Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Роза не огорчалась. Собственная отдельная комната – уже роскошь.

Бросив в чашку пакетик с чаем, оставленный утром сушиться, она поставила на плитку чайник. Затем, приготовив себе чай, сунула в газовый счетчик союзную марку, скинула туфли и уселась в кресло, поджав под себя ноги. И только теперь, глядя на дрожащие фиолетовые огоньки медленно разгорающегося камина, позволила себе задуматься о том, что, словно навязчивая тень, преследовало ее весь день.

Зачем ее вызывает комиссар по культуре?

Тучный, краснолицый, подверженный внезапным припадкам ярости комиссар Герман Экберг своим скверным характером был обязан отчасти наследственности, а отчасти – несчастному случаю на конной прогулке в Гайд-парке: тогда он повредил позвоночник, в чем винил всю Англию.

Комиссар по культуре протектората Экберг подчинялся непосредственно Йозефу Геббельсу, президенту Имперской палаты культуры в Берлине. Когда рейхсфюрера СС Гиммлера сделали преемником Вождя, после предательского бегства Геринга в Россию в 1945 году, в Министерство культуры внедрили сотрудников СС, которым совершенно не подходила такая работа.

Экберг яро ненавидел свою должность. Не скрывая обывательских взглядов, он презирал искусство, музыку, не говоря уже о литературе и театре, и, как некогда римляне, считал Англию захолустными задворками Империи. Омерзительная еда, еще более омерзительная погода – однако политическая ситуация, сложившаяся с созданием Союза, требовала проявлять к работникам хотя бы видимость уважения, не полагавшегося представителям других покоренных народов.

По всем этим причинам Экберг постоянно пребывал в дурном расположении духа.

У Розы возникло отчаянное желание немедленно позвонить Мартину. Она вызвала в памяти его мужественное лицо, представила, как он будет успокаивать ее, словно семейный врач – спокойный хрипловатый голос с легким немецким акцентом: «Вызвали на прием? И чего волноваться? Боже мой, можно подумать, что ты таскаешь из конторы канцелярские скрепки! С какой стати волноваться человеку, который ни в чем не виноват?»

Она подняла было руку к трубке, но тут же опустила ее. Помимо того что Мартин строго запретил звонить ему по телефону, сейчас он в заграничной командировке и вернется только через два дня.

К тому же что-то подсказывало ей, что вызов как-то связан с самим Мартином.

Глава третья

Прелюбодеяние.

Из всех двойных стандартов, столь рьяно практиковавшихся в верхних эшелонах рейха, отношение к сексу стояло на особом месте.

Неофициальные внебрачные связи процветали. У большинства высокопоставленных чиновников – и женатых, и холостых – были любовницы, благо эти мужчины могли выбрать себе любую гели. В то же время официально это строго запрещалось, а в последнее время неодобрительное отношение к связям на стороне дошло до высочайшего уровня.

С годами и без того монашеские наклонности протектора еще более ужесточились, и он публично заявил, что ему неловко ужинать за одним столом с любой женщиной, кроме своей жены. Несмотря на фамилию, Розенберг не был евреем, однако подозрения в еврейском происхождении, преследовавшие его всю жизнь, лишь усиливали его одержимость чистотой крови и убеждение, что супружеская измена заслуживает смертной казни. Да, режим всеми силами борется за повышение рождаемости, но святость брака важнее.

Роза тоже не одобряла супружеские измены, но год назад, в тот день, когда на нее обратил внимание помощник комиссара по культуре Мартин Кройц, ей это не помогло.

Подсознательно она ощутила смутный интерес еще до того, как увидела его. Едва уловимая волна повернутых голов и перешептываний следовала за ним, пока он шел к ее столу между рядами машинисток под стрекот пишущих машинок и звон телефонов. Щегольская форма с орлом над нагрудным карманом и повязкой с черной буквой «А» на красном фоне на рукаве притягивала взгляды. Со всех сторон слышались шепотки и смешки. Что такая важная персона забыла у стола скромной молодой сотрудницы министерства? А уж тем более сам красавчик Мартин Кройц, резко выделявшийся своим загорелым улыбчивым лицом на фоне бесформенных баварцев и угрюмых тонкогубых пруссаков в очках с тонкими оправами, населявших верхние этажи всех министерств правительства и не интересовавшихся ничем, кроме показателей и отчетности. Кройц излучал грубоватую мужественность, в нем было что-то итальянское. Если бы ему нравилась опера, то уж точно Верди, никак не Вагнер.

