Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Гпава двадцать вторая

Среда, 28 апреля

Клуб на Гаррик-стрит таился в театральном районе Лондона в лабиринте улиц вокруг Ковент-Гардена[29]29
  Лондонский театр оперы и балета.


[Закрыть]. Здесь, за претенциозным фасадом, обсыпанным пятнами сажи, словно смокинг табачным пеплом, целые поколения мужчин наслаждались бильярдом, портвейном, сигарами и согревающим ощущением своей исключительности. Все лондонские клубы остались популярными и при новом режиме – фон Риббентроп вступил в «Атенеум» в 1936 году, а потом стал его президентом. Роберт Лей состоял в Королевском автомобильном клубе. Геббельс предпочитал Клуб реформ. В отличие от других клубов, его члены считали себя выше остальных в силу своих просвещенных взглядов и интереса к литературе и театру. Возможно, именно поэтому его и прибрали к рукам сотрудники Министерства культуры с намерением воспроизвести культуру Геррен-клуба[30]30
  Общественный клуб в Берлине, члены которого рассматривали себя как объединение национальной немецкой элиты.


[Закрыть] своей родины, собрав здесь единомышленников, испытывающих слабость к старым винам и молодым женщинам.

В такси Мартин поразил Розу, объявив, что они едут ужинать с его друзьями.

– Ты же никогда раньше не брал меня на такие встречи, не представлял своим знакомым.

– Я решил, что время пришло.

В самом начале их романа Розу интриговал ее красивый соблазнитель, и она мечтала познакомиться с его окружением, лишь бы узнать побольше о заявившем на нее права загадочном помощнике комиссара. Однако за все это время Мартин так ни разу и не предложил ввести ее в свой круг. Они посещали официальные мероприятия, часто бывали в баре в «Ритце» и ресторане в «Савое», но никогда не проводили время в обществе его друзей. Роза понимала, что ей полагалось бы радоваться предстоящему знакомству, но эта перспектива ее встревожила. Неужели Мартин решил открыто заявить об их отношениях? Но почему?

– Добрый вечер, сэр, мисс. Швейцар поклонился Мартину, взял их одежду и добавил: Рад видеть вас снова, майн герр.

Клубный обеденный зал был украшен картинами, написанными маслом. Темно-зеленый ковер и мрачные, обитые тяжелыми панелями красного дерева стены. Лампы и канделябры бросали мягкий свет на стол, сервированный массивным столовым серебром и накрахмаленными льняными салфетками, уставленный тарелками с ростбифом, запеченным картофелем, зеленью и фруктами. В воздухе витал запах дорогих духов, натертого паркета и изысканной еды под замысловатыми соусами.

В густом облаке сигарного дыма на диванчиках вальяжно расположились несколько мужчин в эсэсовской парадной форме, а между ними – изящные, как лани, гели: завитые волосы, ухоженные ногти, дорогие импортные платья, на пальцах поблескивают кольца, у одной в ушах покачиваются грушевидные бриллианты.

– Так вот она какая, твоя девушка, Мартин. Ты ее все прячешь. Теперь я понимаю почему.

– Роза, это оберштурмбанфюрер Ханс Кинкель.

Багроволицый Кинкель уже изрядно набрался, и его глаза блестели недобрым весельем. Мартин продолжил список штурмбанфюреров и оберфю-реров, и Роза кивала, пока мужчины жадно ощупывали ее взглядами. Плосконосый офицер из отдела авторских прав кино. Парочка сотрудников министерства, которых можно было встретить в коридорах в сопровождении семенящих за ними лени. Сегодня каждого сопровождали две дамы, явно не секретарши.

– А вот бригаденфюрер СС Ульрих фон Ахен.

Этот был вполне трезв. Долговязый и надменный, он лишь чуть наклонил голову в ее сторону. Серая форма с тремя серебряными дубовыми листьями на воротнике служила гармоничным дополнением к его неприветливому облику.

– Добрый вечер. – Кинкель потянулся, заложив руки за голову. Он так и сочился ехидством. – А она настоящая красавица, Мартин. Я так понимаю, ты не намерен делиться ею с друзьями.

