Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава седьмая

Четверг, 15 апреля

После того как запретили религию, единственным местом, куда люди могли прийти в поисках утешения, а также поразмышлять, расслабиться и встретиться с себе подобными, остался кинотеатр.

Гражданам не хватало не только тепла человеческого общения. Повсеместное отсутствие отопления означало, что мало кто пренебрегал возможностью собраться в закрытом помещении и, забыв на пару часов о превратностях судьбы, посмеяться и помечтать. Формально эскапизм не приветствовался, ибо кому же захочется уйти от райских реалий Союза, однако поклонение богам и богиням кинематографа считалось допустимой слабостью, при условии, что божества проявляли политическую сознательность, как в личной жизни, так и на экране.

При старом режиме, до Союза, звезды кино красовались на обложках всех женских журналов, это сохранилось и поныне, но теперь для поклонения предлагалась новая порода кинозвезд, таких как Ханс Альберс, Кристина Содербаум и Лилиан Харви. И если считать кинематограф новой церковью, то «Одеон» на Лестер-сквер представал самым настоящим «собором»: гигантский помпезный домина в стиле ар-деко из черного полированного гранита, освещенный голубыми неоновыми огнями, пахнущий отсыревшим твидом и застарелым сигаретным дымом.

Роза, Хелена и их подруга Бриджит Фэншо из Департамента печати разместились в элитном секторе, отделенном пурпурным бархатным шнуром от мест, предназначенных для низших классов. Первые десять лет после учреждения протектората женщинам низших каст запрещалось посещать любые увеселительные заведения, как евреям и прочим низшим классам на континенте. Однако недавно режим решил, что кино является полезным средством пропаганды, и для некоторых категорий запрет отменили. Магды и греты, естественно, устремились в кинотеатры, где крутили дежурный набор романтических комедий и захватывающих детективов, призванных отвлечь их от повседневных лишений.

Особой популярностью пользовались шпионские истории. В стране, где царила паранойя, где любой поступок воспринимался с подозрением, где нельзя доверять соседям, идея, что шпионы таятся за каждым углом, активно поощрялась. Это помогало поддерживать бдительность и недоверчивость среди населения – по крайней мере, по мнению министерства, а опасность, исходившая от невидимого врага, отвлекала от критики режима.

Погас свет, и началась кинохроника. Перед фильмами всегда показывали новости, и, хотя слова менялись, тематика оставалась неизменной – крепнет дружба народов, усиленная международными соглашениями. Собраны небывалые урожаи, побиты рекорды производительности труда, достигнуты небывалые успехи в науке. Как правило, зрители пропускали эту информацию мимо ушей, как волны успокаивающего белого шума. Никто не осмеливался разговаривать, тем более что все знали: в зале всегда есть осведомители, готовые доложить о любом неуважении или инакомыслии, но никто и не обращал никакого внимания на экран. Женщины – поскольку в зале находились в основном женщины – в это время закуривали дешевые сигареты, скидывали с ног туфли и расслабляли ноющие плечи на спинках сидений, обитых потертым плюшем.

В тот вечер кинохроника началась с ошеломляющей новости – показывали похороны Иосифа Сталина, который умер месяц назад. На экране появилась Красная площадь в Москве. Сотни солдат стояли вдоль улиц, где катился накрытый советским флагом катафалк, запряженный вороными лошадьми, за которым следовала вереница огромных венков. Под звуки траурной музыки кортеж двигался к мавзолею с лежащей там в одиночестве мумией Ленина.

По ходу процессии камера сдвинулась вверх и показала ряд первых лиц на балконе над Красной площадью, нахохлившихся от холода и меланхолично наблюдающих за происходящим. На почетном месте стоял Вождь, болезненно бледный даже в чернобелом изображении, ссутулившийся, невзрачный, цепляющийся рукой за перила перед собой, чтобы скрыть дрожь в руке.

Хелена толкнула Розу локтем:

– Ну и видок у него, краше в гроб кладут, а?

– Ради бога. Осторожно.

– Не волнуйся. Никто не услышит.

