Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Глава четвертая

Вторник, 13 апреля

– Мамочка! Роза читала мне про Снежную королеву!

Роза обожала свою шестилетнюю племянницу Ханну. Ножки ее напоминали веревочки с узелками вместо колен, а веснушчатое личико – свежеснесенное яичко.

Селия, сестра Розы, со своим мужем Джеффри жила в элегантном четырехэтажном особняке в ге-оргианском стиле с красным кирпичным фасадом и красивыми высокими окнами, выходящими на северную сторону парка Клэпем-Коммон.

Джеффри никогда не мог бы позволить себе такое роскошное жилье, но в первые дни Союза дом освободился, как и многие другие желанные дома, владельцы которых внезапно куда-то исчезли, и один из друзей Джеффри по гольф-клубу задействовал свои связи. Благодаря присущему Селии хорошему вкусу, особняк был наполнен сверкающей ампирной мебелью, диванчиками с ситцевой обивкой, свежими цветами и самой современной бытовой техникой. У проигрывателя высилась стопка пластинок «Дойче-граммофон», а на каминной доске скучились фотографии Ханны в серебряных рамках.

Ханна была единственным ребенком и, несмотря на все усилия, скорее всего, таковой и останется. Селия дала сестре понять – все дело в Джеффри, но Роза подозревала, что Селия отлучила Джеффри от постели, решив, что уже внесла свой вклад в повышение рождаемости. Как бы там ни было, Роза старалась не размышлять на эту тему. Вполне достаточно и Ханны. Она любила посидеть с племянницей, и Селия беззастенчиво этим пользовалась.

– Я выбрала сказку с королевой из-за коронации, – поспешила объясниться Роза.

– Весьма уместно! – рассмеялась Селия. – Представляю себе Уоллис в роли Снежной королевы, всю в белом горностае. Как ты думаешь, что она наденет в Великий день? Все мои подруги с ума посходили: только это и обсуждают. Костюм для короля придумал Хьюго Босс, но наряд Уоллис, судя по всему, пока держат в секрете. Я думаю, будет что-нибудь дико модное от Диора. В ее стиле. Как ты думаешь?

– Понятия не имею, – рассеянно ответила Роза, проводя рукой по шелковистым волосикам Ханны.

– Уверена, что ты знаешь, просто не можешь мне рассказать. Государственная тайна.

– Это вряд ли, – коротко отозвалась Роза.

Она живо представила себе подруг Селии, перемывающих кости королеве Уоллис с присущей им смесью снобизма и светской жестокости. Чисто английская черта – обожать и презирать одновременно, – и они, хотя и смотрели на Уоллис свысока, как на американку, завидовали ее несомненному вкусу. Тот факт, что светская дама из Балтимора собиралась стать членом британской королевской семьи, опрокинув вековую традицию, являлся совершенно возмутительным, однако Уоллис привносила в дом Виндзоров явно недостававшие тому живость и блеск.

– Марджори Стивен как-то раз пришлось играть с ней в бридж. Говорит, она ужас какая остроумная. – «Остроумная» среди подруг Селии комплиментом не являлось. – Видимо, просто хочет вернуться обратно в Америку. Жизнь в королевском дворце ей кажется чудовищной скучищей: говорит, все эти замшелые придворные застряли в прошлом. Король, конечно, ничего и слышать не хочет.

Роза глянула на выпуск «Вог», лежащий на кофейном столике Селии. То ли потому, что мода принадлежала элите, то ли из-за того, что других способов отличиться практически не оставалось, гели очень ревностно следили за одеждой. Роза далеко не единственная часами горбилась над швейной машинкой «Зингер», выдумывая юбки из старых гардин и блузки из хлопчатобумажных простыней. На королеву, конечно, подобные ограничения не распространялись, и женские журналы во всех деталях освещали ее одежду, прически, туфли и даже дворцовый интерьер.

В этом месяце на обложке красовалась фотография королевы, облаченной в лазурный шелковый костюм от Феррагано и блузку с большим бантом на груди. В обнимку с двумя щенками она позировала в саду у Форт-Бельведер, загородного коттеджа королевской семьи в Большом Виндзорском парке.