Роза заметила беспокойство в глазах гели и поняла, что товарищи Мартина не отличаются галантностью и сдержанностью. В отличие от него, настоящего джентльмена. Мартин был человеком, способным испытывать глубокие чувства, и она догадалась, что другим мужчинам это тоже известно.

– Или все же поделишься? Иди сюда, присядь рядом, дорогуша. – Кинкель поманил ее к себе гаванской сигарой, зажатой между толстыми пальцами, и сидящая радом с ним гели подвинулась.

– Наш друг Мартин пользуется большим успехом у дам. Меня давно интересует – в чем причина. Что в нем такого, что вам, девочкам, нравится?

Гели с бриллиантовыми сережками хихикнула:

– Его артистические наклонности.

– Так вот в чем дело?! Ну так давайте за это выпьем. А ты, Мартин, сыграй нам что-нибудь. Вон, в углу рояль.

Мартин согласился без возражений. Он встал, сел к роялю и заиграл «Мелодию» Рахманинова. Лицо его оставалось замкнутым и непроницаемым.

Кинкель обнял Розу за шею, положив ладонь ей на грудь. На ней было вечернее платье из черного бархата с глубоким декольте, и его растопыренные пальцы забарабанили по ее обнаженной коже, как по музыкальному инструменту. Вдрызг пьяный, он плеснул вина в бокал и подвинул его Розе.

– Возможно, штурмбанфюрер Кройц просто романтик. Только и всего! – Он заговорил фальцетом: – Ах, любимая, ты моя единственная!

Остальные мужчины рассмеялись, но, несмотря на это, чувствовалось, что атмосфера постепенно накаляется. Кинкель взял Розу за подбородок и повернул лицом к свету.

– Вы, гели, всему верите. Все вы одинаковые.

Тем временем разговор за столом зашел о разнице между британской и немецкой культурами. Речь держал офицер, чья физиономия напоминала мордочку мопса.

– Вождь публично заявил, что англичане не способны привнести в культуру ничего нового. Один лишь наш Бетховен сделал в музыке больше, чем все англичане, вместе взятые, за всю свою историю.

Его глубокомысленные рассуждения были прерваны хриплыми возгласами: кто-то из мужчин шлепнул проходившую мимо девушку по заду. От неожиданности та потеряла равновесие и задела грешу, как раз входившую в зал с исходящей паром фарфоровой супницей. От толчка супница вместе со своим содержимым – обжигающим супом мали-гатони – упала на пол, залив ковер и обрызгав брюки нескольким офицерам, а потом ударилась о край камина и разлетелась на куски.

Грета, сутулая, немолодая, с испуганными глазами, немедленно склонилась к полу, словно собираясь собрать жидкость руками.

Происшествие привлекло внимание молчаливого бригаденфюрера СС. Все так же невозмутимо он взял из стойки бильярдный кий и хлестнул по хрупкой фигуре греты.

– Неуклюжая тварь.

Он ударил профессионально, расчетливо, чтобы было как можно больнее. Пожилая женщина скорчилась от боли и подняла руки, пытаясь защититься. На мгновение показалось, что офицер продолжит избиение, но в конце концов он лишь с ледяным спокойствием процедил:

– Вон.

Роза почувствовала подступающий приступ тошноты, вскочила и, выбежав из зала, остановилась в холле, вся дрожа, но к ней уже спешил Мартин.

– Ради всего святого, Роза, куда ты?

– Я ухожу.

– Не делай глупостей! – Он схватил ее за руку и провел через просторный холл в небольшой боковой кабинет. Здесь вдоль стен тянулись книжные шкафы, перед камином стояло бордовое кожаное честерфилдовское кресло, а лампа с зеленым абажуром бросала круг света на столик, уставленный хрустальными графинами и бокалами. – Успокойся, у тебя истерика.

Роза сбросила его руку и попыталась разобраться в мыслях, проносившихся у нее в голове. Так вот как на нее смотрят. И не только на нее, но и на Хелену, Бриджит и всех прочих, воображающих, что, заполучив покровителя, они приобрели особый статус. Что классификация, присвоенная им режимом, созданным мужчинами, делает их элитой. Элитой. Какая издевательская фикция. «Нам, гели, повезло в жизни», – сказала Хелена. Какое уж тут везение?!

