Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава четырнадцатая

Оливер Эллис в фетровой шляпе и макинтоше с видом утомленного путешественника стоял, облокотившись на стойку портье, с чемоданом у ног и, видимо, проходил процедуру регистрации. Увидев Розу, он изобразил приличествующее случаю изумление, и на его щеках проступил румянец.

– Роза! Какими судьбами?

Неожиданно для себя она не сразу смогла вспомнить официальную причину.

– Комиссар поручил мне провести кое-какие беседы. Во вдовьем квартале.

Внешне она оставалась спокойной, но внутри вскипела тревога. Оливер Эллис никак не мог одновременно с ней оказаться в отеле, который она выбрала сама. Кто его послал? И зачем? Комиссар, естественно, ей не доверяет, но неужели сейчас, когда она выполняет его собственное секретное задание, он отправил своего человека, чтобы следить за ней? От шефа, конечно, всего можно ожидать, но, как бы там ни было, Роза благодарила Бога за то, что оказалась в холле именно в данный момент. Если бы она случайно не напоролась на Эллиса, то и не подозревала бы о том, что он здесь.

– Как загадочно, – улыбнулся он с невозмутимым видом.

– А ты почему здесь?

Наверняка у него уже давно заготовлен ответ. Разве может быть иначе.

– Мне нужно поработать с книгами в одной из библиотек. Ищу кое-какие исторические тексты. – Играл он неплохо и держался непринужденно. – На самом деле я очень рад, что нужные мне книги оказались именно здесь. В конторе полный кавардак, и я с радостью отправился в командировку. Еще один восторженный разговор о платьях для коронации или тиарах – и я бы сошел с ума.

Роза все еще стояла на месте с сильно бьющимся сердцем, соображая, как поступить.

– Я бы сказала, что наша встреча – это совершенно необычайное совпадение.

– Бывает же, да? – Оливер нацарапал в книге подпись, и администратор вручила ему ключ от номера. Он положил ключ в карман и улыбнулся. – Но это ведь и приятная неожиданность. Раз уж мы здесь и не при исполнении, может, выпьем вместе? – Он махнул рукой в сторону отделанного деревянными панелями гостиничного бара с расставленными вокруг камина потертыми кожаными креслами.

На каминной решетке вяло мерцали обуглившиеся головешки, испуская слабое тепло. На каменном полу лежал потертый ковер, дубовая обшивка стен потрескалась. В баре сидела одинокая пара старичков, разглядывая путеводитель по памятникам архитектуры эпохи Тюдоров.

Роза открыла рот, чтобы отказаться. Отговорок сколько угодно: уже поздно, ей надо писать отчет, нет желания повторять конторские слухи… Да и сам бар выглядел крайне неуютно. Но полицейский набег к вдовам и разговор с Бруно Шумахером оставили в ней такую глубокую усталость, что она внезапно поняла: ей нужно выпить и расслабиться, пусть даже Оливер Эллис приехал следить за ней.

– Только по одной.

– Честно говоря, эта командировка самый настоящий подарок. Ты даже не представляешь, насколько приятно входить в чудесные средневековые здания после тех архивов, где я последнее время работал. Ты когда-нибудь бывала в Отделе документации Розенберга?

Она покачала головой.

– Ну и не ходи. Сто миль подвалов со стеллажами. Умрешь там, и никто тебя не найдет.

Он энергично откинулся в кожаном кресле со стаканом скотча в руке, как человек, с радостью вырвавшийся из Лондона и предвкушающий интересную работу. Вполне возможно, ему нравится шпионить за Розой. Может быть, эта совместная выпивка своего рода двойной блеф?

– Здесь мне все напоминает студенческие годы, хотя я и учился в Кембридже. В каком-то смысле в то время я получил идеальную подготовку для работы у протектора.

– Каким образом?

– Я изучал историографию. Это наука о том, как по-новому, но профессионально интерпретировать прошлое. Когда читаешь труды великих историков – Тацита, Макиавелли, Гиббона, – понимаешь, что в исправлении истории нет ничего особенного. Прошлое всегда перелицовывается в соответствии со взглядами настоящего. Каждое поколение переписывает историю согласно своим приоритетам.

