Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Она не могла понять, почему ее арестовали. Чтобы выяснить, какую книгу она читала в Лондонской библиотеке? Или же мерзкий Питер Стивенсон донес, что она вела себя подозрительно? А вдруг УБС интересовала вовсе не она, а Мартин? Если это так, теперь слишком рискованно пытаться связаться с ним. За ней будет постоянная слежка.

Глядя на свое отражение в окне напротив, она попыталась увидеть себя глазами окружающих. Есть ли в ней нечто, выделяющее ее из толпы. Вряд ли, абсолютно ничего не вызывало подозрений: от темносинего пальто поверх элегантного вечернего платья гели до аккуратно и коротко подстриженных светлых волос. Она дружила с девушками своей касты. Ее романтические отношения могли выходить за границы дозволенного партией, но не более, чем тысячи других связей гели с чиновниками.

И все же она действительно чувствовала себя иной. Неужели офицеры УБС уловили то, что она едва сознавала сама?

В слабом свете ламп за стеклянными колпаками остальные пассажиры выглядели мертвенно-бледными, словно утопленники. Никто ни на кого не смотрел. Каждый погружался в свой собственный мир и тонул в своих сокровенных мыслях. Должно быть, у всех есть тайные надежды и мечты, но как знать, мечтают ли они о другом мире, или же уже потеряли способность даже представить себе нечто иное?

Роза закрыла глаза. Она чувствовала, что ее прежняя жизнь разорвана в клочья, как обрывок газеты, катящийся по полу вагона. Началось новое существование. Прыжок во тьму, в полную неизвестность.

Глава двадцать четвертая

Четверг, 29 апреля

Краснокирпичное викторианское здание детского сада № 237 еще десять лет назад окружала фигурная железная решетка, за которой поколения детей играли в нетбол[31]31
  Женский вид спорта, разновидность баскетбола.


[Закрыть], классики и пятнашки на асфальтированном дворе. Теперь, как и весь остальной качественный металл, ограду перевезли на континент, оставив лишь кирпичные опоры ворот, возле которых каждый день послушно собиралась кучка клар. Но в остальном всё в детском саду оставалось прежним: те же классные доски и рисунки на стенах, та же цепочка крючков с висящими на них халатами для занятий творчеством и выстроившиеся в ряд детские сандалии, та же смесь запахов мела и кухни в воздухе. Словно ничего не изменилось, хотя изменилось абсолютно все.

Прозвенел звонок, дети выскочили из здания и стали виться вокруг своих матерей, как яркие жуки вокруг медленного стада коров. Клар действительно называли милъхмедхен, молочницами, или, грубее, – кухфрауэн, женщинами-коровами, из-за обязанности регулярно сцеживать избыток грудного молока в бутылки для отправки больным детям на континент. Не выполнявшим квоты урезали пайки, отчего молока у них становилось еще меньше, поэтому единственное, что им оставалось, – родить еще одного ребенка.

При виде Розы лицо Ханны расплылось в улыбке, обнаружив новые просветы между зубами.

– Тетя Роза! Что ты здесь делаешь?

– Мама попросила меня тебя забрать!

– Угостишь вкусненьким?

– Да.

Незадолго до этого, вернувшись домой, Роза первым делом сорвала с себя одежду и, склонившись над раковиной, стала яростно тереть кожу кусочком серого мыла, пытаясь навсегда избавиться от следов своего пребывания в УБС. Переодевшись в свежие юбку и блузку и накинув макинтош, она позвонила Селии и предложила забрать Ханну из детского сада.

– А почему ты не на работе? – поинтересовалась сестра.

– Подготовка к коронации.

– Везет же тебе! Ну что ж, это очень даже кстати, я наконец-то смогу заставить нашу грешу почистить столовое серебро. Ужасная лентяйка, а мне столько всего нужно успеть сделать до воскресенья, просто ужас, да еще подруги приходят сегодня на чай. Ты же знаешь Джуди и Летти, правда?

