выдать.

– Я сказал, что у меня нет прямой связи с отцом, и это правда. Но есть другие каналы. Отец входит в группу, состоящую, главным образом, из беженцев из Германии, которую поддерживают влиятельные силы в американском правительстве. Недавно мне удалось встретиться с их представителем.

– Соня Дилейни… – медленно проговорила Роза.

Он замер.

– Я тебя с ней видела, – объяснила она. – После приема в «Гросвенор Хаусе».

– Ты за мной следила? – В его голосе внезапно зазвучал металл.

– Это получилась случайно. Вы разговаривали. Я еще удивилась…

– Что такой, как я, знаком с американской кинозвездой? – Он сухо усмехнулся. – Раньше ее звали Соня Дмитриева, она родилась в Берлине в семье русских эмигрантов. Они уехали в Америку в начале тридцатых годов, когда Соня была еще девочкой, и поселились в Нью-Йорке, но у ее родителей сохранились связи с Советским Союзом. – Он подошел и, сев рядом с Розой, пристально посмотрел на нее. – Соня уверена, что планируется нападение на Россию. А это означает последствия и для Америки, и для нас, хотя, может быть, не сразу и даже не в ближайшем будущем.

– Какие?

– Здесь растет поддержка американской интервенции.

Роза смутно припомнила голоса по «Радио свободы» и разговор о «проблеме Британии».

– Америка не станет нам помогать. Это безумие! – возразила она.

– Да? А если восстание возглавит член королевской семьи?

– О чем ты говоришь?! – Роза недоверчиво покачала головой. – Король и королева самые преданные сторонники Союза.

– Я не про короля Эдуарда. – Он встал, подошел к окну, поплотнее задернул занавески и снова сел с ней рядом. – Когда создали Союз, королевская семья исчезла, и все думали, что обе принцессы исчезли тоже. В действительности Гиммлер приказал отделить принцессу Елизавету от остальных. Тогда он еще не был уверен, что Союз устоит, и на всякий случай решил сохранить ценную заложницу. К несчастью Гиммлера, его планы провалились. Несколько высокопоставленных немецких офицеров тайком переправили принцессу в Ливерпуль, а оттуда перевезли в Канаду. Она будет во всем этом участвовать.

Роза замерла, пытаясь переварить свалившуюся на нее информацию. Она давно уже забыла и думать о принцессе Елизавете, которую когда-то знали по фотографиям все дети в стране. Мать Розы обожала юных принцесс и повесила на кухне их портрет, где они стояли рядом в пальтишках с бархатными воротниками и туфлях на пуговках, с завязанными под подбородком лентами шляп и корги у ног. Селия и Роза приходились принцессам ровесницами, и мать даже старалась одевать их похоже, как если бы таким образом ее дети могли впитать королевскую элегантность и манеры.

В Союзе ее мать никогда больше не вспоминала о принцессах. И все же сама мысль, что принцесса Елизавета жива, находится в Канаде и даже, возможно, вернется в Англию – это казалось уже слишком.

– Если она до сих пор жива, почему никто об этом не знает?

– По той же причине, по которой мы ничего не знаем о жизни за пределами страны. С той разницей, что Елизавета скрывается. Очень большой риск. Отношения между Германией и Америкой слишком хрупкие. Боже упаси, чтобы принцесса стала разменной монетой в какой-нибудь сделке. Нет, она будет пребывать в тени, пока не придет время.

– Время для чего?

– Для восстания.

– Этого никогда не произойдет!

– Возможно, ты и права. Но нас это не останавливает. Много лет существует подпольная сеть, группы скрываются в глухих уголках страны, в подвалах и бункерах. Это непросто. Им нужны еда, продуктовые карточки, удостоверения, деньги. Не говоря уже о винтовках, гранатах, коктейлях Молотова и системе связи. Кого среди них только нет: молодые ребята, уклоняющиеся от сверхсрочной трудовой повинности, евреи, бывшие солдаты. Их тысячи.

Они. Это местоимение пробуждало тихий потаенный огонек в душе каждого гражданина Союза. Слово, разжигавшее слабое пламя надежды. От этого слова захватывало дух.