– А можно еще одну сказку? – Осмелев в присутствии тети, Ханна скакала на месте и дергала Розу за руку. – Ну, может…

– Нет, нельзя! – отрезала Селия. – Тетушка Роза весь день работала. Она устала. Ступай-ка наверх и поиграй у себя до прихода папы.

После того как недовольная Ханна удалилась, волоча за лапу плюшевого мишку, Селия рухнула на бирюзовую софу, закинув стройные ноги на спинку, и провела рукой по блестящим волосам, окрашенным в популярный оттенок «нордическое золото».

– Не знаю, как тебе это удается, – усмехнулась она. – Мне достаточно одну сказку прочитать – уже тошно. От детей так устаешь!

– А мне нравится. Правда. К тому же недавно и так пришлось вспомнить про Снежную королеву.

Весь последний месяц Роза редактировала версию сказок братьев Гримм для школ и детских садов, а также школ невест и центров обучения материнству. Сказки считались важным элементом идеологической подготовки детей, и Роза прослушала лекцию в Министерстве пропаганды на Малет-стрит, в которой подробно рассказывалось о необходимой корректировке учебной программы. Изменения рекомендовались довольно простые: принцы в форме штурмовиков, гномы – недочеловеки, а уродливые сестры Золушки – шотландки.

С монархами возникали сложности. Несмотря на предстоящую коронацию, в целом режим не одобрял королей и королев. Королевская власть являлась атрибутом разлагающегося архаического общества, и Роза обычно заменяла их функционерами рейха: гауляйтерами и мэрами. Когда ей попадался король, она заменяла его на обергруппенфюрера. Но с королевами так просто справиться не получалось.

– Не понимаю, в кого это у Ханны, – закатила глаза Селия. – Я никогда не любила сказки. Да и вообще книги не любила. Вечно пытаются тебя чему-то учить. – Она рассмеялась, показывая безупречные зубы.

Этот смех разил мужские сердца на сотню шагов вокруг, и многие действительно успели влюбиться в Селию, пока она не отдала предпочтение своему мужу.

Роза уже не в первый раз задавала себе один и тот же вопрос: почему именно Джеффри?

Из-за нехватки мужчин в Союзе сестре Розы, как и всем остальным женщинам, приходилось встречаться с мужчинами на несколько десятков лет старше себя. Занудный, лишенный юмора, лысеющий в свои сорок пять Джеффри во время учреждения протектората работал в бухгалтерской фирме и, поскольку никогда не брал в руки оружия, получил преимущество при поступлении на службу новому режиму. В его жизни практически ничего не изменилось, и, если Джеффри и питал неприязнь к поставленным над ним иностранцам, его невыразительное от природы, тестообразное лицо служило превосходной ширмой. Не говоря уже об усах щеточкой, которые он, как и многие другие, отпустил в подражание Вождю.

Поужинать или иногда потанцевать с Джеффри – это еще можно как-то понять, но выйти замуж за него, за этого мужчину, который теперь походил больше на троюродного дядюшку, чем на мужа? Ежедневно выслушивать его нелепые мнения, сдобренные застарелыми предрассудками. И как только Селия такое выносит?

Стоило Розе об этом подумать, как хлопнула дверь и появился сам Джеффри. Вручив грете портфель и зонт, он подошел к женщинам, чтобы наградить их кисло пахнущими поцелуями.

– Роза. Рад тебя видеть. Давно пора пригласить вас на ужин.

Роза прекрасно знала, что он имеет в виду. С одной стороны, он презирал ее за сожительство с Мартином Кройцем – женатым мужчиной, с другой же – никогда не помешает иметь родственника, пусть даже неофициального, со столь впечатляющими связями. Она представила себе Джеффри во главе стола, с сальной улыбочкой ковыряющего во рту зубочисткой и поправляющего приборы, готового на все, лишь бы повыше вскарабкаться по социальной лестнице. И Мартина, безупречно корректного, флиртующего с Селией, смеющегося шуткам Джеффри и при этом скрывающего презрение к ним обоим.

– Роза читала Ханне сказки.