– А я-то думала, что задача историка показать прошлое таким, каким оно было.

– Расхожее мнение. – Оливер насмешливо хмыкнул. – И каждый историк уверен, что раскрывает всю правду. Они заваливают читателя подробностями. Что ели древние римляне. Как строили корабли во времена короля Георга. Викторианские монеты. Марки короля Эдуарда… В действительности мы никогда не узнаем, как было на самом деле. Все, что мы, как нам кажется, знаем о прошлом, – это то, что историки решили нам рассказать.

– Но ведь факты остаются неизменными.

– Смотря что считать фактами, – отмахнулся Оливер. – Как говорил изменник Черчилль…

Роза машинально оглянулась по сторонам. Имя Черчилля не стоило упоминать всуе да и вообще не стоило упоминать, но Эллиса это, видимо, не смущал©.

– Примерно так: «История будет благосклонна ко мне, ибо я сам намерен ее писать». Что бы ты о нем ни думала, здесь он совершенно прав.

– Ш-ш, – не удержалась Роза. – Я стараюсь вообще о нем не думать.

– Разумеется. – Оливер потер большим пальцем стакан и повернулся к мерцающим в камине огонькам.

Роза с любопытством разглядывала коллегу. При таком освещении на лице Эллиса залегли тени и стала заметна щетина на подбородке. Его волосы, отросшие по меньшей мере на дюйм длиннее, чем предписывалось носить мужчинам, то и дело падали на глаза, и он машинально отводил их рукой. В нерабочей обстановке – в рубашке, подтяжках и без галстука – он выглядел гораздо моложе, чем в наглухо застегнутом костюме, в котором ходил в контору. Роза подумала, что они никогда с ним по-настоящему не разговаривали, только перекидывались шутками или дежурными вежливыми фразами. Пожалуй, она совершенно ничего о нем не знала.

– И какой период истории ты сейчас корректируешь?

– Средневековье. А именно: книгу о короле Альфреде. Протектор – большой поклонник тех времен. Ему нравятся тогдашние обычаи, и он хочет, чтобы я доказал, что у англичан с немцами единый расовый дух. Вот что интересно шефу. – Оливер ухмыльнулся. – Увы, больше никому. Скорее всего, у этой книги будут всего два читателя: я и протектор, который к тому же слишком занят, чтобы читать.

– В таком случае… – Роза запнулась, но сил осторожничать уже не было. – Есть ли смысл исправлять историю? С художественной литературой, конечно, все ясно. Люди легко подпадают под влияние романов. Приходится следить за тем, чем они забивают себе головы. Но если никто не читает эти толстые книги по истории, то для чего их переписывать?

– Это наш долг перед будущими цивилизациями: объяснить эволюцию прошлого. Люди всегда будут обращаться к истории, чтобы понять настоящее. Как говорится, «не знающие историю обречены ее повторять». Вот поэтому мы и должны очистить историю от ложных и ошибочных взглядов.

– И все-таки странно: тратить все свое время на книги, которые, возможно, так никто и не прочтет.

Он задумался, словно придавленный амбициозностью планов протектора.

– Это правда. Колоссальная задача. Протектор не успокоится, пока мы не исправим все книги по истории в библиотеках и других общественных местах Европы. Он считает это идеологической битвой. Если мы сможем контролировать знания людей по части истории, мы будем контролировать их память. Пожилая пара, сидящая по соседству, при упоминании протектора навострила уши и начала поглядывать в их сторону. Роза задумалась, как они с Оливером выглядят со стороны. Как коллеги по работе? Или, боже упаси, как любовники, выпивающие перед сном? В любом случае Эллиса это, видимо, не волновало. На службе он всегда держался несколько холодновато, но сейчас оживился и излучал почти физическое воодушевление. В глубине его глаз мерцали отраженные язычки пламени.