Они.

– Ил и, точнее, нас, – поправился Оливер и тихо усмехнулся. – Меня тошнит от этой коронации, но она как нельзя кстати. Помнишь науку отвлечения? Режим применяет ее постоянно. А сейчас мы собираемся сами воспользоваться ей, пока внимание партии сосредоточено на другом.

Потрясенная, Роза прошептала:

– Когда?

– Это уже началось. У нас есть кодовая фраза, которая будет напечатана в газетах. Призыв к оружию. Код очень простой, мы взяли название шпионского детектива. Такого фильма на самом деле не существует, но мы сумели разместить его в газетной статье о фильмах.

Он еще не успел договорить, а Роза уже догадалась. Это было головокружительное ощущение дежавю:

– Начало всегда сегодня.

Оливер отпрянул, как от удара.

– Я видела ту статью в «Народном обозревателе», – быстро проговорила Роза. – Там был список фильмов, где играла Соня Дилейни. Это ведь одно из названий? Шпионский детектив? Я зацепилась за него взглядом. Потом, в библиотеке, опять наткнулась на эту фразу, но не могла припомнить, где видела ее раньше. Но, Оливер… – У нее перехватило дыхание, в голове замелькали догадки. – Я записала ее на клочке бумаги. Потому что фраза мне понравилась, и я побоялась ее забыть. Полиция нашла этот обрывок у меня в сумке.

Он беззаботно пожал плечами:

– Откуда им знать, что это значит.

– Вряд ли они догадались. Дело в другом… – Она замялась в сомнении, вспоминая блеск в змеиных глазах Кальтенбруннера. – Я думала, что их заинтересовали слова. Но они спросили меня и про бумагу.

– А при чем здесь бумага?

– Я была в конторе, и мне нужно было срочно на чем-то записать, и я схватила кусок бумаги. Такая тонкая бумага, как папиросная. Они спросили, где я ее взяла.

– И что ты ответила?

– Я сказала, что взяла ее с твоего стола.

Оливер молчал с непроницаемым выражением лица. Вдруг он резким движением сбросил подтяжки, расстегнул рубашку и стащил ее с себя. По его загорелой груди змеились длинные багровые шрамы, уходя на спину. Он взял ее руку и осторожно приложил к своей коже.

– Тебя не смущает?

Роза нежно провела пальцами по шрамам.

– Откуда они у тебя?

– Тысяча девятьсот сороковой.

– Я не знала, что ты воевал. Ты же был студентом.

– Учеба получилась довольно разнообразной.

– Так ты был в Сопротивлении?

– Это случилось еще раньше. Я прослужил год в так называемом Исследовательском отделе военной разведки. Подразделение старого Военного министерства, сформированное для поддержки вооруженного сопротивления в оккупированной Европе. Занимались всяческой подрывной деятельностью и секретными операциями. Я пару раз съездил в Польшу в тридцать девятом. Шрамы остались на память – когда пускаешь под откос поезд, надо быть попроворнее. В результате раны спасли мне жизнь, потому что из-за них я не смог участвовать в Сопротивлении. Пришлось вернуться к учебникам, иначе меня, наверное, не было бы в живых. И мы никогда бы не встретились. – Он прижал ее пальцы к своим губам и поцеловал.

– Почему ты так долго ждал? – тихонько спросила она.

– Мне казалось, что тебя интересует только помощник комиссара.

– Мог бы и намекнуть. Я ни о чем не подозревала.

– А я-то думал, что ты коротаешь дни за чтением романтической литературы.

– Почему ты решил, что мне можно доверять?

– Я сомневался. Тем более, что ты подруга важного человека.

– Бывшая.

– На самом деле, я открылся тебе, потому что это испытание веры. Режим хочет полностью уничтожить доверие. Если разрушить доверие между мужчинами и женщинами, даже между родителями и детьми, то доверять будет некому, остается только государство. Поэтому надо доверять друг другу. Это делает нас людьми. Нормальное общество не может существовать без взаимного доверия.

Роза секунду помедлила, а потом притянула Оливера к себе и поцеловала.