Роза их знала и предпочла бы никогда больше с ними не встречаться. Ей просто панически хотелось немедленно увидеть Ханну. Коснуться тонкой, как у гусенка, детской шеи, нежного, почти невидимого пушка на щеке. Раствориться в детской невинности, взять доверчивую ручку и снова почувствовать себя нормальным человеком. А еще почитать племяннице их тайные рассказы и укрыться от внешнего мира в детском королевстве.

Ханна вприпрыжку бежала с ней рядом, ведя рукой по стене и тыкая пальцами в дырки и выбоины.

– Почему она вся в дырках?

Стена пестрела шрамами, оставшимися от пуль и шрапнели.

– Просто старая.

– Старое – плохо, – задумчиво откликнулась Ханна.

Одна из фраз, заучиваемых детьми в школе. «Старое – плохо».

Ближе к концу улицы стена была разбита сильнее, в одном месте штукатурка полностью отвалилась, изрешеченная яростным шквалом сосредоточенного огня. Стену никто не собирался ремонтировать – какой смысл? – и оголенный растрескавшийся красный кирпич зиял, как незатянувшаяся старая рана. Роза глядела на россыпь выбоин как на иероглифы древнеегипетской гробницы, гадая, о какой трагедии они повествуют. Впереди у самой стены пламенело желтое пятно: дорожка тюльпанов на тротуаре – и сердце сжалось в груди.

Ow.

Но спешащие по своим делам горожане уже успели пройтись по цветам, втаптывая их в уличную грязь, и не пройдет и часа, как эта яркая красота исчезнет.

Джуди Ледбеттер и Летти Ходжес, как и все подруги Селии – утомительно разговорчивые гели, – мало чем интересовались, кроме своих мужей и детей. Внешне обе сильно уступали Селии, чем, возможно, ей и нравились. Джуди преждевременно оплыла, щеки и подбородок неумолимо стекали на ее черепашью шею, Летти же двигалась в противоположном направлении, становясь все острее и тоньше, как старый кухонный нож. Раньше, при старом режиме, они стали бы ревностными поборницами Женского института и ежемесячно посещали бы собрания в пронизанной сквозняками церкви, обсуждая вечные вопросы: заготовки на зиму и воспитание детей. Самым ярким событием года служил бы ежегодный прием на летней выставке Королевской академии с благотворительным базаром, а границы цивилизованного мира ограничивались бы теннисным клубом, благотворительными распродажами, школой и конторой мужа.

Теперь, когда Женский институт запретили как преступную организацию и заменили принудительным вступлением в Лигу женщин и Службой по делам материнства, единственным способом без помех обменяться последними слухами стало хождение друг к другу в гости.

При появлении Розы женщины пронзили ее любопытными взглядами.

– Давно тебя не видели, Роза, ты вся в работе, – заметила Летти, обладательница маленьких черных глазок и напоминающего вороний клюв носа.

– Напряженное время. Ненормированный рабочий день.

– Ты придешь на нашу соседскую вечеринку?

– Я вся в нетерпении.

– У тебя усталый вид, – подала голос Джуди, укоризненно хмурясь. – Что нового?

С чего начать? Что накануне вечером она отказалась от предложения руки и сердца? Или что после этого всю ночь просидела скорчившись в тесной подвальной камере УБС, а утром трепетала перед Эрнстом Кальтенбруннером с его хлыстом? Или что сейчас, изнемогая от усталости и страха, пытается понять, в чем, собственно, смысл ее существования?

– Видела недавно короля и королеву. В Вестминстерском аббатстве.

Эти слова мгновенно наэлектризовали атмосферу. Все трое напряглись в нетерпении, точь-в-точь как дети, которым пообещали конфету.

– И какая же она? Величественная?

Всех всегда интересовала Уоллис. Про короля никто не спрашивал. Бедняга вызывал не больше эмоций, чем его камердинер.