В отличие от других чиновников министерства, демонстративно разговаривающих исключительно на своем родном языке, Кройц обратился к Розе по-английски, что еще добавило таинственности. В принципе родной язык не запрещался, но и в школах, и в конторах говорили на официальном языке, и большинство чиновников разговаривало только по-немецки.

– Нельзя ли с вами побеседовать, мисс Рэнсом? С глазу на глаз, если можно.

– Мне взять?.. – она кивнула на папку для стенографии.

– Что? Нет-нет. Это не понадобится.

Он провел ее сначала по мрачному коридору, а потом мимо сидевшего перед его кабинетом одетого в форму секретаря Отто Коля – свиноподобного саксонца с короткой щетиной волос на голове, с плохо скрываемым любопытством проводившего их взглядом.

Мартин занимал один из самых роскошных кабинетов в здании: толстый ковер, сервировочный столик с напитками, монументальный письменный стол из красного дерева и потрясающий вид на Темзу. На боковом столике стоял бюст Ренуара, стены украшали картины старых мастеров – Констебла, Вермеера, Тициана и Рембрандта, отобранные в Национальной галерее. Данная привилегия распространялась на всех чиновников высшего эшелона, однако это имело и свои недостатки. Шедевры искусства западной цивилизации, конечно, вдохновляли сами по себе, но правилами министерства предписывалось, чтобы в каждом кабинете висел официальный портрет Вождя, и последняя его версия, где он выглядел одряхлевшим коротышкой с землистого цвета лицом, смотрелась особенно нелепо рядом с портретом молодого человека (работы Бронзино), чьи тонкие черты и взгляд, присущий человеку эпохи Возрождения, за последние четыреста лет ничуть не утратили своего очарования.

Сложив ладони под подбородком и скрестив затянутые в сапоги ноги, Кройц изучающе смотрел на Розу.

– Присаживайтесь, пожалуйста, мисс Рэнсом. Сигарету?

– Нет, спасибо.

– Не возражаете, если я закурю?

Она покачала головой, все еще в недоумении, и натянула твидовую юбку пониже на колени. Взяв со стола массивную серебряную зажигалку с золотым гербом Союза, Кройц прикурил и аккуратно положил зажигалку на место.

– Я пригласил вас сюда потому, что у меня есть работа, связанная с книгами. Скажите, вы любите книги?

Любит ли она книги? Конечно, когда-то любила…

Она выросла в южном Лондоне в не слишком благополучной семье: отец после контузии на фронте страдал внезапными приступами ярости, а задача матери состояла в том, чтобы его успокаивать. Когда начиналась очередная перепалка, Роза и ее старшая сестра сбегали, чтобы переждать бурю: Селия – в свою комнату играть с куклами, а Роза – в сад, где забиралась на ветку старой груши с книжкой. Она до сих пор помнила тихое воркование лесных голубей, шуршавших в листве; сонное гудение пчел; мягкий стук падающих в траву груш. В том возрасте она читала книги о приключениях, зверях и храбрых девочках из школ-интернатов, которые становились сыщицами и ловили преступников. Книги служили прибежищем в ее уединении.

– Я любила книги, – созналась она. – В детстве.

– Я так и думал.

Роза покраснела от одной мысли о том, что он о ней думал. Она совершенно точно никогда не думала о нем. За исключением его имени и того факта, что он заместитель комиссара, Роза абсолютно ничего не знала о Мартине Кройце. Она видела лишь его форму, совершенно не замечая за ней человека.