Всю свою жизнь она подавляла в себе желания. В отношениях с Мартином иначе не получалось. Но сейчас чувства проснулись, и ее накрыло волной лихорадочного возбуждения. Роза и не подозревала, что это так легко и естественно – желать другого и быть желанной в ответ.

Он прижал девушку к себе. Его руки скользнули по ее плечам, спине, талии. Она чувствовала напряжение его тела, его губы на своих губах, его тяжесть. Как мало она обращала на него внимания. До этого вечера она даже не смогла бы сказать, какого цвета у него глаза, а теперь Оливер казался знакомым до последнего дюйма.

Даже эстрадный оркестр по радио вторил их чувствам:

 
Может, правда, а может, и нет.
Но, клянусь, прошу, поверь,
Когда ты обернулся и улыбнулся мне,
Соловей запел на Беркли-сквер.
 

Когда он, задыхаясь от страсти, сорвал с нее блузку, нитка ожерелья порвалась, и жемчужины застучали, раскатываясь по полу.

– Неважно, – прошептала Роза с закрытыми глазами.

Глава двадцать седьмая

Пятница, 30 апреля

Роза проснулась первой, еще купаясь в теплых отсветах их близости. Раньше она не представляла себе ничего подобного. В прочитанных книгах ей никогда не встречались описания того наслаждения, что переполняло ее от его прикосновений, или того, как физическая близость становится не просто соединением плоти, но и касанием душ. В полусне она заново блаженно переживала каждую секунду. Удивительно, как одно слово может означать такое разнообразие чувств и насколько разными те могут быть, в зависимости от партнера.

Роза придвинулась ближе к Оливеру и нежно поцеловала его в висок. Почти незнакомый человек, но, лежа с ним рядом, вдыхая солоноватый запах его тела, чувствуя сонную тяжесть его руки, она умирала от нежности. Ей захотелось запечатлеть в памяти все подробности этого момента: его тихо вздымающуюся грудь, загорелую, словно в лучах закатного солнца, и просачивающийся сквозь занавески свет, от которого оранжевые хризантемы пылали ярким пламенем.

Видимо почувствовав ее взгляд, он проснулся и приложил палец к губам, а потом вскочил и включил радио. Вернувшись к ней, прижал к себе и прошептал на ухо:

– Одевайся. Пора уходить.

Затем быстро натянул серые брюки, застегнул пуговицы белой рубашки, завязал галстук и потянулся за очками.

– Мы должны выглядеть совершенно обычно. Нам нельзя выделяться из толпы.

Еще не до конца проснувшись, она приподнялась на локте:

– Что? Почему?

– Бумажка, которую ты взяла с моего стола, – авиапочтовая. Для писем за границу.

– Это законом не запрещено.

– Да, но вызывает повышенное внимание. Вся международная переписка проходит цензуру, и я слишком осторожен, чтобы писать что-то подозрительное, но письмо авиапочтой? Это возьмут на заметку, а учитывая, что они и так у меня на хвосте, – с особой тщательностью. Такого они не упустят.

– Что значит «они и так у меня на хвосте»?

– Я уже довольно давно заметил. Они наверняка готовят на меня дело: собирают все, что я говорю и что делаю, чтобы арестовать.

– Если ты это понял, почему не сказал мне сразу?

Он подошел к окну и приоткрыл занавески, а потом подсел к ней на кровать и, прижав к себе, поцеловал.

– Мне хотелось, чтобы у нас была эта ночь. Потому что это наконец случилось, потому что я так долго этого ждал. И, пойди что не так, я проклинал бы себя за то, что не провел ее с тобой… – Он снова встал, достал из платяного шкафа старый армейский вещмешок и стал запихивать в него смену одежды. – Даже не сомневайся, за нами будут следить. Мы должны выглядеть так, будто идем на работу, как обычно, а не так, будто собираемся бежать.