– Еще бы. – Чашка Джуди застыла на полдороге к губам. – А ты далеко от нее стояла?

– Рукой подать.

– Представляю… Она, наверное, чертовски красива.

– Очень элегантна, ничего не скажешь.

– А я только что всем показывала вот это, – встряла Летти, и, покопавшись в сумочке, извлекла памятную тарелку в честь короля и королевы: напоминающий восковую фигуру мужчина и худосочная гейша на низкокачественном фарфоре. – Настоящее искусство. Не для стола.

– Они оба такие красивые, – засюсюкала Селия. – Как жаль, что у них нет своих малышей.

После этого замечания в разговоре наступила минутная пауза. Тот факт, что Эдуард и Уоллис станут последними Виндзорами, обычно не обсуждался. Официального запрета не существовало, однако это не означало, что кто-нибудь осмелится открыто строить предположения о том, что произойдет, когда их не станет. Возможно, их место займет древняя ветвь германской королевской семьи, как Ганноверская династия в XVIII веке? Или, что выглядело более вероятным, британской монархии позволят тихо зачахнуть и умереть?

– Знаешь ли, – объявила Летти, ловко меняя тему разговора, – если бы мне пришлось работать – слава богу, мне этого не нужно! – я бы согласилась работать на твоем месте, Роза. Как бы я мечтала познакомиться с королевой!

– На самом деле я… – начала было Роза.

– На самом деле лучше этого может быть только одно…

Роза догадалась, что за этим последует, глядя на девичий румянец, заливший щеки Летти, заговорившей с придыханием:

– …встретиться с Вождем.

Роза прочла Ханне несколько рассказов, но прежнее волшебство уже улетучилось. Илирия оказалась слишком хрупкой, чтобы скрыться там от реальной жизни. Возможно, пока не для Ханны, но для. Розы их тайный мир уже утратил свое очарование.

Сухо попрощавшись с Джуди и Летти, она направилась к выходу, но у двери ее перехватила Селия.

– Розалинда, будь немного повнимательнее к моим подругам. Ведешь себя так неприветливо, почти грубо.

Прости. У меня от работы голова кругом.

Селия легко коснулась ее щеки губами.

– Так и быть, прощаю. Я вот что хотела тебе сказать – звонили из больницы. Они хотят в скором времени выписать папу.

– О, Селия! – Роза вспыхнула от радости. – Это же просто фантастика! За весь день лучшего ничего не слышала.

– В самом деле? Ты только, пожалуйста, не нервничай, Розалинда.

– С чего бы?

– Джеффри попросил их подержать его подольше, еще хотя бы пару недель. Может быть, месяц. Ради мамы. Он считает, что мы обязаны хоть что-то для нее сделать.

Налетел и унесся короткий дождь, и, подойдя к своему дому, Роза заметила мокрые следы, ведущие вверх по бледным каменным ступеням в выложенный плиткой коридор. Оттуда следы тянулись дальше, вверх по лестнице, и заканчивались перед дверью ее квартиры. Ощущение опасности зазвенело в ушах, как разбитый бокал.

Осторожно открыв дверь, она остановилась, напрягая слух и пытаясь услышать незваного гостя, но в квартире стояла полная тишина, за исключением эха ее шагов в пустоте. Роза поспешила в спальню, к своему тайнику. Отогнув обои, она подняла доску и засунула руку внутрь в поисках тетрадей.

Тетради лежали на месте.

Она вытащила их и положила на пол рядом с собой. Тетрадей накопилось уже семь, педантично датированных и полностью заполненных аккуратными строчками ее красивого почерка. Перелистывая страницы, Роза в очередной раз удивилась неведомо откуда возникшему писательскому порыву, так захватившему ее. Возможно, писательство – это способ отгородиться от окружающего мира, отделиться от него. Спрятаться внутри себя в укромном, самой себе до конца не понятном месте. Или, как Джейн Эйр на вересковой пустоши, попытаться расслышать призрачные голоса в клубящемся вокруг тумане.