– Значит, вот так ты ко мне относишься? Как к одной из этих женщин?

– Конечно нет!

– Зачем же ты тогда привел меня сюда? Показать, что можешь вести себя так же, как эти?

Роза сама не понимала, что за бес в нее вселился. Она никогда так прямо не говорила с Мартином. Омерзение при виде избиения пожилой женщины пробудило в ней ярость, и она не могла сдержаться.

– Я уже сказал тебе. Нам нужно поговорить.

– Поговорить можно где угодно. Совершенно незачем…

Он прервал ее, схватив за руки.

– Меня переводят. За границу.

По телу Розы пробежала волна облегчения, словно с нее сняли груз, ей даже показалось, что она прибавила в росте. Она немного успокоилась и попыталась вспомнить, как счастлива была когда-то с Мартином. Те несколько дней в Берлине, когда они ходили в Клерхенс-Балхаус, огромный имперский бальный зал с кремовой штукатуркой и паркетными полами, и танцевали фокстрот, танго и вальс. Кружась в объятиях Мартина, она воображала, что по-настоящему влюблена. Но всякий раз, когда она пыталась ухватиться за это чувство, оно ускользало, как стихнувшая музыка.

– Хельга будет рада.

– Меня переводят не в Германию. В Париж.

– Но это же здорово. Ты же всегда любил Париж, разве нет?

– Да. Нет. – На его лице проступила озабоченность. – Это понижение. Не знаю почему. Я работал здесь как проклятый, мне всегда казалось, что протектор меня ценит. Такое впечатление, что комиссар хочет от меня избавиться.

Розу охватил страх. Надо рассказать ему все, но ей было страшно сообщить об угрозе комиссара.

– Расскажи, что случилось.

Мартин опустился на подлокотник кресла и потер лоб.

– Экберг вызвал меня к себе на прошлой неделе, прямо перед приемом. Поблагодарил за проделанную работу и объявил, чтобы я готовился сразу после визита Вождя переехать в Париж, где буду работать мелким чиновником. Он, конечно, выразился не столь прямо. Заместитель контролера по культурной чистке, так он это назвал. Ходить по домам и проверять, не прячут ли хозяева произведения искусства. Искать ценности, не задекларированные жадными домовладельцами. Изымать вырожденческие картины. Черная работа.

На ступеньку повыше, чем сборщик квартирной платы.

– Так ты отказался?

– Меня никто не спрашивает. – Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза. – Как бы там ни было. Я принял решение. Я хочу, чтобы ты поехала в Париж вместе со мной.

– Как это возможно?

– Мы поженимся. Я собираюсь попросить Хельгу о разводе.

– Чиновникам разводиться сложно. Ты же не Геббельс. Протектор считает, что разводы надо запретить. Партия этого не одобряет. Попахивает моральным разложением. Тебе придется получить разрешение.

– Если мне не разрешат, я воспользуюсь привилегиями офицера СС и возьму тебя второй женой.

Членам СС, вотчины Гиммлера, давались определенные послабления в том, что касалось женщин. Гиммлер считал, что мужчинам высшей касты можно разрешать иметь двух жен, учитывая присущий им избыток жизненной энергии, а также их ценность для улучшения породы.

– Хельге это вряд ли понравится.

– Ей придется смириться. Она знала, на что идет, когда выходила за меня замуж. Кроме того… – его глаза затуманились, – не думаю, что она будет особо возражать. – С некоторой натугой он попытался придать своему голосу оптимизм: – Подумай о Париже, дорогая.

– Что я могу о нем думать? Я никогда там не была. Понятия не имею, какой он.

– Уверяю тебя, ты будешь без ума. Я повезу тебя в магазины на Елисейские поля.

Розе невольно пришла на ум строчка, недавно вымаранная ею из «Джейн Эйр», где Рочестер обещал то же самое. Он предлагал Джейн купить платья из аметистового шелка и розового атласа.

«…ужлучше пусть он купит мне сразу золотое платье и серебряную шляпу, ибо я, конечно, никогда не решусь надеть выбранные им туалеты».