– Потрясающе, правда?! Если вдуматься. История идет неуверенным шагом. Куда она повернет, зависит от сущих пустяков. Представь себе, если бы все сложилось иначе, то на следующей неделе короновали бы другого монарха. Нами могла бы править королева Елизавета, а не королева Уоллис.

– Мне не очень хочется размышлять о гипотетических перспективах.

– Почему? Гел и не запрещается думать, не так ли? Даже рекомендуется. Разве в Школе верности и красоты гели не изучают философию и логику?

Школу верности и красоты тоже завезли в Англию с континента. В нее принимали только молодых женщин из высшего общества, будущих невест офицеров СС. В Англии открыли всего три филиала – в Найтсбридже, в Челси и в Суссексе, – где девушки жили и изучали кулинарию, музыку, ткачество, живопись, классическую философию и искусство ведения изящного диалога. Все, что требуется для того, чтобы вылепить достойных подруг жизни для сливок немецкого офицерства.

К счастью, престарелая чета в конце концов начала суетливо собираться на выход, забывая то очки, то путеводитель, то попросить у портье разбудить их рано утром. Когда Роза и Оливер наконец остались одни, она самокритично покачала головой:

– Откровенно говоря, Оливер, если бы я училась в такой школе, то, наверное, научилась бы сдержанности, но мне, увы, не довелось.

Оливер оставался невозмутим. Он вытянул ноги, закинул руки за голову и задумчиво посмотрел на нее.

– Ты знаешь, что произошло с Гели? С первой, настоящей?

– Кто ж этого не знает: она трагически умерла в молодости. Учат в школе.

– Ангелика Раубаль. Племянница Вождя. Она покончила с собой. Выстрелила себе в сердце в квартире Вождя в сентябре тридцать первого года из его собственного вальтера. Ей было всего двадцать три. Она приехала в Мюнхен изучать медицину и поселилась у своего дядюшки, что, должно быть, в тот момент казалось вполне естественным, но на этом естественное заканчивается. Предполагалось, что он будет за ней присматривать, но фактически он следил за каждым ее шагом и дико ревновал. Не позволял ей встречаться с молодыми людьми, а если она говорила с посторонними мужчинами, приходил в ярость. В конце концов она придумала план бегства – уехать в Вену и учиться на оперную певицу, – но Вождь и слышать ничего не желал. Он хотел, чтобы она всегда была рядом. И эта девушка, предмет его страстной любви, между прочим, дочь его брата.

В баре было тепло, но у Розы пробежал мороз по коже. Она никогда не слышала эту скандальную историю. Для нее, как и для каждой женщины протектората, Гели олицетворяла апогей женственности. Мирская святая, чистая и безупречная, предмет поклонения и подражания. Историю ее короткой жизни рассказывали детям начиная с пяти лет: как она росла в Линце, родном городе Вождя, образцовый ребенок, затем верная ученица дядюшки. Фотографии ее круглого, немного пухлого личика с короткими непокорными темными волосами и широкой улыбкой смотрели из окон универсальных магазинов, висели в школьных классах и в церквях, заменив изображения Девы Марии. Портреты Гели часто соседствовали с портретом Вождя: идеалы мужчины и женщины.

Розе вспомнился момент, когда они с Хеленой, взявшись за руки, позировали фотографу под статуей Гели в день классификации, стараясь принять подобающий серьезный вид на фоне величественной бронзовой фигуры. Невозможно поверить, что эта же самая девушка застрелилась в двадцать три года из-за психологического кризиса, вызванного кровосмесительными наклонностями ее дядюшки. Это измена.

– После ее самоубийства у Вождя произошел срыв. Его сподвижники боялись, что он навсегда уйдет из политики. Он несколько месяцев находился в депрессии и гневе. Еще немного, и бросил бы карьеру. Говорят, племянница была единственной женщиной, которую он по-настоящему любил. – Оливер не отводил от Розы взгляда. – Печально, правда?

– Не знаю.

– В том смысле, что ты не знаешь, печальна ли смерть Гели Раубаль?

– В том смысле, что я не знаю: правду ты говоришь или нет.

– Правду, и мне неприятно об этом думать.

