Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава десятая

Администратор гостиницы «Красный лев», усталая и неухоженная магда, вполне соответствовала духу заведения. С яркими пятнами румян на щеках и кудряшками, обрамляющими лицо, она напоминала фарфорового стаффордширского терьера из дешевой мелочной лавки. Форменное платье с пятнами пота состязалось в затасканности с обивкой мебели, а запах духов безуспешно пытался перебить стойкий дух нафталина, смешивающийся с запахом готовящегося ужина, который шел из кухни.

Гостиница «Красный лев» явно знавала лучшие времена. Но теперь это относилось и ко всей остальной Англии.

– Завтрак на одного или на двоих? – не скрывая любопытства, поинтересовалась администратор. Ей не полагалось задавать прямые вопросы, однако, поскольку формально речь шла об обслуживании, это было на грани допустимого. Она опустила взгляд на левую руку Розы, когда та записывалась в книгу регистрации, подняла глаза, и ее губы сложились в улыбку. Розе захотелось сделать ей выговор за нетактичность, но здравый смысл восторжествовал.

– Я одна. – И она с улыбкой взяла ключ.

В номере тридцать семь прямо напротив кровати на стене висел портрет королевы. Несмотря на мягкий фокус и облако белого тюля, окутывающего фигуру, ее величество выглядела нездоровой. Даже смотреть на нее было тяжело. Бескровное лицо, тяжелая челюсть, плотно сжатый, как капкан, рот и затейливая, изукрашенная драгоценностями тиара на крашеных волосах, охватывающая голову как когтистая лапа огромной птицы. В свои пятьдесят семь Уоллис Виндзор отлично подошла бы для рекламного плаката первитина, стимулятора, столь популярного среди низших классов.

«Первитин – волненья прочь!»

Но Уоллис и Эдуарду и первитин не поможет. Особенно теперь, когда к ним едет Вождь.

Роза прилегла на кровать, но тут же об этом пожалела. Узкий матрас, будто набитый теннисными мячами и с гостеприимной ямой посередине, жалобно скрипел ржавыми пружинами при каждом движении.

Она вспомнила удивление магды по поводу того, что постоялица-гели приехала одна. Селия права. В двадцать девять лет пора задуматься о том, что произойдет, если не удастся найти мужа. В этом возрасте полагается остепениться и не работать, а воспитывать троих или четверых детей в миленьком домике в пригороде. Развлекать друзей мужа, обсуждать с гретой меню, ходить по магазинам, копаться в саду и играть в бридж. Чем дольше она остается незамужней, тем выше риск переклассификации. От гели как от наиболее качественных представительниц женского пола ожидалось особенно серьезное отношение к обязанности продолжения рода.

Не то чтобы Роза не пыталась. Вокруг то и дело появлялись мужчины, но ни к одному из них она не испытывала особой привязанности. Такой, как у Джейн Эйр к мистеру Рочестеру. Или у Кэтрин к Хитклиффу. Даже той, что королева Уоллис, наверное, испытывала когда-то к королю. Роза никогда не переживала, что называется, любви с первого взгляда, подобной удару молнии. Поначалу Мартин увлек ее своей страстью, но теперь осталась лишь смесь любопытства и ощущения вины. Ее чувства отравляли сомнения. Правда ли, что отношения Мартина с Хельгой больше похожи на отношения брата и сестры, как он сам говорит, чем мужа и жены? Знает ли Хельга о существовании Розы и ненавидит ли ее или же пребывает в блаженном неведении, наслаждаясь жизнью домохозяйки в берлинском пригороде, безмятежно сплетничая с подружками за кофе и напоминая детям об уроках музыки?

Мартин выпросил у Розы фотографию, чтобы поставить у кровати, и клялся ей в любви. Однако, когда он спрашивал о ее чувствах, она всегда уходила от ответа.

Возможно, ему на самом деле все равно. Гели не может отклонить ухаживания высокопоставленного мужчины. Его объятия – не столько утешение, сколько клетка.