Она машинально коснулась шеи, на которой жерновом висело подаренное Мартином жемчужное ожерелье.

– Я не хочу ходить по магазинам. Мне это неинтересно.

Мартин напрягся.

– Но ты же обожаешь искусство. И архитектуру. Там осталось столько красивых зданий. Сама знаешь, Вождь рекомендует проводить отпуск в Париже. Считает, что это полезно для культурного развития. И мы сможем открыто жить вместе, не опасаясь, что подумают люди.

Но Роза молчала, опустив взгляд на ковер.

– Я знаю, о чем ты думаешь. Ты не хочешь ходить со мной по улицам. Когда мы вместе, ты видишь, как люди отшатываются при виде моей формы. Они ничего не видят, кроме формы. Эта форма заглатывает человека целиком. Ты даже не представляешь, каково это – носить ее.

– А ты представляешь, каково другим ее видеть?

В тусклом свете он не мог разглядеть выражения ее лица, но его тон стал более суровым.

– Мне кажется, ты не понимаешь серьезности моего предложения, Роза. Высокопоставленные мужчины никогда не женятся на своих…

– На ком?

Он пожал плечами.

– Своих наложницах? Своих любовницах? Своих гели?

– Называй как хочешь. Слова ничего не значат.

– Нет, Мартин. Слова очень даже много значат. Ты сам мне это сказал. Помнишь?

Он резко встал и развернулся к ней.

– Значит, ты отказываешься со мной ехать?

– Мне очень жаль, Мартин.

– Второй раз предлагать не буду. – Он еще чуть помедлил и, так и не дождавшись ответа, развернулся и вышел из комнаты.

Роза почувствовала, что дрожит. Она перешла некий рубикон. Не зная, как поступить дальше, решила для начала просто уйти отсюда. Взяв пальто у швейцара, она вышла на холодный воздух и остановилась, чтобы сориентироваться.

В вечерник сумерках поблескивали огни шоу Вест-Энда. Люди вокруг выходили из театров, хлопая по карманам в поисках сигарет, и шли толпой по Сент-Мартин-лейн и Лонг-акр к Лестер-сквер к поездам и автобусам, по дороге смеясь и обсуждая представления. Розу внезапно пронзило сильнейшее желание влиться в эту толпу и не думать ни о чем, кроме как о только что увиденной пьесе и предстоящей коронации.

Дальше все произошло так быстро, что она не успела толком ничего понять.

К тротуару рядом с ней подъехала машина, откуда вышли двое мужчин, один оказался перед Розой, другой позади. Оба в серо-зеленой форме Службы безопасности Союза, оба с незапоминающимися, как и их форма, лицами. Схватив с двух сторон за руки, они слегка приподняли ее, зажали между собой и, как куклу, усадили на заднее сиденье машины. Она судорожно озиралась, ища взглядом Мартина или кого-нибудь еще, но швейцар клуба тактично смотрел в сторону, а прохожие тоже отвели глаза, как всегда при появлении полиции.

– Что происходит?! Что вам нужно?! Куда вы меня везете?!

Машина, взвизгнув шинами, рванула с места, отбросив девушку на спинку сиденья.

– Скоро узнаете, – произнес один из офицеров, повернувшись к Розе.

Глава двадцать третья

Романские башни и готические шпили самого страшного здания Лондона – Управления безопасности Союза – ножами врезались в небо над Южным Кенсингтоном. Некогда здесь находилась цитадель науки, где за вычурным фасадом, украшенным барельефами птиц и животных, ученые и архивисты изучали происхождение видов.

Теперь здесь занимались изучением только одного вида. Человека.

Здание, где раньше находился Музей естествознания, лондонцы называли «Соты» – не из-за прихотливого рисунка терракотового фасада и не из-за тысяч камер в подвале, предназначенных для хранения мертвых насекомых и разных тварей. Динозавры, вымершие птицы и синие киты давно переехали на новое место, а высокие залы, широкие арки и лабиринты коридоров теперь предназначались совсем для другого.