У Розы голова шла кругом. Будь она сейчас дома, стояла бы на кухне и варила в маленькой кастрюльке овсянку на воде, добавляя по вкусу соль и лениво помешивая. Потом быстренько съела бы кашу, запила чашкой чая, оделась и быстрым шагом, так как всегда опаздывала на несколько минут, пошла бы на автобусную остановку, чтобы успеть в контору к восьми тридцати.

Вместо этого она находилась в пустой комнате Оливера Эллиса, который, собирая вещмешок, говорил о побеге.

– Куда мы направимся? – спросила Роза.

– Объясню позже. Но ты должна понимать… – Он на секунду замолчал и нахмурился. – Обратной дороги нет.

Прекрасные фигуры Просперо и Ариэля, вытесанные из серого известняка, много лет украшали фронтон штаб-квартиры Би-би-си. Триумф модернистской скульптуры: бородатый шекспировский волшебник в ниспадающих одеждах и обнаженный ребенок-дух как вечный символ магической силы радиоволн, исходящих из этого здания.

Этот образчик вырожденческого искусства давно уничтожили.

После того как здание Би-би-си отдали под Центр документации Розенберга, на фронтоне появилась новая скульптура: лев в тени несоразмерно огромного орла с когтистыми лапами и расправленными крыльями – официальный символ Союза. Однако то ли скульптор оказался недостаточно талантлив, то ли наоборот, но лев получился явно запуганным.

– Просто иди за мной и ничего не говори, – бросил Оливер. – Я постоянно бываю здесь последние три месяца. У них нет никаких причин для подозрений.

По дороге до Портленд-плейс они почти не разговаривали. Розе приходилось постоянно ускорять шаг, чтобы поспевать за Оливером. Над ними в небе клубились белые облака, обещая прекрасную погоду В этот утренний час под гул автобусов и трамваев и лязг открываемых металлических штор на витринах магазинов город постепенно просыпался. Мужчины с деловым видом шагали в свои конторы, свернув зонтики; цокали каблучками леди; возвращались с ночной смены греты, мечтая несколько часов поспать. У мясных и бакалейных лавок выстраивались очереди – по пятницам, перед выходными, они всегда были длиннее, а уж тем более перед предстоящими торжествами.

Оливер оказался прав – затянутый в форму охранник лишь кивнул, взглянув на их министерские пропуска. Они вошли в здание и спустились в подвальный этаж.

Коридор петлял, напоминая минойский лабиринт, но только здесь путеводной нитью служили нанесенные белой краской на стены стрелки с таинственными подписями: «Архив Бюро РАМ», «Номера D1-19», «Архив секретариата Министерства иностранных дел».

Из грязновато-бежевой норы коридора открывались двери в архивы со стальными стеллажами, от пола до потолка забитыми коробками и папками. В каждом помещении стояли один или два письменных стола, за которыми, склонившись над бумагами, работали люди; другие сотрудники стояли у стеллажей, роясь в стопках документов. В углах копилась пыль. В отличие от библиотек, приятно пахнущих восковой мастикой и старыми зачитанными книгами, здесь стоял резкий клинический дух, дух препарирования и классификации, сдобренный металлическим привкусом масла от пишущих машинок и чернильных печатей.

Теперь это их естественная среда обитания, подумалось Розе. Центры документов, архивы, библиотеки: кропотливая работа по переписыванию прошлого.

– Возможно, ты не знаешь, но недавно сюда на хранение привезли большую партию документов из Берлина, – тихо сообщил Оливер.

– Да, помню, Мартин жаловался. Он сказал, что в Лондон решили перевезти половину архива Министерства иностранных дел, но не выделили никаких площадей. Ему пришлось искать место, где разместить сотни коробок с документами.

– Меня привлекли на помощь. Чудовищно муторное занятие: сортировать папки в хронологическом порядке. Как ни странно, обнаружилось и кое-что совсем недавнее.

Он неожиданно свернул, подошел к какой-то двери, открыл ее, осмотрел помещение и поманил Розу следовать за ним. В комнате не было ни единой живой души.

– Повезло, – сказал Оливер, прикрыв дверь изнутри. – Здесь находится документация за тридцать седьмой год: микрофильмы, архивные дела Министерства иностранных дел и документы – от исторических до совершенно тривиальных. Не поверишь, но мне даже попадались список приглашенных на вечеринку фрау фон Риббентроп и счета ее портного.