Роза не отличалась избирательностью и записывала в тетради все подряд – от размышлений и случайных мыслей, просто нескольких слов или понравившейся фразы до рассказов, стихов, дневниковых записей. С начала ее романа с Мартином прошел уже год, но она неизменно уклонялась от обсуждения своей личной жизни с подругами и родней, не открываясь полностью даже Хелене, и дневник оставался единственным местом, где Роза могла попытаться проанализировать свои чувства. Все отражалось здесь: от знакомства и первых поцелуев до разочарования после первой ночи с Мартином.

«Я ожидала чего-то большего».

Чем дальше длились их отношения, тем сильнее она терзалась чувством вины перед его женой.

«Хельга возненавидела бы меня, если бы узнала. Но она не в силах ненавидеть меня так, как ненавижу себя я».

И дальше:

«Почему Мартин вечно спрашивает меня, о чем я думаю? Каждый раз моя первая реакция – скрыть правду. Чем мы ближе, тем дальше от него я хочу быть. Нормально ли это, или изъян моей натуры?»

Перелистав страницы, она дошла до последней записи: загадочной фразы, на которую наткнулась в Лондонской библиотеке. Фразы, заставившей ее испытать трепет возбуждения, а Эрнста Кальтенбруннера, нашедшего свернутый в трубочку клочок бумаги на дне сумочки, учинить допрос. Роза записала фразу в дневнике без комментариев, просто чтобы не забыть:

«Начало всегда сегодня».

Несмотря на усталость и издерганные нервы, Роза испытала острое желание немедленно изложить на бумаге все то, что случилось с ней за последние жуткие двадцать четыре часа. Она знала, что это поможет успокоиться и осмыслить произошедшее. Может быть, удастся превратить кошмар прошлой ночи в очередную заметку, или, по крайней мере, сохранить это для истории.

Роза решила так и поступить: сварить черный кофе покрепче, сделать бутерброд, устроиться за столом и начать писать.

Она все еще сидела на корточках с тетрадями на коленях, когда в тишине что-то скрипнуло. Подняв голову, прислушалась, пытаясь отсечь посторонние шумы. Из пивной на углу доносился отдаленный звон стекла, где-то под землей рокотал поезд подземки, этажом выше стрекотала швейная машинка, а из соседней квартиры слышался вечный лающий кашель Эльзы Боттомли.

Роза ждала, замерев как заяц, но ничего не могла различить, только шестое чувство подавало сигнал тревоги, от которого звенело в ушах.

Быстро засунув тетради обратно в тайник, она задвинула доску, закрыв ее обоями, и придвинула кровать вплотную к стене. Потом встала, на цыпочках подошла к двери и рывком распахнула ее.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать пятая

В грязном переулке неподалеку от Чайна-тауна, у подножия головокружительно крутой подвальной лестницы, на кирпичных стенах которой поблескивали струйки воды из прохудившейся водосточной трубы, притаилась черная обшарпанная дверь с грубо намалеванной надписью: «Джаз-таун». Посетители клуба мнили себя гражданами мира.

Должно быть, когда-то здесь находился склад, но теперь закопченные стены отмыли, а в центре соорудили небольшой деревянный помост для граммофона. Несмотря на регулярные рейды полиции, идея «Джаз-тауна» заключалась в том, чтобы создать у посетителей ощущение запретной вольности. Здесь играла американская музыка, что не запрещалось, но репертуар был на грани дозволенного Министерством культуры, запретившего свинг и тем более записи чернокожих исполнителей. Из женщин сюда допускались только гели, а среди мужчин значительную долю составляли работники самого Министерства культуры, которым нравилось считать себя людьми широких взглядов, в отличие от коллег, служивших в более пуританских учреждениях. Изредка попадались даже мужские пары, которых связывало явно нечто большее, чем дружба, за что в любом другом месте их прямиком отправили бы в лагерь.