Управление безопасности Союза (УБС) стало ульем, куда сборщики информации несли свой нектар, пыльцу отчетов, тайных доносов и записок. Сведения скрупулезно регистрировались с помощью системы вращающихся картотек, самолично разработанной Генрихом Гиммлером для штаб-квартиры СД – Службы безопасности – в Германиуме и развернутой здесь в системе туннелей, протянувшихся на мили под изысканными мраморными полами.

УБС была мозгом Союза, его длинной памятью и пульсирующим черным сердцем. Она служила постоянно подпитываемым аккумулятором информации, от которого зависело само существование Союза.

Как ни странно, в этом была своя логика. Как сказал когда-то Вождь, общество подобно природе. Гигантский организм, где каждая часть соединена с другой, где постоянно идет процесс взаимного обмена информацией, наблюдения и контроля. Совершенное общество должно находиться в состоянии постоянной бдительности. Таким образом, Союз лишь заставлял людей следовать их самым первобытным инстинктам.

Миновав стеклянную будку на входе, где охранник внимательно проверил документы Розы, офицеры сопроводили девушку дальше, под своды грандиозного атриума, а потом, открыв потайную панель, ввели в выкрашенный казенной зеленой краской коридор, тускло освещенный засиженными мухами лампочками. Даже поздним вечером в здании кипела жизнь, видимо, время суток не имело здесь никакого значения. За матовыми стеклами многочисленных дверей слышались женские голоса, звонки телефонов и стрекот пишущих машинок. Над всем витал унылый бюрократический дух. По коридору сновали переговаривающиеся друг с другом лени с папками и заложенными за уши карандашами. Вдоль стен висели невзрачные дешевые репродукции городских пейзажей: Берлин, Кельн, Париж, Вена, Прага… Единственный вид Лондона выглядел так, словно на него пролили тарелку супа. В затхлом воздухе висела музейная пыль, как если бы динозавры и киты все еще незримо присутствовали, плавая в атмосфере в виде мельчайших призрачных частиц.

Один офицер отделился от них, а второй повел ее дальше, вниз по лестнице, потом еще по одной, глубже и глубже под землю, пока они не спустились в коридор со стальными дверями по обеим сторонам, за которыми, должно быть, когда-то помещались создания неземной красоты – африканские бабочки или колибри бассейна Амазонки, – а теперь томились перепуганные человеческие существа.

Мимо прошел бледный заключенный, зажатый между двумя охранниками. Роза поймала на себе его безнадежный взгляд и почувствовала, как покрывается холодной испариной ужаса.

Охранник, не говоря ни слова, выбрал ключ из болтающейся на поясе связки, открыл дверь и втолкнул ее внутрь. Раздался звук поворачивающегося в замке ключа.

Камера была размером десять на шесть футов, с привинченной к стене деревянной койкой и прямоугольником матового стекла высоко под потолком. Внутреннюю сторону стальной двери пересекали три толстых металлических штыря-запора, а в углу на полу камеры отпечатался бурый след чьей-то подошвы. Приглядевшись, Роза поняла, что обувь наступившего была испачкана в крови. Она не знала, сколько ей придется ждать, но догадывалась, чем закончится это ожидание.

Роза слыхала о допросах. Однажды ее бывший ухажер Лоуренс Прескотт рассказал ей по секрету, что как-то раз ему довелось побывать на конференции высших чинов УБС, проходившей в особняке к северу от Лондона, похожем на загородный отель: серебряные чайные подносы, мягкая мебель – и, если бы не обилие людей в эсэсовской форме, столпившихся у бара, мероприятие можно было бы принять за ежегодный съезд бухгалтеров. В центре обсуждения были усовершенствованные методики допроса, и, к удивлению Лоуренса, его пригласили, чтобы он рассказал о журналистских приемах ведения интервью.

«Сказали, что с самым трудным они и сами справляются, но им интересны тонкости. Например, как журналист заставляет человека раскрыться, вопреки его желанию. Думали, раз я беседую с артистами, то смогу подсказать, как выудить признание из какого-нибудь бедолаги, который устоял перед их кастетами. Не знаю уж, сообщил ли я что-то для них новое, зато почерпнул кое-что полезное для себя».

«И что же?»