Помещение походило на мрачную пещеру, освещенную единственной тусклой лампочкой. Оливер подошел к стеллажу и принялся вытаскивать из стопки папки, просматривая их одну за другой.

– Остается только найти… – Его пальцы проворно бегали по полкам, выдергивая папки и задвигая их обратно. Он быстро просматривал шифры, наклеенные на корешки, и закапывался все глубже в туннель документов, как золотоискатель в поисках самородка. – Вот, глянь, немецко-российские договоры от двадцать третьего августа тридцать девятого года и второй – от двадцать восьмого сентября того же года, протоколы пакта Молотова – Риббентропа. – Он показал их с гордостью историка, с таким же восторгом, как если бы это были украшения бронзового века, извлеченные из вонючей грязи, или потерянные четки Каролингов[32]32
  Королевская династия в государстве франков. Правила с 751 по 987 годы.


[Закрыть]. – Но мы ищем другое. – Он убрал документы на место.

– Так что же мы здесь ищем?

– Бергхофскую конвенцию.

Раздавшиеся из коридора голоса заставили обоих замереть. Потом издалека донесся командный окрик: «Котт!», очевидно адресованный замешкавшейся женщине. Когда все стихло, Оливер продолжил:

– В тридцать седьмом году король и королева встретились с Вождем в его резиденции в Альпах. У них был медовый месяц, но это не помешало им строить планы на будущее, на случай если все сложится так, как они надеялись. А именно: возникнет союз между Англией и Германией. Тогда они впервые обговорили варианты, как это может выглядеть, и заключили соглашение, которое называют Бергхофской конвенцией, но, насколько известно, на бумаге его не существует. Оно оставалось устным, и договоренности держались в строгой тайне. Даже королеве не разрешили присутствовать при переговорах, поэтому до сего дня никто не знал, о чем именно они договорились… – Оливер взял документ и с торжествующим видом поднял его. – Вот оно! – Он взмахнул потрепанными листками стандартного формата с косым красным штампом Streng Geheim – «Совершенно секретно». Буквы на листках расплылись и местами выцвели. Документ походил скорее на записки секретаря, чем на официальный протокол встречи на высшем уровне.

– Ты же сказал, что ничего не записывали.

– Ничего и не записывали. Такого рода документ в тридцать седьмом году, когда на престоле был брат короля, стал бы бомбой. Можешь себе представить? Выйди такой документ наружу, он стал бы доказательством измены. Переговоры с главой иностранного государства о перспективах свержения короля? По чистой случайности, когда я работал с этими бумагами, мне попались записки одного из переводчиков. Так принято: переводчики всегда делают записи при устных переговорах, чтобы можно было восстановить, о чем договорились, хотя это и не официальный документ. Подозреваю, эти бумаги должны были навсегда остаться похороненными в архиве.

Роза заглянула через его плечо. Насколько она могла видеть в тусклом свете, документ напечатали на личной пишущей машинке по сделанным наскоро заметкам. Текст состоял из разрозненных фраз, видимо, переводчик добросовестно фиксировал все нюансы разговора между двумя мужчинами.

«22 октября 1937 года».

Записки начинались с обмена любезностями по поводу визита. Вождь выражал надежду, что, несмотря на существующие препятствия, король исполнит свое предначертание. Затем начинались грандиозные планы на будущее.

«Врамках Союза Великобритания станет братской страной. Народы наших стран установят особые отношения, основанные на древнем братстве германских народов. Британский парламент будет участвовать в принятии некоторых законов, но в целом территория, в интересах всеобщего блага, будет управляться в режиме протектората».

Эта идея потребовала уточнения…

«Король настаивает, что Британия не будет покоренной страной и от нее не потребуют подчиниться завоевателю».

Роза профессионально просматривала документ, от мелочных деталей:

«Дорожные знаки на немецком и английском языках…»

«Введение правостороннего дорожного движения в Британии…»

до повседневности:

«Обучение в британских школах будет вестись на немецком языке…»

В середине документа ее взгляд упал на пункт о правах граждан.