Роза невольно посмотрела по сторонам. Все места для низших каст были заняты, но элитный сектор оставался почти пустым.

Хелена невозмутимо продолжала:

– Еле дышит. Ему самому уже место на кладбище. Глядишь, все те люди, что готовятся смотреть парад в честь коронации, его и не узнают.

Хелена была права. В первые дни Союза без конца крутили кинохроники с выступлениями Вождя: с прилипшей к блестящему от пота лбу челкой он яростно рубил рукой воздух, возвышая голос до крика. Его образ намертво отпечатался у всех на сетчатке. Но в последние годы он съежился, выглядел бледным, трясущимся, в одежде, болтающейся на теле, словно снедаемый смертельным недугом. Его уже не показывали крупным планом, снимали издалека – на встречах с мировыми лидерами или в окружении детей, гуляющим по тропинкам в Альпах.

Внизу в зале в облаках серебристого дыма низшие касты внимательно смотрели на экран. После запрета слушать зарубежные радиостанции, встречаться с иностранцами и читать не прошедшую цензуру прессу никто в Союзе не имел четкого представления о жизни за пределами острова. Кинохроники стали главным источником информации, пусть и совершенно казенным.

Однако сегодняшняя хроника, в отличие от привычной пропагандистской каши о повышении производства стали и достижениях в африканских колониях, показывала нечто совершенно необычное. Населению было запрещено выезжать за границу – большинство могло рассчитывать в лучшем случае на оздоровительную поездку в Озерный край[4]4
  Горный регион в Северо-Западной Англии, в графстве Камбрия.


[Закрыть], – поэтому величественная красота собора Василия Блаженного и панорама Красной площади казались чем-то невообразимым и потрясали воображение неискушенных зрителей.

«Несмотря на смерть нашего уважаемого союзника, дружба между Советским Союзом и Союзом крепка, как никогда, – вещал диктор. – В рамках нашего дальнейшего взаимодействия советские войска выдвигаются для укрепления позиций на Азиатском фронте».

Мелькнул логотип Би-би-си, и наконец начался фильм, вялая любовная история, снятая на государственной студии «УФА», со стареющей Царой Леандер[5]5
  Шведская киноактриса и певица (1907–1981), в основном работавшая в Германии.


[Закрыть] и Эмилем Яннингсом[6]6
  Немецкий актер и продюсер (1884–1950). Первый в истории лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль.


[Закрыть]. Но даже когда на экране замелькали кинокадры, Роза продолжала думать о только что увиденном. После введения жесткой цензуры на международные новости и почти полного запрета переписки с другими странами кинохроника осталась единственным источником, откуда можно было почерпнуть хоть какое-то представление о том, что происходит за границей. Тем, кто пытался что-то понять, приходилось, как пуантилистам, создавать цельную картину мира, собирая ее из отдельных мазков. Что означает смерть Сталина? Что может случиться с Польшей, которую Россия и Германия поделили между собой? Могут ли русские перейти под власть Вождя, как вся остальная Европа, тем самым расширив пределы Германии еще дальше, в российские степи, и поставив под контроль партии еще больше людей? И как насчет Америки, у которой, как и у Германии, есть атомная бомба – залог шаткого мира между ними?

Когда по экрану побежали титры, подруги поднялись, вышли из кинотеатра и немного постояли на улице, незаконно выкурив одну сигарету на троих под покровом опустившегося на улицы плотного смога. Прохожие с закрытыми шарфами лицами появлялись и исчезали во мгле, как привидения. Смутно виднелись лишь мигающие неоновые вывески, и в воздухе стоял всепроникающий запах копоти.

– Полагаю, ты раньше уже видела этот фильм? – спросила Бриджит.

– Конечно, – ответила Хелена. – Я его и пропустила. Надеюсь, вы не заметили ничего ужасного.

– Нет, кроме паршивого сценария и такой же актерской игры.

Хелена усмехнулась:

– Это вне моей компетенции. Иначе я бы запретила все фильмы «УФА», которые отсматриваю.