Дождь хлестал по окнам и барабанил по крыше, и Роза, глядя в потолок, вспоминала о другой кровати, в другой стране.

Наверное – нет, совершенно точно, – это было самое интересное событие за всю ее жизнь. Заграничные поездки полностью запрещались всем женщинам классом ниже гели, но даже им разрешались лишь в исключительных случаях. Роза и не мечтала, что когда-нибудь ей повезет. Она не знала ни одной своей ровесницы, которой доводилось бы выезжать за границу во времена Союза, и все, что она слышала о Германии из первых уст, сводилось к не слишком радостным воспоминаниям отца о лагере военнопленных в Карлсруэ.

Однажды сентябрьским утром, в четверг, через шесть месяцев после начала их с Мартином романа, она занималась нудной рутинной правкой – задача состояла в том, чтобы Маргарет Хейл из «Север и юг» не казалась слишком умной, – и внезапно над ней нависло луноподобное лицо Отто Коля, мартеновского секретаря, с полными, на удивление женственными губами.

– В кабинет Кройца. – От него пахло луком, а из-за гнусавого саксонского выговора любые слова звучали презрительно. – Немедленно.

Вслед за Колем, упираясь взглядом в его вытертые на заднице галифе, она поднялась на второй этаж, где ждал Мартин, в пенсне и с крайне озабоченным выражением лица. Когда она закрыла за собой дверь, он откинулся в кресле.

– Мне нужно сообщить тебе нечто очень важное. – Он снял пенсне и нахмурился. – Речь идет о твоей работе.

– О редактуре?

– Боюсь, придется тебя на некоторое время от нее отстранить.

Ее сердце пропустило удар. Засыпалась. Действительно, последняя ее правка, «Маленькие женщины», была слишком мягкой. Ей так нравился персонаж Джо Марч, амбициозной, опередившей свое время бунтарки, что она не стала вымарывать некоторые попытки Джо выйти за рамки, предписанные ее полу и классу, не говоря уже о ее эмоциональной поддержке права женщин на голосование, запрещенного законами Союза.

«Женщины должны голосовать не потому, что мы ангелы, а мужчины животные, а потому, что мы люди и граждане нашей страны».

Роза не вычеркнула это предложение.

Отчасти из-за того, что в конце романа Джо Марч оставила мечты стать писательницей, сожгла свои рассказы и вышла замуж за немца. А потом открыла школу для мальчиков. Благодаря всему этому книжка прекрасно соответствовала программе средней школы Союза.

И все же от нее могли потребовать объяснений. Глядя на Мартина, Роза готовила оправдания.

– Если ты имеешь в виду «Маленьких женщин», то я бы сказала, что концовка в точности соответствует идеалам Розенберга, и…

– Женщины тут совершенно ни при чем. Ни маленькие, ни какие-то другие.

– Тогда, может быть, миссис Гаскелл?

Мартин только отмахнулся.

– Не знаю, кто такая фрау Гаскелл, и знать не хочу. Твоя работа всех полностью устраивает.

Она нахмурила брови.

– Тогда?..

– Дело в том, что вскоре предстоит небольшой проект, и мне потребуется помощница, обладающая соответствующей квалификацией.

– Понимаю. И в чем же состоит эта квалификация, позвольте спросить?

– Женщина должна быть очень красивая и влюблена в меня. – Мартин широко улыбнулся. – Да не волнуйся ты так! Мы с тобой летим в Берлин! – Он встал, обнял ее и показал конверт с официальными пропусками. – Скучнейшая бюрократическая обязанность. Я еду в Управление по контролю за литературой, чтобы подготовить тезисы для речи протектора на встрече руководителей культуры в Германии. Мне потребуется секретарша, я дал заявку на твое имя, и тебе выдали пропуск. Собирай вещи. Вылетаем из Кройдона завтра.