«Евреям и неарийцам будет разрешено жить в обществе (при условии очевидных ограничений)…»

– Ведь мы уже и так все это знаем? Здесь нет ничего нового. Я пока не понимаю…

– Посмотри сюда. – Оливер указал на пункт ближе к концу документа.

«Условия Бергхофской конвенции останутся в силе до коронации короля, после чего будет подписано новое соглашение».

– Ну и что?

– Ты говорила, что Мартин Кройц занимается организацией конференции сразу после коронации.

– В Бленхейме. Он отвечает за программу. Сказал, что это самая важная конференция за много лет.

– Если я прав, то главные лица собираются в Бленхейме, чтобы определить будущее Британии. Если бы только заполучить программу, тогда мы узнали бы, что именно уготовано нашим согражданам. И, думаю, для Сопротивления это тоже очень важно. – Замолчав, он снял очки и потер рукой глаза, а потом покачал головой. – Больше всего бесит, что я не вижу никакой возможности попасть в кабинет Кройца. Даже с твоей помощью. Нужно пробраться мимо его секретаря, Коля, а этот парень никого не пропустит.

Роза пристально смотрела на Оливера.

– Бригаденфюрер СС Шелленберг предупреждал Мартина, что контора – самое ненадежное место. Мартин говорит, что Шелленберг держит свои по-настоящему важные документы в камере хранения на вокзале Лертер.

– Да брось ты! Неужели у помощника комиссара Кройца тоже есть ячейка в камере хранения на вокзале?! – недоверчиво воскликнул Оливер.

– Нет. Конечно нет. Он держит самые важные документы у себя в квартире.

Оливер шумно втянул в себя воздух и, засунув записки переводчика обратно в папку, схватил Розу за руку и потянул за собой.

– Куда мы? – спросила она.

– В квартиру твоего друга. Насколько я понимаю, у тебя есть ключ.

– Туда нельзя! Что, если он дома?

– Его там нет.

– Это безумный риск! Почему ты так уверен?

– Потому что я последние три года наблюдал, как помощник комиссара СС Кройц приходит на работу каждый день ровно в восемь часов утра. А этот его жирный секретарь точно по часам подносит ему на серебряном подносе чашку настоящего кофе с сахаром и молоком. Ни за что на свете не застанешь его дома в десять часов утра.

– Но в доме есть консьерж.

– Он тебя знает?

– Он иногда видел меня вместе с Мартином.

– Тогда скажи ему, что мы из министерства. Пришли забрать кое-какие бумаги по поручению помощника комиссара Кройца.

– А что мы на самом деле сделаем?

– Именно это.

Долфин-сквер, огромный модернистский квартал роскошных квартир в Пимлико с видом на Темзу, полюбился даже самому архитектору Вождя, Альберту Шпееру, который приобрел здесь квартиру, в которой иногда останавливался. Жильцы могли пользоваться бассейном, теннисным кортом, площадкой для крокета, баром, спортзалом и магазинами. А кроме того – услугами мистера Перси Кавано, обитавшего уже лет пятнадцать в стеклянной будке при входе в Гренвилл-хаус и гордившегося тем, что помнит назубок имена всех без исключения жильцов, не говоря уже об их женах и меняющихся любовницах, которых всех знал в лицо. Как метрдотель помпезного ресторана, он был ходячим каталогом конфиденциальной информации, а о его умении хранить тайны ходили легенды.

При виде знакомой гели он разулыбался, обнажив почерневшие от табака зубы, и принял елейное выражение.

– К сожалению, герра Кройца нет дома, мисс Рэнсом. – Его любопытный взгляд скользнул в сторону Оливера.

– Да, я знаю, мистер Кавано.  Он послал меня и моего коллегу забрать кое-какие бумаги.

– Это крайне необычно.

– Извините. Сейчас все очень заняты, как вы можете себе представить.

Перси Кавано ничего себе не представлял, во-первых, за это ему не платили, а во-вторых, при его работе человек с буйным воображением просто сошел бы с ума.