В отличие от Хелены, которую боги щедро одарили в плане внешности, Бриджит совершенно не соответствовала нордическому идеалу. Причем настолько, что сама открыто удивлялась, каким образом ей удалось попасть в класс I (А), объясняя это тем, что ее отец, мелкий аристократ, еще с 1930-х годов поддерживал Союз и в награду получил высокий пост в правительственной иерархии. У нее было угловатое лицо, очки в золотой оправе в форме летучей мыши и соответствующий строптивый характер.

Ее тщательно приглаженные непокорные вьющиеся волосы уже начинали топорщиться во все стороны из-за смога.

Она улыбнулась и дернула Розу за рукав:

Пойдем с нами, выпьем по коктейлю в «Кафе-де-Пари»? Там будут девушки из отдела печати. Оттуда собираемся двинуть в клуб «400». Сегодня играет Кен «Снейкхипс» Джонсон[7]7
  Кенрик Реджинальд Хиджманс Джонсон (1914–1941), лидер джазового оркестра и танцор. Был ведущей фигурой в черной британской музыке 1930-х годов.


[Закрыть].

Хотя никому не разрешалось ездить в Америку, американская музыка пользовалась бешеной популярностью и пока что не запрещалась, за исключением свинга и джаза.

– В конце концов, не зря же мы принарядились. – Она вильнула бедрами в своей новой расклешенной юбке с экзотическими птичками по небесно-голубому фону.

– Спасибо, но не могу, – покачала головой Роза.

– Там могут быть симпатичные мужчины, – подмигнула Хелена. Она до сих пор была не замужем, но от претензий Департамента стимулирования семьи ее защищала договоренность с Рольфом Фриделем, высокопоставленным чиновником из Департамента цензуры радио. Лицо этого мужчины наводило на мысль о том, что и у Бога бывают неудачи. К тому же и говорил он только о радиочастотах и технологиях трансляции, зато предоставлял Хелене много свободы и требовал внимания к своей персоне не чаще раза в неделю. – Если только они не британцы, с которыми одни неприятности.

Многих мужчин угнали на сверхсрочную трудовую повинность, но женщины Союза оказались заброшенными не только по этой причине. Казалось, оставшихся на родине представителей сильного пола лишили их мужественности. Побежденные, неспособные защитить свою страну, они, перебрав лишнего, переставали себя контролировать. Обычным стало бытовое насилие, когда за закрытыми дверями мужья вымещали злобу на женах. Часто жертвами становились женщины элитных классов, потому, как правило, частенько связывались с иностранцами. Среди мужчин находилось немало готовых рискнуть тюрьмой, лишь бы дать волю своему гневу.

– Извини, не могу, – окончательно отказалась Роза.

– Боится, что Мартин не одобрит, – рассмеялась Бриджит.

Мартин бы не одобрил. Ему не нравились Хелена и Бриджит, он считал их не стоящими ее: «Роза, эти девицы поверхностны и тщеславны. Не понимаю, почему их вообще взяли на работу в министерство. Не вижу в них истинной преданности Союзу».

– На самом деле мне просто нужно лечь пораньше. Меня вызывает комиссар. Завтра, с самого утра. Как только вернется.

По взглядам подруг она поняла, что они ни о чем не подозревали.

– Боже мой, Роза… – Хелена машинально протянула руку и коснулась ее плеча. – Что случилось? Почему так срочно?

– Понятия не имею. – Роза натянуто улыбнулась. – Но если я исчезну…

Бриджит энергично покачала головой:

– Не драматизируй! Не сомневаюсь, речь идет о повышении.

– Кто-то на меня настучал.

– Ты разве не знаешь, что никому нельзя доверять? – Хелена озабоченно наморщила свой идеально гладкий лоб.

– Конечно, знаю.

– О чем же тогда стучать? – усмехнулась Бриджит.

– Не о чем. – Хелена резко повернулась к ней. – Можно подумать, это имеет какое-то значение.

Бриджит лучезарно улыбнулась:

– Сдается мне, комиссар хочет пригласить Розу на ужин. Еще тот козел похотливый, как я слыхала. Надеюсь, до Мартина ничего не дойдет.