– Хм. – Джеффри извлек из усов крошку табака. – Не уверен, что мне нравятся все эти сказки.

– Они совершенно безобидны, дорогой.

– Ребенку от них никакой пользы.

– Роза читает ей самые простые, ведь так, Роза?

– Совсем простые. – Ну почему Селия всегда пытается его умаслить? – Это сказки, которые читают на идеологических занятиях.

– Не успеешь оглянуться, и она сама захочет читать, – недовольно изрек Джеффри.

Девочкам строго воспрещалось читать до восьмилетнего возраста, а когда их учили читать, то делали это гораздо более формально, ниже уровнем, чем при обучении мальчиков. Согласно введенным Розенбергом правилам, женщинам полагалось знать лишь ограниченный набор слов – в идеале, две трети от словарного запаса мужчины, – а ведь читая, рискуешь ненароком первысить норму. Это может заворожить и опьянить. Научить выражать свои мысли ярко и по-новому.

От дальнейших разговоров Розу спас вопль, донесшийся сквозь лестничные перила с верхнего этажа:

– Роза! Хочу тетушку Розу!

– Я поднимусь, пожелаю ей спокойной ночи?

– Мы так не делаем, Роза, – поморщился зять. – Уступать ей – значит баловать.

– О, Джеффри, ну пусть. – Селия положила руку на рукав его пиджака. – А ты пока смешай мне коктейль.

Когда Роза вошла в спальню Ханны, маленькая девочка с торжествующим видом сидела в постели с плюшевым мишкой в руках, а остальные игрушки выстроились полукругом по росту, с гладко расчесанной шерстью, блестя глазками-пуговицами. Селия, с ее любовью к оформлению, сделала из спальни мечту маленькой девочки: полосатые обои, яркий узорчатый ковер перед камином, белая детская мебель.

– Почитай еще сказку, Роза.

Роза уселась на низкое кресло с ситцевой обивкой у детской постели и открыла томик сказок братьев Гримм.

– Что же нам почитать? «Спящую красавицу»?

– Нет.

– «Золушку»?

– Нет.

– «Гензель и Гретель»?

– Нет, – Ханна в предвкушении откинулась на подушку. – Почитай мне свою. – И засунула большой палец в рот.

Роза встала и притворила дверь.

Когда Роза сказала Мартину, что ничего не знает о литературе, она солгала.

Все началось со смутной, неоформленной мысли, скорее даже чувства, некоего прилива энергии, покалывания в пальцах, когда казалось, что от напря-жения лопнет кожа. У нее не было пишущей машинки – все они строго учитывались, и на них требовалось получать разрешение. Именно стук пишущей машинки, услышанный сквозь стену или потолок, чаше всего фигурировал в доносах. Но в один прекрасный день, внезапно поддавшись порыву, она купила пару тетрадей в коричневых обложках и, положив их перед собой, задумчиво застыла с ручкой в руке. И вдруг ее прорвало: идеи и фразы всплывали откуда-то из глубин подсознания, впервые получив выход. Слова кружились и выплескивались на бумагу. Она все писала и писала, как лошадь, понесшая в галоп, обо всем, что приходило в голову: о своей жизни, переживаниях и мечтах. Короткие рассказы, описания, дневниковые записи, стихи. Сказки, чтобы читать на ночь Ханне.

Вскоре Роза поняла, что, если не пишет, чувствует себя не вполне живой.

Когда очередная тетрадь заканчивалась, она отгибала отставший лоскут обоев над плинтусом за кроватью. Изысканные обои с зелеными листьями остались от предыдущих вырожденческих обитателей ее жилища, и Роза зачастую гадала, кто же они были. Под обоями находилась неплотно прилегающая доска, и, осторожно оттянув ее вверх, она открывала покрытую сажей нишу, где когда-то находился камин. Дымовую трубу заложили кирпичом, а на топку перестраивавшие дом рабочие кирпича пожалели и просто засыпали ее строительным мусором, приколотив поверх пару досок.

В этот тайник Роза и убирала тетрадь, к остальным.

Она приложила палец к нежному полумесяцу губ Ханны.

– Ш-ш-ш. Это наш секрет, помнишь? Только ты и я.