«Они утверждают, нет особой нужды в показаниях доносчиков. Заключенные сами себя выдают. Как у врачей: надо лишь внимательно выслушать пациента, чтобы поставить диагноз».

На сей раз присущее Лоуренсу легкомыслие оставило его, и она увидела, насколько глубоко его потрясло общение с УБС.

«Дело в том, Роза, что у них на допросе невозможно выкрутиться. Они не просто потребуют от тебя назвать черное белым, но и объяснить, почему черное – это белое. Они безжалостны. И времени у них хоть отбавляй. Они проникнут во все твои тайны».

В коридоре раздались тяжелые шаги, и удушающий страх стиснул Розе горло, не давая дышать, заставив судорожно глотать воздух. Однако сапоги протопали мимо двери, не останавливаясь, а потом затихли вдалеке, и ее сердце забилось ровнее.

Обхватив прижатые к груди колени руками, она попыталась приглушить эмоции и заставить себя думать рационально. В первую очередь о Мартине. Ее беспокоил один вопрос. На приеме Мартин, жалуясь на перегруженность работой, сказал: «Ситуация с надписями на стенах все хуже». Однако ранее комиссар приказал ей держать это в тайне, и Роза не нарушала приказа. Почему же Мартин решил, что она о них знает?

Миновала ночь. Утренняя заря заявила о себе островком света, медленно ползущим по каменному полу. Внезапно дверь отворилась, и Розу пронизал холодный ужас, но невидимая рука лишь впихнула в камеру поднос с водой и куском хлеба.

Девушка дрожала. Она так и сидела в своем вечернем атласном платье без рукавов с бархатным корсажем, легких туфлях и с жемчужным ожерельем на шее и даже представить себе не могла, как выглядит сейчас и сколько ей еще сидеть здесь одной.

Люди обычно с трудом переносят одиночное заключение, а жители Союза были еще менее к нему подготовлены из-за жизненного уклада, к которому их приучили. Одиночество вообще не приветствовалось. Граждане должны посвящать каждую минуту своей жизни полезной деятельности или общественным мероприятиям. Однажды после очередных расспросов Селии, касающихся брачной темы, Роза повторила фразу Греты Гарбо из фильма «Гранд-отель»: «Хочу одиночества». Сестра пришла в ярость; «Даже не произноси такие вещи вслух! Ты и так слишком много времени проводишь одна. Даже не состоишь в Женской службе. Такие вещи незамеченными не проходят».

И вот, желание Розы сбылось. Полное, совершенное одиночество. Но даже одиночества недостаточно. Есть ли в сознании такой уголок, где можно незаметно притаиться?

Когда островок света дополз до середины пола, послышался топот сапог и звон ключей, оповестивший о том, что за ней наконец пришли.

К ее удивлению, следователь оказался совсем юным. Должно быть, лет двадцати с небольшим, с бритой головой, напоминающей свежеподстри-женный газон, и желтоватым цветом лица. Как и во всех учреждениях на территории Союза, персонал здесь набирался в основном из местных уроженцев, и этот молодой человек напомнил Розе двоюродного брата Пола, вплоть до маленького пореза на шее после бритья.

Она стала дышать ровнее: может быть, с этим удастся справиться.

Следователь с равнодушным, даже скучающим видом придвинул к ней через стол лист бумаги и ручку.

– Подпишите.

В соответствии с завезенной с континента системой, взятые под стражу без суда должны были сами подписать свой шутцхафбефелъ – заявление с запросом на арест. Когда она нацарапала свою подпись, он приказал:

– Сядьте на руки.

Роза знала, для чего это делается. Руки вспотеют, а грубую материю, покрывающую сиденье, сохранят, на случай если потребуется ее запах, чтобы искать с собаками.

Каждая клеточка ее тела напряженно застыла в ожидании начала допроса. Пауза затянулась. Офицер барабанил пальцами по столу. Когда она подняла глаза и вопросительно посмотрела на него, он отвел свои. Она догадалась, что не единственная, кто ждет: он тоже ждал.