– Разум должен знать свои границы, – пробормотала Роза.

Этот девиз вдалбливали в школе. Не выходите за пределы своих берегов. Не размышляйте о том, чего не знаете. Если кто-то воображает, что понимает, как думают другие, это называется «ложное присвоение чужой культуры».

– Конечно. Британцы же гордятся жизнью на острове, разве нет? «Самоцвет в серебряной оправе моря», так, что ли, писал Шекспир? Дает чувство безопасности.

Зачем он говорит все это? Скорее всего, чтобы испытать ее, но все равно, слишком рискованно. Бар казался пустым, но периодически появлялись официанты, то убирая что-то со столиков, то протирая стаканы. Мимо по коридору проходили греты со швабрами и стопками постельного белья. В Союзе не существовало общественных мест, защищенных от пристальных глаз и чутких ушей. Если Оливер пытался склонить ее к предательству или крамоле, ему придется приложить больше усилий.

Но он, видимо, решил сменить тему и улыбнулся:

– И какое у тебя впечатление от фрид?

– Они… вели себя дружелюбно. Вежливые. Умные. Но их дома…

– Да, что же собой представляет вдовий квартал? Никогда не бывал в этих местах.

– Ты бы не поверил своим глазам… – У нее перед глазами снова встало все увиденное днем. Роза потянулась к стакану с виски, но рука предательски задрожала, и она опустила ее.

– Другой мир. Прямо у нас под носом, но мы его не видим. Фриды живут в совершенной нищете. Они как-то перебиваются, но у них почти ничего нет. Даже электричества. Скудные пожитки. Даже не представляла, что подобное существует.

Он немного помолчал, продолжая пристально смотреть на нее, и вдруг спросил:

– Что тебе снится по ночам?

– Мне? Никогда не помню своих снов. А тебе?

– Лучше тебе об этом не знать.

Очарование пропало. Оливер покачал головой и ухмыльнулся.

– С другой стороны, у меня ведь все отлично. Прекрасная квартира. Коллеги-единомышленники… Еще один скотч? От него так хорошо, хоть здесь и разбавляют.

Похоже, он не прочь болтать всю ночь напролет, и Роза притворно зевнула, давая понять, что ей пора.

– Вобщем-то…

– У тебя усталый вид, Роза. – Он сочувственно подался вперед. – Казалось бы, отдохнуть от конторы не так плохо, но…

– Тяжелый день.

– Мне очень жаль. Я здесь еще пробуду некоторое время. А ты надолго приехала?

Она планировала поездку на три дня. Надо провести еще несколько бесед, все записать, а потом представить комиссару отчет. И все это – в пугающе короткие сроки. Вождь приезжает через десять дней. За это время ей нужно раскрыть заговор вдов, или о ней – и, что еще хуже, о Мартине – сообщат в полицию нравов. Нужно обязательно что-то найти. Наскрести хотя бы несколько имен. Однако мысль о том, что ей придется заниматься этим под взглядом беспокойных зеленых глаз Оливера Эллиса, сейчас казалась невыносимой.

– Завтра утром уезжаю.

У Оливера на лице появилось обиженное выражение. Без сомнения, она разрушила все его планы. Возможно, у него тоже был жесткий график.

– Обязательно?

– Обязательно.

Он поднял руки, словно собираясь возразить, но снова их опустил.

– Жаль. Не удастся вместе погулять по городу вечером.

– Увы.

– Может быть, когда-нибудь потом, в Лондоне? Но она уже вставала.

– Может быть. Мне пора. Завтра рано вставать.

Когда Роза закрыла за собой дверь в номер, ее трясло. Все произошедшее за день повергло ее в нервный шок. Она разделась и забралась в холодную постель. В голове пульсировала боль, ныли подвернутая лодыжка и спина от толчка полицейского в домике фрид.