Роза не стала с ней спорить, а лишь расцеловалась с подругами на прощанье и пошла через Лестер-сквер к станции подземки.

Когда она пробиралась сквозь коричневатую мглу, где-то рядом завыли сирены. Теперь репродукторы висели повсюду: на фонарных столбах, на углах зданий, на жилых домах и колокольнях ненужных ныне церквей, их уже давно перестали замечать. Когда они включались, прохожие настороженно прислушивались, прикидывая по звуку расстояние, как при падении бомбы, и благодарили Бога, что на сей раз опасность миновала.

Эта сирена, однако, сопровождалась переполохом всего в нескольких ярдах от Розы, на северном углу площади. В тумане девушка смогла различить только скрежет колес, топот полицейских сапог и стук закрывшейся двери. Внезапно в вечернем воздухе хлопнул выстрел.

Пешеходы на улице дернулись и брызнули в стороны, как стая голубей, в которую бросили камень. Сквозь толпу, разрезая ее словно ножом, быстрым шагом прошел мужчина в форме старшего офицера, и в дверном проеме показалась скрюченная фигура человека в наручниках, безвольно обвисшая между двумя полицейскими, которые мгновенно запихали добычу в фургон.

Роза вспомнила, что несколько дней назад сказала Хелена о происшествии в Институте Розенберга: «Я слыхала, это был, ну… один из «их».

Когда-то, в период сопротивления, уличные стычки были обычной частью повседневной городской жизни, но теперь, по прошествии нескольких лет, случались лишь редкие и не столь значительные происшествия: отдельные террористические акты, как правило, со стрельбой или метанием гранат в правительственные здания. Иногда сходили с рельсов поезда или в окна летели камни. Однажды под Лондонским мостом взорвалась бомба. Эти события никогда не обсуждались вслух. Никто не хотел ничего знать. Если приходилось все же о них упоминать, из-за остановки транспорта или пробок, злоумышленников именовали они.

Они. Мелкий камушек, застрявший в сапоге протектората. Невидимые во вселенной Союза, как антивещество. Не удостоенные даже имени собственного, довольствующиеся одним местоимением.

Кто же это – они? Этот человек один из «их? Как правило, Роза ни на секунду не озадачивалась такими вопросами и знала, что сейчас волнуется по одной-единственной причине: завтрашний вызов к комиссару.

Речь шла не о повышении. И Герман Экберг не будет расспрашивать ее о любимых напитках. В глубине души Роза была уверена, что этот вызов означает только одно: кто-то на нее донес.

Жизнь в Союзе проходила под неусыпным контролем. Это так и называлось: тотальное наблюдение. Глаза, видимые и невидимые, следили за каждым повсюду: в конторах, кафе, на станциях, в гостиницах и магазинах. Нештатные соглядатаи замечали абсолютно всё: какие кто курит сигареты, какие журналы покупает и какие напитки заказывает. Информаторы доносили о самых разных проступках членов собственных семей и друзей. Неверность, религиозность, пользование косметикой, половые связи вне касты, анекдоты, писательство заслуживали самого сурового наказания.

Всей этой системой ведало Управление безопасности Союза, боровшееся со всеми видами шпионажа, терроризма, подрывной деятельности и неповиновения. УБС считалось лучшим в Европе, даже более эффективным, чем созданное в 1930-х годах в Берлине, а его глава, Эрнст Кальтенбруннер, руководил им с самых первых дней Союза.

Кальтенбруннер, тонкогубый австриец с длинным жестким лицом и шрамом, приподнимавшим уголок его рта в постоянной усмешке, сделал карьеру в Австрии, где руководил С С и участвовал в аннексии страны, а оттуда перебрался в Берлин и совершил головокружительный взлет на пост главы службы безопасности. Говорили, что камера для допросов по-прежнему остается его любимым местом работы.

Тотальное наблюдение было детищем Кальтен-бруннера, порождением его гения. Некоторые граждане нервничали по этому поводу, но большинство просто равнодушно принимало, будто стихийное явление, такое же обыденное, как дождь или ветер.