Затем дверь распахнулась и вошел…

Глаза Эрнста Кальтенбруннера напоминали по цвету бетон. Изуродовавший половину лица шрам делал его похожим на оплавленную свечу. Альберт Шпеер, архитектор Вождя, говорил, что он выглядит «на удивление мягким», хотя другие видели в нем терпеливое коварство змеи, поджидающей добычу. Видимо подражая Вождю, он носил с собой хлыст, свисавший с руки на петле. Он заговорил по-немецки:

– Мисс Рэнсом, наш разговор может быть трудным, но может быть и легким.

Под воздействием его мягкого, обволакивающего голоса хотелось рассказать все, что знаешь. Она почувствовала, как он проникает в нее, пытаясь добраться до самых сокровенных тайн, скрытых глубоко внутри.

Кальтенбруннер кивнул молодому следователю, и тот встал и торопливо вышел из кабинета, всем своим видом показывая облегчение.

Роза смотрела прямо перед собой на стол со следами ожогов от сигаретных окурков. Сам шеф УБС решил допросить ее. Для этого должны быть веские причины.

Он подошел ближе и, приподняв нитку жемчуга, покатал жемчужину между пальцами.

– Я слышал, что вы дружите с помощником комиссара по культуре, штурмбанфюрером СС Кройцем.

– Да, сэр.

– Что вы с ним обсуждаете?

– Он дает мне указания по работе.

– А в чем состоит ваша работа?

– Я редактирую художественную литературу, добиваясь, чтобы она соответствовала идеологии Союза.

– А какими правилами вы руководствуетесь при этом?

Вопрос был непростой. В Союзе существовали стандарты на все случаи жизни, их хватило бы на отдельную библиотеку, но правила в отношении женского поведения по большей части оставались неписаными. Такие правила действовали еще лучше. Они заставляли сдерживать себя. Самоцензура всегда эффективнее любой другой цензуры. Зачем контролировать людей, если можно запугать их, и они будут контролировать себя сами.

– Я часто обращаюсь к «Застольным беседам» Вождя.

В свое время Роза открыла для себя, что сборником «Застольные беседы» вполне можно пользоваться как справочником. Все знали, что Вождь презирает интеллигентных женщин. Женщина никогда не должна стремиться превзойти мужчину в образовании или в разговоре, не должна отстаивать свои взгляды.

– Вы говорите о политике с герром Кройцем?

Мартин? Неужели они интересуются Мартином, а не ею?

– Никогда.

– Ну ладно, ладно. Даже безобидные слухи не обсуждаете? Например, новую стрижку комиссара, или приезд Вождя, или… – он тихо фыркнул, – чудовищно низкую квалификацию высших чинов Министерства культуры?

– Нет.

Кальтенбруннер присел на край стола и решил копнуть с другой стороны. Роза чувствовала, что их разговор похож на танец. Как и в танце, в допросе нужны ритм и направление. Возможно, смысл заключается в том, что он делает шаг вперед, шаг назад, и в конечном итоге она падает в его объятия.

– На прошлой неделе вы были в Оксфорде. Что вы там делали?

Она вспомнила лицо комиссара. Никому не рассказывать. Однако никто, даже комиссар, не выше УБС.

– Мне поручили съездить в тамошний вдовий квартал и побеседовать с несколькими женщинами об их жизни.

Это, по крайней мере, правда.

Шеф УБС оскалился, словно она нанесла ему личное оскорбление.

– Поясните.

– Протектор пишет книгу о преданиях древней Англии и связях между германским и английским народами. Он хочет написать главу о суевериях, и, как он считает, за этим лучше всего обратиться к старухам.

Вполне правдоподобно. Увлечения протектора наводили тоску даже на Эрнста Кальтенбруннера.

– Почему именно Оксфорд?

– Так пред ложил комиссар.

– С кем вы там связывались, помимо фрид?

Перед ней всплыло лицо Бруно Шумахера. А потом Оливера Эллиса. Не было никаких причин упоминать ни о том, ни о другом.

– Ни с кем.

– Вы лжете? – От его мягкого голоса пробирала дрожь сильнее, чем от любого крика.

– Вы, с вашим опытом, наверняка легко отличите правду от лжи.

Тишину разорвал удар хлыста по столу.