Ей отчаянно хотелось вернуться к привычной унылой рутине, мелким ритуалам, защищающим неприкосновенность повседневной жизни. Открыть тетрадь и сидеть над ней, погрузившись в свои мысли, и чтобы они сами лились на бумагу. Свернуться в кресле и слушать лязг проезжающих трамваев, доносящийся с улицы детский крик и пение птиц на Гордон-сквер. Прогуляться по улицам Блумсбери, воображая, что переносишься в прошлое. А еще лучше – сесть на автобус в Клэпем, запереться вдвоем с Ханной в спальне-бонбоньерке и читать ей продолжение своей тайной сказки, пока у девчушки не отяжелеют веки и она, приоткрыв рот, не погрузится в сон.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава пятнадцатая

Среда, 21 апреля

По Пикадилли ехал автобус, набитый восторженными туристами с фотокамерами в руках. Они ахали при виде обрамляющих улицу высоких каменных колонн, увенчанных символом Союза: облезлым львом с взгромоздившимся на него орлом. Они фотографировали часовых, вытянувшихся у штаба СС в отеле «Ритц», словно никогда в жизни не видели солдат, и восхищались мерцающими рекламными лозунгами – «“Гиннесс”[16]16
  Марка популярного пива.


[Закрыть] полезен!» «Гордон[17]17
  Александр Гордон, создатель легендарного джина Gordon’s.


[Закрыть]приветствует короля и королеву!» – на Пикадилли-Серкус, будто это были шедевры Вордсворта[18]18
  Английский поэт-романтик (1770–1850).


[Закрыть]. Даже статуи приводили их в экстаз. Почти все серолицые тяжеловесные конные фигуры в загаженных птицами одеждах уже были заменены деятелями нового режима, а этим утром на пьедестал в центре Пикадилли-Серкус водрузили циклопическое бронзовое изваяние Вождя работы его любимого скульптора – Арно Брекера. И теперь при виде колосса некоторые туристы вскидывали руки в партийном приветствии.

Когда автобус с открытым верхом проезжал мимо, до Розы донесся властный аристократический – продукт столетий эволюции – голос экскурсовода, пожилого краснолицего мужчины. Такими голосами некогда распоряжались в джентльменских клубах, а теперь ему оставалось лишь восхвалять красоты зданий, где совсем недавно восседали славные предки.

– Королевская чета проследует в Вестминстерское аббатство в золотой дворцовой карете, той самой, в которой выезжали на коронацию все монархи со времен Георга Шестого. Карета весит четыре тонны, отделана бархатом и атласом и запряжена восьмеркой серых виндзорских лошадей. Лошади эти, несмотря на их название, белые. Кортеж короля и королевы будет предварять кавалькада «мерседесов», мы ожидаем увидеть официальные лица иностранных государств, в том числе протекторов Богемии и Франции и министров Берию и Хрущева из Советского Союза. Да, мадам, маршрут Вождя держится в строгой тайне, однако это лишь придает празднику еще большую загадочность.

А сейчас посмотрите налево, где вы видите Кембридж-хаус, бывшую резиденцию премьер-министра Пальмерстона, позднее Военно-морской клуб, а ныне – личную резиденцию министра фон Риббентропа. Кембридж-хаус построен в тысяча семьсот пятьдесят шестом году…

Роза перешла через дорогу и направилась в сторону Сент-Джеймс-сквер.

Вход в Лондонскую библиотеку, просторное здание в георгианском стиле из старого кирпича в северном углу площади, строго контролировался, учитывая обилие хранящихся там крамольных книг.

У Розы, как и у остальных сотрудников группы коррекции, имелся особый допуск, и она ходила туда при всяком удобном случае. Приятно было сменить обстановку после министерства с его тусклым освещением и унылым лабиринтом коридоров. Ей нравился густой, с запахом пыли воздух библиотеки и лес многоэтажных металлических стеллажей с книгами, высившийся слева и справа по ходу движения. Если посмотреть вниз сквозь щели железного пола, можно увидеть еще тысячи книг, напоминающие сталактиты и сталагмиты уходящей вглубь пещеры.

Отсюда все и началось.