Роза уже спешила к лестнице, чтобы спуститься в подземку, когда сзади прозвучало:

– Понравился фильм?

Из тумана вынырнула фигура Оливера Эллиса. Неудивительно, что Роза не заметила его раньше: длинный плащ с поднятым воротником и надвинутая на лоб шляпа позволили ему, хоть и высокому, слиться с толпой, выходящей из кинотеатра. Его лицо, выбеленное резким светом фонарей, и четкая линия подбородка напомнили ей древний греческий бюст из музея. Казалось, Оливер и на ощупь холодный, словно мраморная статуя.

Этот мужчина всегда производил впечатление пусть не одинокого, но очень обособленного человека. Если подумать – хотя Роза никогда на эту тему не задумывалась, – его обособленность выглядела довольно-таки таинственной. В Англии оставалось совсем мало мужчин брачного возраста, почему же он до сих пор не женат? Вовсе не дурен собой, и женщины в конторе на него засматривались, однако он не проявлял к ним ни малейшего интереса. Бриджит Фэншо несколько месяцев подряд отчаянно флиртовала с Оливером, но без малейшего успеха.

– Все, больше не хочу терять на него время, – сдалась наконец она. – Он явно влюблен в другую женщину. По крайней мере, будем надеяться, что в женщину.

Может, так и есть? Может быть, Оливер Эллис один из тех мужчин, чьи пристрастия могут довести до тюрьмы?

Вот и сейчас в его зеленых глазах мерцали веселые искры, словно он сдерживается, чтобы не расхохотаться, и, как обычно, у Розы создалось впечатление, что подсмеивается он именно над ней.

– Представь себе, понравилось! Даже очень.

– Неужели? По мне, так унылое месиво розовых соплей, а диалоги как будто переводили с китайского.

– Цара Леандер всегда хороша, – машинально откликнулась Роза.

Фильм уже давно растаял у нее в голове, как таяла в детстве во рту сахарная вата, оставляя лишь приторно-сладкий осадок.

– А что думаешь про кинохронику? Похороны Сталина?

Она слегка пожала плечами, пытаясь не выдать своего изумления. Никто и никогда не обсуждал международную обстановку на улице. У нее мелькнула мысль, что Оливер пьян.

– Я толком и не смотрела. Отвлеклась на разговоры.

– А, так ты ходила с Хеленой Бишоп?

– Она проверяла этот фильм на идеологическую чистоту.

На худом лице Оливера мелькнула сардоническая улыбка.

– Думаю, ей не стоит об этом волноваться. А вот с эстетической точки зрения он, конечно, отвратителен. И не годится для лиц моложе двадцати одного года.

– Думаешь?

– Как и для лиц старше двадцати одного года.

Роза осторожно улыбнулась. Ее не особенно смущало легкомыслие Оливера. Хелена вела себя ничуть не менее непочтительно, оставаясь при этом восходящей звездой министерства. Дело было в другом. В чувстве, преследовавшем ее последнее время.

Это началось на службе – не только в конторе, но и в столовой, и на официальных мероприятиях. Несмотря на то что Оливер занимался корректировкой исторической, а не художественной литературы, как Роза, они оба получили доступ к одним и тем же собраниям вырожденческих книг в библиотеке и часто, отрываясь от полок с книгами, она замечала Эллиса неподалеку.

Случайное совпадение или нечто иное? Неужели он информатор?

В конце концов, кто-то же докладывал начальству о ее мелких прегрешениях. Например, она получила официальное внушение за пользование губной помадой на работе – старым тюбиком «сладкой вишни» от «Макс Фактор», доставшимся от матери. И кто-то доложил о ее шутке по поводу последней агитационной кампании.

И все же, хоть подозрение и возникло, она тут же его отбросила. Даже если и информатор, не все ли равно? Всех конторских служащих поощряли следить друг за другом, и, как она сказала Бриджит и Хелене, о ней просто нечего было доложить.