Ханна важно кивнула и снова откинулась на подушку.

Роза достала из кармана маленькую записную книжку и открыла ее.

– А я как раз для тебя кое-что написала.

– Про Илирию?

Роза недавно придумала сказочное королевство Илирию что означало «счастье», – где женщин не делили на классы и они могли стать принцессами, всадницами на драконах, художницами и кем угодно еще. Ханне, конечно же, отводилась в сказке заглавная роль.

– Да. Устраивайся поудобнее.

Когда Роза сошла вниз, Селия и Джеффри о чем-то тихо разговаривали, сблизив головы. Увидев ее, они отодвинулись друг от друга.

– Мне кажется, она уже засыпает.

– Спасибо, Розалинда.

Селия, единственный человек в мире, называла ее полным именем. При рождении Роза получила имя Розалинда, но последние двенадцать лет более уместным стало краткое «Роза», потому что оно звучало почти по-немецки, а теперь все предпочитали немецкие имена. Среди детей в детских садах преобладали маленькие Адольфы, Альфреды и Евы, но еще популярнее стали имена, начинающиеся на «Г», в честь Вождя и его преемника.

Селия называла ее Розалиндой, только когда хотела о чем-то попросить.

– У тебя еще есть время, чтобы выпить джин-тоник?

– Спасибо. Да.

Джеффри занялся приготовлением напитка: накапал в стакан наперсток джина, в своей дотошной манере медленно нацедил до краев тоника, отчего у Розы едва не заскрипели зубы, и наконец вручил его ей, как лекарство.

– Пожалуйста.

Роза догадывалась, что он ее недолюбливает, сам не вполне понимая почему. Джеффри часто отпускал замечания о различии между сестрами, недоумевая, почему Роза лишена присущей Селии легкомысленности и боттичеллиевской красоты. Чувствуя его антипатию, Роза становилась еще более внимательной и сдержанной и в результате раздражала его еще сильнее.

– Девочки, если не возражаете, я вас оставлю, пойду поработаю с документами. В гольф-клубе скоро выборы председателя, мне поручили организовать выдвижение кандидатов.

До Союза немцы присвоили зеленым Британским островам кодовое название «Гольфплац», поле для гольфа – и с годами это название становилось все более приличествующим случаю. В стране стареющих мужчин гольф вытеснил футбол с пьедестала национального спорта, и в каждом клубе поля поддерживались с такой же гордой тщательностью, с какой мужчины раньше полировали свои «моррис-майноры» и «остины». Гольф-клуб был центром жизни Джеффри, и, глядя, как он спешит в свою «берлогу» – обставленное кожаной мебелью святилище, куда Селия не допускалась, – Роза не сомневалась, что на место председателя метит он сам.

– Покурим?

Селия подтолкнула к ней серебряную сигаретницу, и Роза взяла сигарету. Это были «Народные» – плохо набитые сигареты, с трухой в табаке, но другие марки было сложно найти. Селия с заговорщицким видом наклонилась к Розе.

– Милые чулочки. И где ты только их достаешь.

– Это «Аристок», – нейтрально ответила Роза.

– Ну, как дела у Мартина? – В голосе Селии звучали хитрые, почти сладострастные нотки, как если бы она заочно наслаждалась романом Розы.

Роза подумала, что сестра гораздо больше наслаждалась бы сожительством с Мартином, чем она сама. Селия всегда отличалась подчеркнутой женственностью и обожала наряды. В Союзе мода стала еще важнее, поскольку возможность экспериментировать осталась только у гели. Нормы одежды для всех остальных каст значительно урезали, и соревноваться в цветах и фасонах стало уделом элиты. Несмотря на дефицит, из-за которого на смену кожаным туфлям пришли пластиковые, а натуральным тканям – синтетические, гели копили талоны и неустанно штудировали глянцевые журналы мод.

Роза, как и другие женщины, знакомые с высокопоставленными мужчинами, могла себе позволить разнообразить гардероб подаренным кружевным бельем и нейлоновыми чулками и часто передаривала их сестре. Селия, благодаря врожденному таланту к шитью, вышивала сложные узоры из бисера по ярким фиалковым, персиковым, фисташковым и розовым тканям, шила цветастые юбки, расшитые узорами блузки и ниспадающие вечерние платья из эрзац-атласа.