– Не пытайтесь играть со мной, фройляйн Рэнсом! Уверяю вас, мы играем гораздо лучше, чем вы. Мы допросили сотрудников Лондонской библиотеки. Лени допустила вас в спецхран без разрешения.

Бедняжка, значит, ее уволили… Можно забыть о вечеринке в день коронации с подружками. Какие ужасы измыслит для нее Кальтенбруннер?

– Она рассказала, что вы проявили интерес к некоторым вырожденческим историческим трудам. Один из читателей, который просматривал книги, видел вас в этом разделе.

Твидовый костюм. Питер Стивенсон.

– Что именно вы там искали?

Что она могла сказать? Она и сама толком не знала.

– Я сейчас правлю «Джейн Эйр» для изучения в школах. Иногда мы пишем послесловие к книгам. Я хотела привести примеры вырожденческого отношения к женскому образованию.

В этом не было никакого смысла, но его не было и во всей политике Союза в отношении литературы, поэтому Кальтенбруннер, видимо, удовлетворился объяснением. Он резко поднялся, стряхнул несуществующую пылинку с рукава и сказал:

– Ну, хорошо. Вы можете идти.

Неужели на этом все закончится? Роза вся обмякла от облегчения и с трудом встала на ноги. Кальтенбруннер подошел к двери и, приоткрыв ее, остановился, держась за дверную ручку, словно внезапно о чем-то вспомнив. Потом снова закрыл дверь.

– Еще один момент. Мы нашли у вас вот это. – Он достал из кармана конверт и вытащил оттуда малюсенький квадратик тонкой бумаги, тот самый, который Роза спрятала на самом дне сумочки, за подкладкой, но сумочку у нее отобрали сразу же после задержания.

Кальтенбруннер развернул клочок бумаги и задумчиво прочел:

– «Начало всегда сегодня». Что за ерунда?

– Это девиз… – Роза судорожно искала убедительное объяснение. – Ну, понимаете, министерство каждый год к праздничным дням рассылает календари с воодушевляющими фразами. Национальный день Союза в августе. В апреле – День рождения Вождя. Мы готовили памятный буклет к коронации, и я подумала, что это подойдет туда.

Все это было правдой, и все можно было проверить. Абсолютно правдоподобно. Эти календари наверняка получали и в УБС. Возможно, пускали их на растопку.

– Девиз?

– Совсем простые фразы: «Будущее вместе». «Государство прежде себя». «Память обманывает».

Сложно было представить себе утешительные назидания Министерства культуры на этих стенах.

– Понимаю. – Кальтенбруннер посмотрел на клочок бумаги в руках, словно собираясь скатать его в шарик и бросить в корзину. Или разорвать на мелкие клочки.

– Почему же именно эта банальная… можно даже сказать, бессмысленная фраза подходит для памятного буклета?

Роза пожала плечами:

– Даже не знаю. Смысл может быть самый разный, но мне показалась, что она перекликается с идеей партии о бесконечном изменении. Сам министр Геббельс писал, что поддерживает состояние перманентной революции.

– А бумага? – Он сунул ей под нос бумажку, зажав ее между большим и указательным пальцами. – Где вы ее взяли?

Роза на секунду замешкалась. Где она взяла эту бумажку? Она мысленно вернулась в прошлое. Дело было в конторе, она только что вернулась после приезда Лени Рифеншталь. Бриджит заметила у нее на руке чернильное пятно. Она огляделась вокруг, ища, на чем бы записать фразу, и схватила обрывок бумаги со стола Оливера.

– Я взяла ее с соседнего стола.

Выйдя на улицу, она спустилась в подземку и, прижавшись к стене, глотала пыльный воздух до прибытия поезда. В вагоне стояла духота, но, несмотря на замызганные окна и вылезающую местами из-под клетчатой красно-зеленой обивки сидений вату, его привычная анонимность успокаивала. Поезд с грохотом несся по туннелю, и Роза, глядя на трясущийся пол под ногами, представляла себе все, что находится под ним – кабели, траншеи, мусор и рельсы, – как если бы ее мозг перезапустился и теперь стремился заглянуть внутрь вещей.