Теперь, разглядев его повнимательнее, она увидела мужчину немного за пятьдесят, мускулистого, подтянутого, со слегка насмешливым выражением лица. Однако за улыбкой сквозили озабоченность и грусть. Лицо бороздили глубокие морщины, а те, что залегли между бровей, свидетельствовали о постоянном напряжении. У нее мелькнула мысль, что горбинку на носу он получил в драке. Щеку по диагонали пересекал неровный шрам. Тем не менее, если его и терзали внутренние бури, это не мешало ему тщательно следить за своей внешностью. Смазанные бриолином волосы, гладко зачесанные назад, полированные ногти и приятный запах мужского одеколона… На столе она заметила фото женщины с четырьмя детьми: статная дама с квадратным подбородком (видимо, фрау Кройц), маленькие девочки с льняными косичками и мальчики в коротких кожаных штанишках.

– А сейчас вы читаете?

– У меня нет для этого времени, – сухо ответила она.

Все граждане знали, что лучше не распространяться о своих предпочтениях. Чтение как таковое не запрещалось. Министерство даже ежегодно публиковало список «полезной просветительской литературы», однако увлечение книгами в свободное время, помимо школы или служебных обязанностей, считалось не подобающим женщине. Такого рода занятия привлекали внимание и порождали сплетни.

– А если свободное время появляется, я трачу его на шитье одежды.

– Разумеется. – Он пожал плечами. – Мы все загружены работой. Из Берлина только что пришел целый ворох новых распоряжений, которые нужно выполнять, и я не представляю, как мне успеть все это сделать. Они хотят перенести половину архива Министерства иностранных дел в Лондон, но не выделяют дополнительных площадей. Мне придется найти место для сотен коробок с документами, словно у меня есть волшебная палочка и я могу создать персонал и помещения из ничего. – Он коротко рассмеялся. – Однако о моих проблемах вам знать ни к чему…

Роза сидела неподвижно, внимательно слушая, но не вступая в разговор.

– Вся эта бюрократия… А что нам, несчастным канцелярским крысам, еще остается? Он усмехнулся. – Выполняй указания и не задавай вопросов. У английского поэта Теннисона есть строка о проигранном англичанами сражении, где солдаты говорят: нам приказ не обсуждать…

– Выполнять и умирать, – невольно продолжила Роза.

– Именно! – В его глазах блеснуло торжество. – Вы сказали, что не читаете, но похоже, это не так!

Роза мысленно выругала себя. Кройц ее подловил: расставил ловушку своими жалобами на бюрократию, и она тут же в нее угодила.

– Вовсе нет. Это у меня от отца. Он любил поэзию, часто декламировал стихи. Я не понимала и половины, но засело в памяти.

– И тем не менее… – Кройц откинулся на спинку кресла и провел ладонью по волосам. – Уверен, вы в курсе, что протектор очень интересуется литературой.

– Я мало что о нем знаю, – ответила она, решив, что такая формулировка безопаснее.

Вполне правдоподобный ответ. Протектора мало кто видел. Тем же, кому случалось увидеть его в коричневой широкополой шляпе и длинном плаще, когда он садился в «мерседес» на Даунинг-стрит, не верилось, что это самый могущественный человек в стране.

Ученый, архитектор и рьяный сторонник гомеопатии, Альфред Розенберг в свои шестьдесят выглядел на все семьдесят. С нездоровым цветом лица, постоянно нахмуренными бровями и глубоко посаженными темными глазами, протектор больше походил на похоронных дел мастера, чем на политика. С трудом верилось, что человек со столь ледяным характером может питать к чему-либо теплые чувства, и уж тем более к этой стране, однако страстный роман Розенберга с Англией начался еще в 1933 году, когда он впервые ступил на британскую землю.

Розенберг сразу решил, что англичане, с их многовековым обожанием короля Артура и рыцарей Круглого стола, сродни германцам. Два англосаксонских народа, одна плоть и кровь, с общей родословной, теряющейся в сумерках Средневековья. Их разделила случайная ошибка истории, и еще в 1930-е годы Розенберг увидел шанс исправить эту ошибку. Когда появилась возможность, он попросил у Вождя отдать ему протекторат, и Вождь с радостью согласился.