Сказав Мартину Кройцу, что не любит читать, она не соврала. Подростком Роза жадно читала все подряд: о сиротках, оказывающихся наследницами состояний, о приключениях животных и нравоучительные истории, развертывающиеся в закрытых школах для девочек. Но когда ее классифицировали как гели, жизнь стала слишком напряженной для подобных одиноких занятий. Немедленно после образования Союза началась кампания по активизации общественной жизни. Скаутские секции, кружки, шахматные клубы, спортивные общества расширяли свои ряды, и все они были нашпигованы информаторами. В новых условиях занятость стала не просто добродетелью, а признаком патриотизма. Как и на континенте, всех девочек старше десяти лет обязали посещать собрания Союза девочек по вечерам и по праздникам, потом они поступали в распоряжение Службы по делам женщин и в конечном итоге – в классы материнства.

Откуда же возьмется время на книги?

Все это изменилось, когда чтение превратилось в работу. После того как Розу перевели в группу коррекции художественной литературы, она стала копаться в «идеологически вредных» материалах целыми днями. Ей нужно было читать книги, объявленные заразными, страницу за страницей, местами переписывая их. Как химик-технолог, Роза работала с веществами, которые режим считал опасными.

А иммунитета у нее не было.

Мартин советовал ей относиться к своим обязанностям как к обычной работе. Например, как к огородничеству. Выпалывать крамолу, подобно сорнякам. Подрезать, подрубать и приглаживать. Если иначе не получается, выбрасывать целые абзацы или даже главы.

Роза старалась, добросовестно старалась, но ей становилось все труднее и труднее. Несмотря на распадающиеся корешки и отсутствующие страницы, книги дышали, как живые. Вернувшись домой после длинного рабочего дня, она обнаруживала, что у нее в голове продолжает звучать голос автора.

В конце концов она полюбила это ощущение сопричастности чужим переживаниям. Слушать чей-то монолог – шутливый, нежный, серьезный или нравоучительный. Чувствовать дыхание автора на своей щеке. Путешествовать то в XVIII век, то в V век до нашей эры, бродить по Йоркширским болотам. Улавливать звуки и запахи сотен воображаемых миров. Порой сопереживание становилось ее второй жизнью. Голоса писателей – спокойные, возбужденные или навязчивые – звучали в душе как голоса друзей. Роза научилась читать между строк, где автор, рассказывая о внутреннем мире персонажей, раскрывает свой собственный. И чем дальше она погружалась в этот мир, тем больше донимали другие мысли.

Неужели Мартин так ее недооценивает? Или он настолько невысокого о ней мнения и уверен, что чтение никак на нее не повлияет? Или убежден, что в силу глупости и отсутствия любопытства она, работая изо дня в день с книгами, ничего не увидит в них, кроме слов, пропалывая их, как грядку, не воспримет идей, готовых пустить корни и расцвести?

Этим утром Роза воспользовалась официальным поводом: исправленное издание «Джейн Эйр» собирались вскоре передать в школы и библиотеки. Книга оказалась сложной по целому ряду причин. История о женщине низкого происхождения, которая влюбилась в мужчину из высшего общества и надеялась выйти за него замуж. Однако, добившись наконец взаимности, она оставила его. Книга постоянно утверждала достоинство женщин: сплошная борьба за права, независимость и самосознание. Редактура требовалась практически на каждой странице.

Роза подошла к моменту, когда Джейн упрекает Эдварда Рочестера, ошибочно подозревая, что он собирается жениться на женщине высшей касты.

«Вы думаете, я говорящий автомат? Механизм, лишенный чувств? И стерплю, чтобы мой кусочек хлеба был вырван из моих уст и капелька моей живой воды выплеснута из моей чаши? Вы думаете, что, раз я бедна, безродна, некрасива и мала ростом, у меня нет души, нет сердца? Вы ошибаетесь! У меня есть душа, как и у вас, и сердце – тоже!»

С подобной крамолой особенно ничего не сделаешь, остается только вычеркнуть полностью.