Как только их «дакота» приземлилась в Темпельхофе, Роза поняла, что Германиум, как недавно стала называться столица, намного превзойдет самые смелые ее ожидания. Потрясал уже сам аэропорт: гигантский, заполненный невероятно прилично одетыми пассажирами, катившими чемоданы и портфели из телячьей кожи на маленьких колесиках по полу из кроваво-красного с белыми прожилками заальбургского мрамора, напоминающего огромные куски говядины. Широкие окна с витражами, изображающими виды Рима, Праги, Вены и Будапешта, а на площади перед зданием, где их ждала служебная машина с водителем из СС, возвышался гигантский орел с расправленными крыльями и хищным клювом.

Лимузин катил по центру Берлина, и Роза поражалась чистоте и богатству вокруг. В голове мелькнула библейская фраза: «Земля, текущая молоком и медом». Город сиял светлыми чистыми фасадами, вдоль бульваров высились белые колонны с блестящими золотыми орлами. Городские парки и клумбы пестрели цветущими геранями и бегониями, даже лепестки которых смотрелись ярче и пышнее, чем дома, и к каждому карнизу был прикреплен ящик с вьющимися цветами.

По улицам сновали блестящие «фольксвагены» и БМВ, объезжая регулировщиков в белых перчатках; по залитым солнцем тротуарам в сопровождении стаек детей чинно шествовали пары: женщины в меховых накидках и элегантных шелковых и твидовых костюмах и мужчины в дорогих пальто из верблюжьей шерсти и фетровых или зелен ых тирол ьских шляпах. Люди здесь выглядели совсем иначе, словно принадлежали к другому биологическому виду.

Роза пыталась понять, в чем причина. Дело было не только в загаре – казалось, все регулярно ходят в походы или катаются на лыжах – и не в том, что под одеждой угадывались здоровые, упитанные тела. И даже не в уверенной походке. Дело было в похожести. В отличие от Британии, с женщинами разных каст, людьми разных рас и мужчинами из разных стран, здесь все лица и фигуры походили друг на друга.

За мостом через канал Шпрее, по которому неспешно тянулись набитые туристами экскурсионные пароходики, Роза ахнула:

– Это же замок!

Она видела его фотографии на стенах министерства, как и фотографии Унтер-ден-Линден, нарядного бульвара, под липами которого они сейчас ехали. Мартин снисходительно улыбнулся ей, как восторженному ребенку:

– И это еще не все.

Когда машина проехала под Бранденбургскими воротами и выехала на центральный проспект, Роза опять испытала дежавю, но уже другого рода. Над ними возвышалась коринфская колонна с четырьмя львами у подножия, увенчанная однорукой фигурой в треуголке и морском мундире.

– Это же… Мне кажется, я уже видела эту колонну. Разве это?..

– Колонна Нельсона? Все правильно. Вождю она очень нравится, и он распорядился перевезти ее в величайший город мира. Подожди, ты еще много чего увидишь на оси Север – Юг.

Лимузин повернул налево на бульвар, вдоль которого тянулись самые разные здания разнообразных стилей, выглядевшие чуждыми здесь, но в то же время знакомыми.

– Это здание муниципалитета стояло в Рочдейле. Оно понравилось Вождю, и его разобрали по кирпичику и перевезли сюда. А вот Парижская опера.

– Это же просто…

– Восхитительно. Знаю. Здесь собраны шедевры архитектуры со всей Европы. Берлин – столица мира, как может быть иначе, тем более что архитектура – главная страсть Вождя, после библиотек, конечно. Он любит говорить, что стал бы архитектором, если бы не бремя власти. – Мартин сжал ее руку. – У нас еще будет время осмотреть город завтра утром. А пока нам нужно поработать.

Амт Шрифттумспфлеге, Управление протектора по контролю за литературой, находилось на Марга-ретхенштрассе, к западу от Потсдамской площади. Готовясь к поездке, Роза почитала официальные документы, где говорилось, что задача управления состоит в «контроле за изображением партии в литературе, с точки зрения идеологии, художественной ценности и народного образования, а также в поддержке создания достойных произведений».