Танцевальную площадку окружали столики, а вдоль стен тянулся ряд отделенных занавесками ниш, освещенных лампами под розовыми абажурами, дававших света ровно столько, чтобы двое собеседников могли видеть друг друга, а все остальное оставалось в тени.

Оливер Эллис усадил Розу и устроился напротив.

Под лампами клубился сигаретный дым. В зале толклись танцующие пары, в свете люстры мелькали обнаженные руки женщин, поблескивали фальшивые бриллианты и знаки различия на форме мужчин, но в коконе розоватого света создавалось впечатление отрезанности от всего остального мира, словно нет никого, кроме них двоих.

Оливер разлил по бокалам союзный джин, маслянистый и горький, как лекарство.

– Еще раз извини, что напугал. У меня нет такой привычки. Просто вспомнил, что в Оксфорде я предлагал тебе как-нибудь вместе выпить.

– Да, но ты не говорил, что будем пить союзный джин.

– Тогда ты не пошла бы. – Он приглашающе поднял бокал.

Роза слабо улыбнулась. События последних суток перевернули ее жизнь и выбили почву из-под ног, но сейчас, в компании кажущегося безобидным Оливера Эллиса, в этом теплом дымном подвале, она обрела некое убежище от хаоса бытия.

Она попыталась вспомнить, как относилась к нему раньше. Несмотря на их близкое соседство в конторе и его непрестанные шуточки и ехидные замечания о работе, она мало что слышала о нем. Пожалуй, он всегда оставался загадкой, однако не настолько волнующей, чтобы ломать голову в попытках разгадать.

– Откуда ты знаешь это место?

– Иногда захожу сюда по вечерам. Когда хочется напиться и обо всем забыть.

Неудивительно. Алкоголь служил Союзу топливом, для большинства стало необходимостью регулярно забываться.

Роза огляделась и пожалела, что не надела что-то более подходящее случаю, чем натянутые второпях блузка и узкая юбка: все остальные гели в заведении демонстрировали свои вечерние платья. Ее взгляд наткнулся на человечка с колодой карт в руках, кочевавшего от столика к столику.

Оливер тут же отреагировал:

– Стоит посмотреть. Местный фокусник.

Это был потрепанный мужчина за пятьдесят в вытертой бархатной куртке, галстуке-бабочке, со свисающей изо рта сигаретой и портфелем с линялой надписью «Кудесник Стэн. Карточный виртуоз».

Своими ловкими гибкими руками кудесник Стэн тасовал, переворачивал и снимал карты, а потом раскрывал их веером перед зрителями, а те вытягивали шеи, следя за каждым движением и силясь разгадать подвох.

– В детстве я обожал фокусы, – сказал Оливер. – В каком-то возрасте, лет в одиннадцать, наверное, даже решил, что хочу этим заниматься всю жизнь. Стану профессиональным фокусником.

За одним из столиков раздался восторженный возглас – это кудесник Стэн вытащил карту из рукава гели.

– Тройка бубен!

– Просто невероятно, – пробормотал кавалер девушки, потный баварец в двубортном смокинге, одновременно впечатленный и разъяренный тем, что позволил себя провести. – Новследующий раз тебе меня не поймать!

Почувствовав сдерживаемый гнев, Стэн поклонился и быстро направился дальше. Подойдя к их столику, он склонился к Розе.

– Никогда не мог устоять перед красавицей.

Роза улыбнулась. Вблизи от Стэна пахло потом, а на шее виднелись черные потеки краски для волос.

– Не найдется ли у милой дамы фотографии? Возможно, на удостоверении личности.

Роза достала бумажник и вынула из него документ, который по закону полагалось всегда иметь при себе: ее удостоверение женщины I (А) класса, где с двух фотографий, в фас и в профиль, смотрело ее лицо со слегка настороженной улыбкой.

– Ах, какая красота! – Кудесник Стэн прижал руку к груди и зашатался, как итальянец в плохой пьесе. – Я сражен!