Все эти усилия, впрочем, пропадали втуне: подслеповатые престарелые друзья Джеффри по гольф-клубу, с их угасающим либидо, вряд ли могли их оценить. Ирония судьбы: это Селия наслаждалась бы вечеринками, приемами и ужинами, а Роза всегда чувствовала себя неловко на публике в обществе Мартина.

– Завтра мы ужинаем в «Савойе».

– «Савой»!

– Он постоянно туда ходит. Для него это как рабочая столовая.

Когда появился Союз, немцы первом делом заняли все лучшие отели. Представители СС забрали «Ритц», абвер – «Дорчестер», а «Гросвенор Хаус» отошел Администрации протектората. Иоахим фон Риббентроп с женой, жившие в Лондоне в 1936 году, когда он служил послом в Англии, захватили «Кла-ридж». Министерству культуры, стоявшему ближе к концу очереди, достался «Савой», и в последний год Роза часто бывала там на обедах и ужинах. К кофе в ресторане подавали мятные шоколадки в золотой фольге, и она всегда прятала их в сумочку для Ханны.

– Очень романтично, – протянула Селия.

Роза пожала плечами.

– Не особенно. Скорее всего, будем говорить о работе.

– И только? Ты уверена?

– Ты это к чему?

– Роза, тебе уже двадцать девять, а детей нет. Мы надеялись, у тебя как-то срастется с тем журналистом. Лоуренсом.

Лоуренс Прескотт – известный журналист «Таймс» – благодаря своей щеголеватой наружности и относительной молодости пользовался популярностью среди гели в Министерстве культуры. Роза целый год ходила вместе с Лоуренсом на закрытые показы для прессы и ужины. Он даже познакомил ее с родителями. И все же она всегда чувствовала себя с ним не в своей тарелке. Возможно, дело было в том, что создавалось впечатление, будто Лоуренс, как все журналисты, постоянно записывает все, что она говорит, чтобы сослаться на это когда-нибудь потом.

– Джеффри беспокоит твое положение. Мы оба удивляемся, почему к тебе еще не приходили из Управления по делам семьи.

К Розе приходили. В один прекрасный день несколько месяцев назад, когда она вернулась домой с работы, они ждали под дверью. Мужчина и женщина в сине-красной форме АСК – «Амт фюр Социаль унд Киндерполитик» – Управления социальной и детской политики. В просторечии АСК называли «Ассоциацией сопливых киндеров». Англичане любили давать всему шутливые названия: насмешки над жуткими учреждениями щекотали самолюбие, позволяя чувствовать себя немного независимыми и создавая иллюзию превосходства.

Агенты АСК принесли с собой пачку анкет и завуалированные угрозы, связанные с неудовлетворительным семейным положением Розы. Ей запомнился завистливый взгляд, которым приземистая лени с бородавкой на подбородке обводила ее комнату, изрекая стандартный набор запугиваний и увещеваний: «Согласно предписаниям Розенберга, взрослым женщинам положено состоять в браке. Незамужнее состояние ставит под угрозу привилегии, которые дает ваш статус. Есть очень много женщин класса один, которые с радостью въедут в такую квартиру».

– Если будешь медлить, можешь навсегда остаться одна, без детей, – проворчала Селия. – И что тогда будет? Не дай бог, тебя переклассифицируют!

Вполне возможно. Статус женщины понижается, если она совершает преступление или нарушает установленные правила, а нежелание иметь детей означает пренебрежение интересами государства ради собственных, что само по себе расценивается как асоциальное поведение. Могут переселить в жилье похуже: в общежитие с одной кухней и туалетом на несколько семей.

Селия грызла ноготь.

– Если с Мартином ничего не получится, у Джеффри есть друг, который будет счастлив с тобой познакомиться. – Ее лицо просветлело. – Славный малый, стоматолог. Или был стоматологом, пока не ушел на пенсию.