Вечное многословие. Режим никогда не ограничивался одним словом там, где можно написать страницу, но Роза уже поднаторела в переводе с партийного жаргона на человеческий язык, и определение не казалось ей странным. Для всего созданы ведомства и управления, так почему бы не создать бюрократический орган для контроля за литературой, чем она хуже сталелитейной или бумажной промышленности?

– Отсюда все и началось.

Мартин провел ее в зал с высоким потолком, устланный толстыми коврами и освещенный элегантными бронзовыми лампами, под которыми стояли массивные деревянные столы. Здесь пахло кожей и пчелиным воском, гудели приглушенные голоса. Толстая женщина в белых матерчатых перчатках стирала пыль с первого печатного экземпляра автобиографии Вождя с его автографом, напоминающим сердечный приступ на кардиограмме.

«Народу Германии».

– Здесь просто невероятное место! Чтобы собрать эти книги, конфискационная команда Розенберга прочесала все европейские библиотеки. По всем оккупированным странам: частные собрания, домашние собрания, книжные магазины… С сорокового года они вывезли три миллиона книг, написанных католиками, поляками, гомосексуалистами, цыганами, свидетелями Иеговы. Тут есть всё.

Но зачем? Зачем хранить столько вырожденческой литературы?! Разве возможно ее доработать?

Мартин сделал паузу, давая понять, что она, как способная ученица, задала хороший вопрос.

– Затем, что он гений. Как изучить психологию врага? Его тайные помыслы, его мотивацию? Надо изучать вражескую литературу. Пусть эти книги опасны, но они помогают службе безопасности понять врагов народа. Ведь я уже говорил: книги – это интеллектуальное оружие. – Он широко улыбнулся ей и расправил плечи. – Мне нужно переговорить с управляющим, герром Хагемайером. Почему бы тебе пока не посмотреть библиотеку?

Роза бродила между книжными полками. Обычно она любила аромат библиотек: сложная смесь запахов бумаги, мастики, древних кожаных фолиантов с латунными застежками, шелковыми листами под обложкой и золотыми обрезами. Но здесь все выглядело гораздо стерильнее. За полками с подписями «Франкмасонство» и «Славянская раса» она наткнулась на стеклянные шкафы с экспозицией, посвященной жизни Альфреда Розенберга, и с любопытством приникла к ним.

Протектор родился в январе 1893 года в семье балтийских немцев. Он изучал архитектуру и инженерное дело в Риге, а потом переехал в Мюнхен, где ему посчастливилось познакомиться с Вождем и стать одним из его ближайших соратников. Это событие иллюстрировало знакомое фото: Вождь, еще молодой и полный сил, и протектор с бледным нервным лицом, стоящий за правым плечом шефа.

В 1933 году Розенберг приехал в Лондон на переговоры, посвященные будущему союзу двух великих народов. Это мероприятие сопровождала фотография протектора, возлагающего венок со свастикой к памятнику неизвестному солдату.

Продвигаясь с одного высокого поста на другой, протектор наконец взял на себя главнейшую культурную задачу: конфискацию вырожденческих книг из библиотек и домов по всей Европе. А вот и соответствующий снимок: солдаты выносят ящики с книгами из библиотеки в Праге.

«На оккупированных территориях конфискационная команда тесно сотрудничает с вермахтом и тайной полицией. Сотрудникам даны полномочия изымать всю литературу, написанную подрывными элементами и посвященную им. Изъятые материалы сохраняются, поскольку имеют ценность для пропагандистских и исследовательских целей».

Последняя фотография запечатлела протектора в Лондоне у Даунинг-стрит, 10, традиционной резиденции британских премьер-министров, где он жил теперь. Рядом, приосанившись, стоял Освальд Мосли в черной форме с высоким воротником, перетянутой ремнем с латунной пряжкой. Роза впервые заметила на жестком лице Мосли тень сомнения, возможно, даже опаски.

Она бродила между шкафами, пока не добралась до сектора «Еврейские материалы». Взяв с полки книгу Генри Форда «Международное еврейство: главная мировая проблема», подержала ее в руках и снова поставила на место. Рядом с ней лежала изрядно потрепанная тетрадь в кожаной, вишневого цвета обложке, с рассыпающимися страницами, похожая на чей-то дневник.