Однако чем дальше, тем труднее давалась Розе редактура. Чем больше она читала, тем сильнее ей хотелось видеть себя не редактором, а соавтором. Она сближалась с Шарлоттой Бронте, дышала с ней одним воздухом, держала за руку, словно та сама возложила на Розу эту труднейшую задачу. В результате грубая цензура становилась невозможной. Когда Роза что-то исправляла, она пыталась сохранить напряжение, ясность прозы и строй повествования. Она переписывала целые абзацы, сохраняя их ритм и стиль, подстраивалась к шагу слогов и внутренней музыке фразы. Возможно, этим и должна являться редактура – встречей двух умов.

В моменты творческого подъема Роза, как шпион, отчетливо видела, что скрывается за строками романа.

Как бы там ни было, оказалось, что аристократ мистер Рочестер был уже женат, но прятал от всех свою безумную жену, поручив ее заботам сиделки. Роза хотела внести ясность. Действительно ли держать душевнобольную женщину на чердаке столь предосудительно, как изобразила Бронте? Роза не могла судить о точности изображения недуга, но подозревала, что мистер Рочестер повел себя более-менее в соответствии с порядками Союза. Она никогда не видела сумасшедших в обычной жизни. И никто не видел. Считалось, что в Союзе очень редки болезни такого рода, к тому же вряд ли стоит позволять пациентам психбольниц свободно разгуливать по улицам. И все же… пока она редактировала книгу, в ее ушах звучала фраза Селии об отце: «Его припадки – это безумие. И он становится все хуже и хуже».

Роза продвигалась сквозь текст, удаляя строчки, внося небольшие импровизированные изменения в диалоги, то и дело поглядывая на часы.

Несмотря на допуск в хранилище, это не означало, что ей разрешаются свободные изыскания. В каждую зону выдавался отдельный пропуск с печатью и подписью, удостоверяющий, что у такого-то есть причина обратиться к соответствующим книгам. От глаз-буравчиков лени, восседавшей за своим столом главного библиотекаря, как горгона у врат ада, не ускользало ничего. Однако, приходя сюда далеко не в первый раз, Роза знала, что лени точно в час дня ненадолго уходит на обеденный перерыв.

Сегодня все шло заведенным порядком. Как только над послеполуденным Лондоном раскатился приглушенный звон колокола церкви Сент-Джеймс, лени тяжело поднялась на ноги. Никто из редакторов, сгорбившихся над своими текстами, подобно средневековым монахам, даже не поднял головы.

Роза быстро встала из-за стола и взбежала по широкой лестнице со светлыми прямоугольниками на стенах, где некогда висели портреты вырожденческих писателей – Т. С. Элиота, Генри Джеймса, Вирджинии Вулф… Достаточно и того, что их книги до сих пор хранятся здесь, под неусыпным надзором, но никто больше не увидит их лиц.

Двумя этажами выше находились стеллажи с табличкой: «Вырожденческая литература: женская нехудожественная проза».

Чтобы подобраться к ним, Розе нужно было миновать архивистку, еще одну лени, но, в отличие от библиотекарши, молодую и приветливую, тихо увядающую в гробовой тишине библиотеки, как растение, лишенное воздуха и света. Судя по ее внешности – блестящим каштановым волосам, заплетенным в обвернутые вокруг ушей косы, розовым щекам и милому дружелюбному лицу, – она могла соответствовать классу гели, но, видимо, обнаружилось какое-то пятно в ее биографии. Можно было легко представить себе, как она проводит выходные: встречается с подружками в кофейне, восторженно обсуждает кинозвезд и экспериментирует с самыми смелыми фасонами, которые можно соорудить из полагающейся лени колючей серой шерстяной ткани.

При появлении Розы девушка просияла:

– Чем могу помочь?

Ну конечно, ничем.

– Пропуск у вас с собой?

На столе перед лени стоял деревянный ящик, заполненный пропусками с проставленными печатями. В сборе этих пропусков и заключались ее не слишком обременительные служебные обязанности.

Роза, запустив руку в сумочку, будто бы пытаясь отыскать нужную бумагу, задала встречный вопрос:

– Не терпится уже, наверное, увидеть коронацию?