Пенсионер. Кого еще может предложить Джеффри? Коричневые от никотина пальцы, пожелтевшие белки глаз и розовые лысины, едва прикрытые остатками волос. Многие отличались тугоухостью, что, в общем, не имело значения, поскольку они предпочитали говорить сами. При этом, несмотря на почтенный возраст, друзья Джеффри всегда смотрели на жизнь очень оптимистично и постоянно распространялись о том, что все не так уж и плохо. «Все могло бы быть гораздо хуже», – их любимая присказка.

Так оно и есть. Существующая система вполне устраивает пожилых мужчин. Большинство ничего не имело против классификации женщин и получило возможность выбирать себе молодых, со свежей кожей и упругим телом. Выбор официальной сожительницы мужчины определялся ее кастой, но ничто не мешало ущипнуть за задницу юную грешу или хозяйской рукой привлечь к себе магду, если понравится.

Что же до женщин, чего им остается ожидать? Романтических чувств?

– Стоматолог… Это об этом ты хотела со мной поговорить?

– Не совсем. – Селия покрутила двумя пальцами локон и задумчиво посмотрела на сестру. – Мне нужно кое-что тебе сказать. О папе.

Роза ощутила укол тревоги. Она выпрямилась в кресле и поставила стакан на столик.

– Папа? С ним все в порядке?

– Да, конечно. Точнее, не совсем. – Селия обнаружила на юбке маленький катышек и пыталась его снять. – Джеффри, то есть мы оба, считаем, что ему будет гораздо лучше в учреждении.

– Учреждении? Что за учреждение?

– Дом престарелых. Вроде больницы. Там за ним будет постоянный уход. Мама уже не выдерживает его вечных припадков. У нее совершенно издерганы нервы. Она измучилась.

– Неужели ты хочешь упечь отца в богадельню?! С ним все в порядке. Он абсолютно в здравом уме. Учитывая, что ему пришлось пережить в траншеях в восемнадцатом году, неудивительно, что время от времени он раздражается. Это нервный стресс, нам же врач объяснял. Даже название для этого есть: посттравматический синдром.

Селия надула губы.

– У врачей для всего найдется красивое название. Но названия ничего не меняют. Его припадки – это безумие. И он становится все хуже и хуже.

– И что ты хочешь сказать?

Селия избегала ее взгляда и продолжала бороться с катышком на юбке, теребя его пальцами.

– Неужели вы уже это сделали?

Селия подняла на нее голубые глаза, и в их спокойном взгляде не было ни тени извинения.

– Боюсь, что так, дорогая. Появилось место, и вчера мы его туда отвезли. Мы ездили вдвоем с Джеффри.

– Почему же вы мне ничего не сказали?

– Не хотели тебя беспокоить, отрывать от важной работы. Мы можем съездить навестить его на следующей неделе. Когда он там освоится.

Роза почувствовала, как к лицу приливает кровь и бешено бьется сердце. Она встала.

– Как ты могла поступить так эгоистично?!

– Было бы эгоистично поступить иначе. Подумай сама, что это значит для семьи. Психические болезни наследственные, ты же знаешь.

– Папа не сумасшедший. Он, пожалуй, более здравомыслящий, чем все остальные. Он ранен на войне…

– О таких вещах ползут слухи. А мне нужно думать о Ханне. Что будет, если во время ее классификации выйдет наружу, что у нее дед с неустойчивой психикой? Как она может стать гетш, если в семье есть сумасшедшие? Все ее будущее под угрозой.

– И ты решила пожертвовать папой.

Селия пожала плечами.

– Материнство – это сплошные жертвы. Сама поймешь, если когда-нибудь станешь матерью.

Роза больше не могла это слушать. В смятенных чувствах она подхватила сумочку и пошла к двери. Бесстрашного доброго папу заперли в дом престарелых, лишив его любимой собаки, сада, всего, что ему было дорого! У нее выступили на глазах слезы, но она не хотела показывать их Селии.

– Сама подумай! – крикнула Селия вслед сестре, пока та с пылающими щеками шагала прочь. – Маме так. гораздо лучше. Теперь она сможет через две недели вместе с нами посмотреть на торжества. Разве можно ее упрекать, а? Всем хочется посмотреть на коронацию.