Смог придал их встрече неожиданную интимность, невольно сблизив и приглушив все вокруг. Роза поглядела по сторонам – так называемый союзный взгляд. Жест, знакомый каждому, кто разговаривал в общественном месте, такой же естественный, как дыхание.

– Поедешь домой на подземке? – поинтересовался он.

Роза подумала, не сказать ли ей «нет» на случай, если он тоже направляется в метро, но поняла, что понятия не имеет, где живет Оливер. Ей почему-то казалось, что где-то на юго-востоке столицы. Это, конечно, должен быть элитный район. Может быть, в Найтсбридже?

Заметив, что она заколебалась, он добавил:

– А я пешком. Нужно размяться. До завтра.

И, развернувшись на месте, исчез в мутном воздухе.

Глава восьмая

Пятница, 16 апреля

Когда Роза вошла, комиссар разговаривал по телефону. Разговор состоял из нетерпеливых отрывистых возгласов:

– Ja… Ja… Jawohl[8]8
  Да… Да… Так точно (нем.).


[Закрыть].

Через пару секунд он, недовольно сопя, положил трубку и развернулся ей навстречу.

Брюхо комиссара по общей культуре Англосаксонского Союза соответствовало его раздутому титулу. В другой жизни он мог бы стать мясником и таскал бы своими здоровенными руками свиные окорока и рубил кости. Его лысая макушка сияла сквозь редкие пряди рыжих волос, соединяющие жидкую поросль по обеим сторонам головы, над воротником выпирал валик жира. Говорил он исключительно по-немецки, за тринадцать лет не озаботившись выучить по-английски больше нескольких слов, а из тех немногих, что запомнил, отдавал предпочтение нецензурным.

– Фройляйн Рэнсом. Котт [9]9
  Проходите (нем.).


[Закрыть].

Приглашения сесть не последовало, и Роза встала прямо, расправив плечи. Ночью она почти не спала, а утром чисто, как кухонный стол, оттерла лицо и надела самый безликий и консервативный костюм из грубой шерстяной ткани с однотонной блузкой, обойдясь без всякой бижутерии. Если комиссар это и заметил, то не подал виду. Он продолжал копаться в стопке бумаг на столе, время от времени отбрасывая очередной лист в сторону, словно плохую карту.

Роза оглядела кабинет. Никаких полотен старых мастеров на стенах: Экберг гордился своим невежеством и отрицал культуру в целом, как претенциозную чепуху. Он вполне мог наброситься на кого-нибудь просто за проявление любви к музыке или скульптуре, и боже упаси его подчиненных питать тайную страсть к театру! Единственным украшением кабинета служила висящая над столом фотография его хозяина в нелепых кожаных штанах возле одного из семейных особняков в Баварии, утыканного башенками уродца, как издевательское напоминание о том, где Экбергу хотелось бы находиться.

После короткой паузы комиссар поднял на нее налитые кровью глаза и произнес одно короткое слово:

– Кройц.

Значит, она права. У нее внутри что-то оборвалось. Слухи об их с Мартином связи дошли до ушей комиссара, и теперь ей придется отвечать. На что она рассчитывала все это время? За внебрачную связь грозило суровое наказание: тюрьма, лагерь… Только вот правила нарушались настолько повсеместно, что большинство расслабилось, однако о них могли вспомнить в любой момент.

Тем временем Экберг продолжил:

– Кройц много о вас говорит. Он вами восхищается, это ясно. А еще ясно… – он растянул паузу, дав ей прочувствовать весь ужас от того, что ему может быть известно и какова будет расплата, – …что вы не болтливы. Умеете не высовываться и держать рот на замке. Вы из хорошей семьи, я полагаю. Ведь у вас есть сестра? И племянница?

Роза поняла. Это вводная часть. Вежливый, на первый взгляд незначительный разговор, чтобы показать ей, насколько она уязвима. Всегда можно использовать родственников против тебя. Даже самый закоренелый диссидент не захочет причинить вред своим близким.

– Ее зовут Ханна, сэр, – сказала Роза и зачем-то добавила: – Ей шесть лет.

Экбергу, конечно, плевать, сколько лет Ханне. Его не волнует, будет она жить или умрет.