Роза перевернула обложку и прочла:

«Агата Кеттлер, пятнадцать лет, 1941 год».

Страницы были полностью исписаны ровным аккуратным почерком школьницы. Роза перелистала дневник, и в глаза ей бросилась фраза:

«Отец постоянно говорит о том, какой мир мечтает построить, но мама отвечает, что ему пора понять, что другие люди тоже мечтают, и их мечты уже сбылись».

Она с любопытством продолжила читать дальше, перелистывая перепачканные страницы.

«Сегодня утром были арестованы еще тысячи евреев. Яхраню этот дневник в тайнике, надеюсь, он меня переживет».

От этих слов у Розы похолодело внутри. Зачем понадобилось арестовывать евреев?

У нее в памяти всплыло лицо еврейской девочки Софи Фримен, с которой они учились в одной школе. Отец Софи, врач, воевал вместе с отцом Розы, мужчины дружили, и их дочери тоже тянулись друг к другу. В четырнадцать лет Роза и Софи провели все лето вместе: они гуляли по округе, устраивали походы в близлежащие леса, вместе читали, обменивались сплетнями и веселились. Совсем недавно, когда папа сказал, что видел доктора Фримена, Роза ощутила укол сожаления о том, что они с Софи потеряли друг друга из виду.

Сзади послышались шаги, и она с виноватым видом захлопнула тетрадь, словно зашла на запрещенную территорию. Мартин шел к ней, небрежно помахивая портфелем, точно ребенок ведерком с песком. Он и раньше часто касался ее, но сейчас сплел свои пальцы с ее, как пылкий юноша после долгой разлуки с любимой. Неизменные серьезность и мрачность, присущие Мартину в Англии, куда-то исчезли, казалось, он сбросил с плеч тяжелую ношу. Когда они сели в машину, он обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

– Задание выполнено. А теперь, моя милая, приступим к развлечениям.

– Чем же именно ты здесь занимаешься?

Два часа спустя они лежали в огромной белоснежной постели в отеле «Эксельсиор». На дверях висели два свежих отутюженных халата, а на столике у кровати стояли ваза с фруктами, блестящими темными вишнями и виноградом, и тарелка с вкуснейшими пряниками. Роза едва удерживалась, чтобы не съесть все это сразу. К ее удивлению, поднос с угощением принесла англичанка – худосочная грета с северным акцентом, видимо, одна из тех, чье прошение о переводе на континент было удовлетворено.

– Тебе здесь нравится? – спросила ее Роза, пока девушка разгружала поднос, стараясь не поднимать глаз. Но Мартин махнул рукой, и грета, не успев ничего ответить, поспешно удалилась с испуганным видом.

В ванной вместо привычного обмылка хозяйственного мыла лежал большой кусок белого туалетного, а рядом с мыльницей стоял флакон с солями для ванны, источающий божественный аромат. На ужин, объявил Мартин, будет стейк со спаржей и бутылка «Шатонёф-дю-Пап». Потом они пойдут в ночной клуб, куда ходят партийные бонзы. В этих местах нужно остерегаться – полиция нравов психует, когда офицеры СС появляются с женщинами, с которыми не состоят в браке, но в «Чиро» и «Эльдорадо» безопасно. Там бывает Геббельс, а он не из тех, кто нервничает при виде сотрудников Министерства культуры в обществе красивых девушек. Главная опасность – как бы Роза не понравилась ему самому.

Мартин откинулся на мягкое бархатное изголовье, закурил сигарету и с наслаждением втянул дым ароматного турецкого табака.

– Чем я занимаюсь? Я пишу речь протектору. Поскольку Экберг и двух слов связать не может, обычно этим приходится заниматься мне, но на сей раз я не возражаю. Даже интересно. Тема – стремление к совершенству. Розенберг считает Англию идеальным вариантом для воплощения его идей, касающихся превосходства арийской расы и социальной иерархии.