Он взял ее руку и поцеловал, а потом просительно обратился к Оливеру:

– Сэр, со всем уважением, я не в силах выносить красоту этой леди. Я должен сделать так, чтобы она исчезла. Вы позволите?

Оливер пожал плечами, и кудесник Стэн закрыл глаза, изобразив на лице напряженную сосредоточенность, а потом жестом предложил Розе проверить бумажник.

На месте ее удостоверения там лежала игральная карта. Изумленная, она достала карту из бумажника.

– Дама червей, – расцвел кудесник Стэн. – Как это вам подходит!

Роза нахмурилась, глядя на карту, а потом пошарила глазами вокруг в поисках своего удостоверения.

– Итак, теперь у вас есть моя дама, но нет документа. Леди без имени и класса. Как вам такое? Немного боязно, пожалуй? – Кудесник Стэн барабанил свою речь, отточенную многократными повторениями, без запинки. В его голосе зазвучали притворно зловещие нотки: – И что же такая милая леди будет теперь делать без документов? Страшно вам?

– А должно быть страшно?

– Дайте подумать. – Он наморщил лоб, а потом ловко выбросил руку вперед и вытащил что-то из кармана пиджака Оливера. – Так вот оно где! Я мог бы и догадаться. Он хранит вас у самого сердца!

Оливер улыбнулся, положил на стол союзную марку и подвинул ее к Стэну. Взяв деньги, фокусник с поклоном удалился.

– Как, черт возьми, ему это удалось? – спросила Роза, забирая у Оливера удостоверение и пряча его в бумажник.

– Ловкость рук. Он умеет манипулировать вниманием. Если людей отвлечь, можно делать с ними что угодно.

– Но я ведь все время смотрела на него.

– Ты видела, как он целует тебе руку, прямо над твоим бумажником, а потом – как он говорит со мной. Ты отвлеклась на его кривляния и не замечала, что происходит у тебя под носом. Когда люди концентрируются на чем-то одном, это поглощает их целиком. Они видят только то, чего ждут. В точности как с коронацией.

– А? Как это?

– Вся эта праздничная суета и флаги. Кареты и короны. Телевидение. Это просто отвлекающие приемы.

– Отвлекающие от чего?

– От того, что действительно важно.

На мгновение ей показалось, что последует продолжение, но он лишь улыбнулся и сменил тему.

– Вот здесь я и провожу время, когда хочу отвлечься от всего. А ты чем занимаешься?

– По вечерам? – Роза на секунду замешкалась. Джин, выпитый на пустой желудок, начал действовать. Ужас вчерашней ночи и встреча с Кальтен-бруннером расшатали баррикады ее осторожности. Она сделала еще глоток для бодрости и ответила: – Я пишу.

– Берешь работу на дом? Мне следовало бы догадаться.

– Нет. Не работу. Пишу для себя. Как раз собиралась этим заняться, когда появился ты.

Начав, Роза уже не могла остановиться. Столь тщательно возведенная по кирпичику стена между мыслями и словами начала рушиться. Ниша превратилась в исповедальню, покрытый пластиком столик – в алтарь, а занавески вокруг – в алтарную завесу.

– Сама не знаю зачем. Пока я не устроилась на эту работу, мне никогда и в голову не приходило писать, а теперь получается само собой, как дышать. Я уже и не знаю, могу ли без этого жить. Все началось, когда мне поручили редактуру. Помощник комиссара сказал тогда, что литература опасна и способна заражать умы, поэтому те, кто с ней работает, должны психологически отгораживаться оттого, что читают. Ему казалось, что у меня получится.

– Он тебя недооценил.

– Мартин… то есть помощник комиссара Кройц… Он так в меня верил. Спросил, люблю ли я читать, а я, конечно, ответила, что ничего не читала с самого детства.

Лицо Оливера затвердело.