– Замечательно, но я сейчас не об этом. Меня интересует ваша сдержанность. У меня есть для вас задание, несколько выходящее за рамки вашего обычного круга обязанностей. Речь идет о вандализме.

– О вандализме, сэр?

– Разве не это я только что сказал? Надеюсь, вы владеете языком на должном уровне. Итак, за последний месяц участились случаи вандализма. Это происходит в разных местах по всей стране. Мне как раз только что сообщили по телефону об очередном случае, на сей раз здесь, в Лондоне. Поедемте со мной. Сами посмотрите, как это выглядит.

«Мерседес» Экберга, напоминающий танк, некогда принадлежавший предателю Герингу и после долгих межведомственных препирательств переправленный с континента в Лондон, скользил по улицам, не встречая помех. Большинство пешеходов, завидя министерскую машину, отворачивалось, а так как других машин из-за дороговизны бензина почти не встречалось, короткая поездка от Уайтхолла до Грейт-Рассел-стрит, где в лучах утреннего солнца сиял белокаменный фасад Британского музея, заняла менее пяти минут.

Построенный в XIX веке в стиле неоклассицизма, южный вход в музей прославлял человеческую цивилизацию, и с его фронтона уже сотню лет на прохожих бесстрастно взирали музы науки, геометрии, архитектуры, драматургии, музыки и поэзии, символизируя высочайшие идеалы человечества.

Сейчас между монументальными ионическими колоннами висели гирлянды лампочек, что придавало музею несколько театральный вид, напоминающий декорации для фильма студии «УФА», а на портике суетилась группа рабочих в грубых спецовках, растягивая шланги, брандспойты и пластиковые трубы.

По всей длине цоколя тянулась фраза, намалеванная кричащей красной краской: «Стоит лишь укрепить ум женщины развитием, и слепому подчинению придет конец».

Роза почувствовала, как по телу пробежала дрожь, необъяснимая, напоминающая электрический разряд, точно внутри что-то внезапно всколыхнулось, а слова проникли в нее и вспыхнули там ярким жарким пламенем.

– Кто это?

Рядом фыркнул Экберг:

– Именно это мы и пытаемся выяснить.

– Я имела в виду, кто это написал, сэр? Кто автор этих слов?

– Боже правый! Это что еще за вопрос?! Никто. Какая-то Мэри Уолстонкрафт.

Уол-стон-крафт. Роза повторила про себя имя, чтобы оно поглубже запало в память.

– Она давно умерла, – добавил Экберг. – Если бы нет, мы бы помогли.

– Откуда же взялась эта надпись?

– Видимо, вандалы ночью залезли на стену по веревкам. Эти веревки еще пригодятся, когда их поймаем. Повешу негодяев прямо здесь, на фоне их ничтожного творения.

Роза ничуть не сомневалась, что так и будет, и у нее задрожали ноги от представившейся ей картины предстоящей расправы, однако Экберг уже поднимался по ступеням музея, тяжело, с астматическими хрипами втягивая в себя воздух.

– Последние несколько недель подобные случаи начали происходить по всей стране. Сначала мы считали их не связанными между собой, но теперь наш уважаемый шеф гестапо решил, что связь все же существует. Скоординированный мятежный план, так он это называет. Да по мне, пусть хоть скоординированный, хоть нет. Мне было бы глубоко насрать, но они избрали мишенью мое министерство.

– Культуры, сэр?

Массивный лоб Экберга прорезала глубокая морщина, видимо, уже от одного этого слова у него возникало желание потянуться к пистолету.

– К сожалению. Все случаи произошли в библиотеках или рядом с ними.

Роза в изумлении смотрела на него.

– Здесь, видимо, тоже была библиотека. Еврей Маркс писал тут свой «Das Kapital», чего уже само по себе достаточно, чтобы снести здание.

– И всегда только надписи на стенах домов?

Это была ошибка: Экберг злобно глянул на нее.

– Вам что, мало?! Хотите чего-то посерьезнее? Что ж, иногда они пишут и внутри зданий. На стенах в коридорах.