Хотя это не запрещалось, гели редко вели праздные разговоры с женщинами низшей касты. Поэтому контролерша подобающим образом покраснела.

– Еще как! – воскликнула она. – Мы с подружками собираемся пойти посмотреть на парад. Все ломаем голову, откуда будет лучше видно. Вы не подскажете? – и тут же осеклась: не покажется ли ее вопрос попыткой выведать секретную информацию? – Ой, ну я не в том смысле…

– Всё в порядке, – успокоила ее Роза. – Всем хочется найти удобное место, и власти позаботятся, чтобы граждане смогли увидеть торжества. Но, если хотите знать мое профессиональное мнение… – Она немного замялась, словно задумавшись, стоит ли выдавать служебные тайны, и понизила голос: – Я бы сказала, что Сент-Джеймс-стрит – именно то, что надо. Совсем рядом с дворцом и довольно узкая, оттуда будет отлично видно. Рассмотрите всех важных лиц с близкого расстояния. Не пожалеете.

Лени расплылась в радостной улыбке:

– Спасибо! Скажу подругам.

– Мне туда. – Роза кивнула налево. – Я на минутку. Только кое-что проверю. Вдруг срочно понадобилось, так что я не… Никому не говорите! – Не дав девушке возразить, Роза нырнула в проход между стеллажами и повернула за угол, следуя алфавитному указателю.

Она двигалась вдоль полок, рассматривая выстроившиеся в строгом порядке книги с каталожными номерами на потертых кожаных корешках самых разных цветов: золотистых, как осенняя листва, болотно-зеленых, охристых и выцветших желтых, не говоря уже об оттенках красных вин – от кларета и мерло до каберне-совиньон. Роза вела пальцем по рядам корешков. Раньше ей случалось брать с полки книги и вдыхать их запах, как если бы заключенные в них страсти прошлых веков могли просочиться сквозь обложку.

Заросший щетиной мужчина с очками, болтающимися на цепочке вокруг шеи, прищурившись, изучал библиографические карточки. В отдалении лени катила тележку по проходу между стеллажами, возвращая книги на свои места.

Роза снова коснулась пальцем книг, стараясь сосредоточиться. «Политическая литература. До XX века». Фанни Бёрни, Хэрриет Мартино, Фрэнсис Троллоп…

Роза вытащила первый попавшийся томик. Многие книги подчеркивали важность образования женщин, что шло совершенно вразрез с идеями Союза. Роза уже давно заметила: эта тема объединяла женскую прозу XIX века. Элизабет Беннет поясняет: «Нас всегда подталкивали к чтению». Энн Эллиот, героиня «Доводов рассудка», настаивает на пользе чтения, потому что оно «воспитывает и развивает ум, прививая высокие принципы».

Однако сегодня Роза здесь не за этим. Она лихорадочно скользила взглядом по полкам, пока не обнаружила небольшой томик в бледно-голубом коленкоровом переплете, совсем тоненький и изрядно выцветший: Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщин».

Она уже вытаскивала книгу, когда заметила плотного мужчину в твидовом пиджаке с эмалевым значком Союза на лацкане и темно-синем в горошек галстуке-бабочке, выдававшем в нем работника интеллектуального труда. Роза узнала его – политический обозреватель Питер Стивенсон.

Стивенсона с его круглой головой и розовой лысиной в обрамлении остатков кудрявых волос знали все читатели журнала «Радио таймс», приложения к радиопрограмме, по фотографиям к статьям о его передаче «Выдающиеся мужчины».

Формат передачи не отличался замысловатостью: гости, исключительно мужчины, рассуждали о нравственности или правах человека, иногда поднимая острые вопросы, например, позволительно ли женщинам играть с мужчинами в шахматы в общественных местах, и не слишком ли строг введенный в Союзе запрет на ношение девушками брюк. Формально Стивенсон выступал лишь в роли беспристрастного ведущего, но на самом деле он всегда громогласно заявлял собственное мнение, высокомерно и агрессивно подавляя оппонентов, особенно когда те приводили более разумные доводы.