– Наверное, он считает тебя глухой и слепой, если ему кажется, что классика не может на тебя повлиять.

– Не знаю. – Она вертела в руках бокал, водя пальцем по краю. – Такое ощущение, что я уже ничего не понимаю. Ты считаешь, что писать… предосудительно? Я знаю, что партия этого не одобряет.

Оливер допил джин, быстро оглянулся и нахмурился.

– Партия ненавидит писательство по той же причине, по которой ненавидит чтение. По их мнению, это предполагает, что человек остается один на один со свободным полетом мысли. И это их пугает.

– Я не совсем понимаю, зачем мне это нужно.

– А зачем вообще люди пишут? Затем, что впереди у нас темнота. Когда мы пишем, мы пытаемся запечатлеть тот краткий клочок жизни, который заполучили. Словно зажигаем звезду во тьме прошлого. – Его глаза пристально смотрели на нее, как если бы они двое тоже были звездами среди бесконечного мрака. – Честно говоря, здорово, что ты пишешь. За последние тринадцать лет ничего заслуживающего прочтения не опубликовали.

– Мое тоже не опубликуют. Это просто короткие рассказы. Никто их никогда не увидит.

– Надеюсь, ты дашь мне почитать. – Оливер наклонился через стол и взял ее руку в свои.

Прикосновение электрическим разрядом пробежало по телу Розы. Раньше они никогда не касались друг друга, и теперь Роза заметила, какая у него крупная сильная ладонь с длинными пальцами, удивительно теплая. Прежде он всегда казался ей совершенно холодным.

– Мартин говорит, что, когда разовьется телевидение, следующие поколения уже не будут ничего читать.

– Вероятно, следует допустить, что иногда, пусть только иногда, герр Мартин Кройц может ошибаться.

Наклонив голову, чтобы скрыть улыбку, она спросила:

– А ты? Мне кажется, я совсем ничего о тебе не знаю.

– Моя мать умерла. А отец живет в Нью-Йорке. Эти слова ее поразили.

– Значит, у тебя двойное гражданство? Ты наполовину американец?

– Да.

– Тогда ты можешь путешествовать. Можешь уехать отсюда, поехать куда угодно!

– Наверное, могу.

– Но ты никуда не ездишь.

– Если я уеду, то обратно уже не вернусь.

– И почему это так важно? – 4 Но она уже сама догадалась, каков будет ответ. Он читался во взгляде обращенных на нее зеленых с блестками пламени глаз и звучал в глубине ее души.

– А ты как думаешь?

Он снова взял ее за руку, сцепив их пальцы, и Роза ощутила, как забурлила внутри нее кровь. Девушку охватило чувство, которое она раньше гнала от себя. Будто вспыхнула искра, которую она всегда старалась гасить.

Роза опустила глаза.

– Я кое о чем не говорила, но тебе нужно знать. – Она перешла на едва слышный шепот: – Меня вчера допрашивали. В УБ С. Продержали всю ночь, а потом отпустили, ничего не предъявив.

Их оживление мгновенно улетучилось.

– А помощник комиссара об этом знает? – глухо спросил Оливер.

– Я… я не уверена. Ему очень некогда. Он занимается организацией большой конференции в Блен-хейме, которая состоится на следующий день после коронации. Но прямо перед тем, как меня арестовали, Мартин сообщил, что его переводят в Париж.

– Тебе сказали, за что тебя забрали?

– Нет. Но допрашивал меня Эрнст Кальтенбрун-нер.

У Оливера округлились глаза, но он промолчал.

– Такое впечатление, что они думали, что я что-то знаю. Но ведь я ничего не знаю! Полная бессмыслица.

– Возможно, ты действительно что-то знаешь. Просто не понимаешь, что именно.

Атмосфера за столиком изменилась. Он крепче сжал ее руку и взволнованно прошептал:

– Здесь не место для таких разговоров. Но нам необходимо поговорить. Нужно кое-что тебе объяснить. Пойдем.