– Что же они пишут?

– Чушь! Вырожденческую чушь!

Бригадир строительного взвода подобострастно приблизился, с извиняющимся видом сцепив пальцы, и, пока недовольный Экберг учинял ему разнос, Роза смотрела, как надпись смывают растворителем и буквы струятся по камням розоватыми слезами. Других зрителей вокруг не было. Улицы вблизи музея перекрыли полицейскими заграждениями, чтобы скрыть вызывающие слова от лишних глаз, и всего через несколько минут они исчезнут, как не бывало.

Уол-стон-крафт…

Экберг снова подошел к Розе, хмуро обходя огороженную часть двора, где полицейские, опустившись на четвереньки, искали в щелях булыжной мостовой микроскопические улики.

– Бесполезно. Они не нашли никаких следов. И каждый раз, стоит стереть надпись в одном месте, как где-то в другом появляется новая. Армия, полиция, все ищут и ничего не могут найти, но, догадайтесь сами, кто будет виноват, если подобная неприятность случится во время визита Вождя?

Он угрюмо посмотрел вверх, словно все эти проблемы были ниспосланы свыше лично ему, но потом, собравшись с мыслями, продолжил:

– У них только одно предположение: вандализм идет из Вдовьего края.

Вдовий край… Запущенные, превратившиеся в трущобы кварталы на окраинах, где никто не хочет жить. Продуваемые ветрами скопища грязных бетонных зданий, со всех сторон окруженные забором, мрачные задворки, городское дно. Эти районы называли вдовьими, потому что там жили фриды.

– Всем известно, что фриды постоянно читают. Мы их то и дело сажаем за нарушение установленных правил по части литературы, черт бы ее подрал! Сами знаете, нельзя обсуждать книги в группах, состоящих из более чем трех человек, за исключением особых случаев. Очень многих мы забрали за нарушение как раз этого правила. Не говоря уже про обсуждение подрывной литературы. Неудивительно, если от фрид это и идет. Беда в том, что гестапо уже все прочесало, но найти ничего не удалось, несмотря на очень эффективные методы.

Экберг провел пальцем между шеей и воротником. Несмотря на раннее утро, тот уже насквозь пропитался потом.

– Дело в том, что эти старые фриды ничего не боятся, – продолжил он. – А без мужа и детей на них нечем воздействовать. Так просто не расколешь. – Экберг поскреб шею, где, как телесное проявление скверного характера, на коже расползалось красное пятно раздражения от бритья. – Вот тут-то вы мне и пригодитесь.

Роза ужаснулась. Она представила себе пожилую женщину в камере на допросе, а также полицейских, то обходительных с дежурными улыбками, то жестоких, угрожающих пытками.

– Сэр?..

– Слушайте и не перебивайте! – Комиссар расплющил окурок сигареты каблуком и сплюнул. – У меня есть план. Он связан с историческим трудом протектора. Вы о нем, естественно, знаете.

Знали все. Протектор Розенберг уже несколько лет трудился над огромным собранием устных преданий Англии, чтобы неопровержимо доказать происхождение английского и немецкого народов от одного корня. Он даже создал в Лондоне специализированный научный центр, подключив к работе географов, биологов, историков, антропологов и специалистов по фольклору. Этот труд стал страстью Розенберга. Поговаривали, что на него он тратит больше времени, чем на управление протекторатом.

Основная идея заключалась в том, что несколько столетий назад два народа составляли единое целое, но позднее из-за войн и завоеваний германские племена переселялись на восток, а английские отступили на свой безопасный остров. Для Розенберга стало делом всей жизни найти доказательства данной теории.

– Насколько я знаю, – отважилась Роза, – протектор считает, что народы Союза…

– Меня не интересует, что вы знаете! – рявкнул, перебив ее, Комиссаров – Я говорю вам, что мне нужно. Протектор хочет, чтобы мы провели кое-какие исследования, и попросил меня выделить сотрудников, чтобы они расспрашивали граждан об их родословной, семейных преданиях и тому подобном. Фольклор. Изучение древних традиций этой убогой страны.