– Постой… неужели он думает, что в Англии лучше, чем здесь?

Роза вытянулась на чистых хрустящих простынях из натурального хлопка. Она не доставала кончиками ног до конца матраса, и никогда в жизни ей не приходилось лежать в такой мягкой постели. Утопая в пахнущих свежестью подушках, наполненных гусиным пухом и в накрахмаленных наволочках, она чувствовала себя словно в свежем шелковистом коконе, ласкающем кожу. От окружавшего ее со всех сторон комфорта и приятных ощущений она испытывала небывалый душевный подъем.

Нежась в этой чудесной спальне в предвкушении роскошного ужина, Роза, чувствуя себя свободнее, заговорила более откровенно, чем осмелилась бы дома.

– Никогда в жизни не видела ничего подобного. Дома, еда, машины, люди… Здесь даже цветы красивее. Эти розы… – Она глянула на пышные бутоны с еще не просохшими каплями росы, которые материализовались у кровати. – И кофе. Настоящий кофе, а не макфак!

Макфаком назывался кофе-эрзац, и переводилось это как «бурая земля». На вид он напоминал комбикорм и имел соответствующий вкус. В Англии никто уже и не помнил ничего другого.

– Это же рай, – промурлыкала она. – Я, конечно, люблю Англию, но…

Мартин терпеливо хмыкнул. Он обожал все объяснять.

– Ты не понимаешь. Когда протектор говорит о совершенстве, речь идет не о еде, кофе или машинах. Он имеет в виду идеи. Альфред Розенберг, видишь ли, это идеологическое сердце партии. Он ее гений и направляющий дух. Он много лет обдумывал и планировал, как построить новое общество, а когда Британия оказалась в Союзе, он начал с чистого листа, на котором можно рисовать что угодно. Поэтому первым делом он установил кастовую систему.

– Но почему это так важно?

– Иерархия общества – это основа основ. Иерархия существует везде. Все человеческие общества организуются в касты. Чем лучше организация, тем эффективнее функционирует общество.

– Ты имеешь в виду касты для женщин.

– В этом случае да. Женские касты первыми придумали индийские брамины, которых протектор Розенберг очень почитает. Он даже считает браминов арийцами, такими же, как мы. И в Индии кастовая система прекрасно работает. Сам Ганди назвал касты «духом общества».

– Всегда хотела спросить. Почему касты относятся только к женщинам? А мужчины?

– Потому что у женщин особая роль! Они могут то, чего не могут мужчины, они рожают детей! Сколько раз Вождь говорил о том, что самым важным гражданином в нашем обществе является мать! Если мы хотим добиться чистоты крови, с этого и нужно начинать. Необходимо контролировать деторождение. Обеспечить полный контроль над национальным племенным фондом. Сила каждого народа в его чистоте. Ведь это очевидно, правда?

– Пожалуй…

– А кроме того, – наклонившись, он сжал рукой ее грудь. – Ты, Роза Рэнсом, принадлежишь к элите. Ты – гели. И я что-то не слышал, чтобы ты на это жаловалась.

– А ты стал бы со мной спать, будь я не гели?

– Милая, если бы ты была не гели, это была бы уже не ты. Но раз уж ты вспомнила, что мы с тобой спим…

Мартин всегда был мягким и нежным в постели. Он приподнимался над ней и аккуратно раскладывал ее руки и ноги, словно дирижировал неслышным оркестром, играющим у него в голове. Он тщательно ласкал ее, педантично покрывая поцелуями ее груди и все тело, не желая пропустить ни сантиметра. Такие сексуальные приемы заставляли вспомнить его рассказы о занятиях столярным делом в детстве: все делалось тщательно, аккуратно, с почти анатомической точностью. Он очень заботился о том, чтобы она получала удовольствие, ему всегда хотелось добиться превосходного результата, и он то и дело спрашивал: «Тебе так нравится? А так?»

И все же ей никогда не удавалось полностью отдаться страсти. Она ни на секунду не могла забыть о его власти над ней.

Каждый атом ее тела содрогался от его прикосновений.