Мартин улыбнулся, видя, как осторожничает Роза. Он все понимал.

– Не волнуйтесь. Уверяю вас, протектор очень начитанный человек. Не говоря уж о том, что он и сам популярнейший автор.

Главный труд Розенберга, «Миф двадцатого столетия», уступал по объемам продаж лишь автобиографии Вождя. Только в Европе разошлось десять миллионов экземпляров. Книга стояла в витринах всех книжных магазинов и лежала, открытая, на пюпитре при входе в Вестминстерское аббатство.

– Так что не буду напоминать вам предписания Розенберга относительно книг.

Помимо всеобъемлющих перемен во всех областях жизни британцев, за созданием протектората последовала лавина предписаний. На обывателя обрушился шквал правил и запретов, относящихся ко всем мыслимым аспектам повседневной жизни. В том числе и к книгам.

На континенте еще в 1933 году, когда Вождь пришел к власти, вырожденческие книги сжигали. Ликующие толпы танцевали у костров, озарявших ночь искрами, пока писания евреев, славян, коммунистов, либералов, гомосексуалистов, франкмасонов, католиков и прочих отщепенцев превращались в пепел.

Англичане, однако, всегда гордились тем, что делают все по-своему. Ученые и библиотекари морщились, слыша известия, приходившие от союзников с континента. Несмотря на то что предписывался полный запрет тех же самых категорий книг, их никто не сжигал публично на кострах – вместо этого вырожденческую литературу отправили в промышленные печи для сжигания мусора. Команды государственных служащих перебрали библиотеки и архивы, профессионально очистили их от сомнительных текстов и утилизировали их по всем правилам санитарии.

Это же не Средневековье. И. в конце концов, это же Англия.

– Вот, думаю, вам будет интересно ознакомиться. – Кройц выдвинул ящик стола, вытащил оттуда небольшой томик и показал Розе. На обложке значилось: «Информационный бюллетень по Великобритании. Справочник гестапо по вторжению в Британию». – Слыхали когда-нибудь?

Роза отрицательно покачала головой.

– Теперь это почти музейный экспонат, – улыбнулся он. – Составлена в тысяча девятьсот тридцать девятом году шефом контрразведки Вальтером Шелленбергом на случай военного вторжения в Англию. Этого, слава богу, так и не произошло, однако в книжечке детально изложены организационные планы оккупационных властей. Как управлять экономикой, транспортом, обществом и прочее. Кого арестовывать.

Он нахмурился, продолжая листать книжку.

– Вот. Наконец, нашел то самое место – «Особый список по Великобритании». Список особо важных разыскиваемых лиц. Для передачи в департамент Четыре бэ четыре Главного управления имперской безопасности. Арестами должен руководить профессор-полковник доктор Франк Зике. Две тысячи восемьсот двадцать человек.

Очередной список. Союз зиждился на списках. Абсолютно все попадало в списки.

– Ноэль Ковард, Вера Бриттен, Олдос Хаксли, Джон Бойтон Пристли, Сильвия Панкхёрст, Стивен Спендер, Ребекка Уэст, Вирджиния Вулф… Слыхали эти имена?

– Некоторые, – осторожно кивнула Роза.

– Вирджиния Вулф?

– Не думаю.

– И я не слыхал. И, осмелюсь предположить, Шелленберг тоже. Как бы там ни было, зачем же герру Шелленбергу, этому баловню судьбы, женатому на Коко Шанель, с собственным лыжным домиком в Швейцарии, понадобилась Вирджиния Вулф? – Кройц отвлекся от размышлений и встал. – Но дело не в этом. – Он пересек кабинет, остановился у сервировочного столика, щедро плеснул в стакан виски и устремил взгляд вниз, на Темзу. – Позволю себе говорить откровенно: большинство этих негодяев внесено в список Шелленберга по той простой причине, что они писали романы. И их романы опасны.

– Опасны, сэр?

– Конечно. Наш протектор считает, что книги ничуть не менее опасны, чем бомбы. Ведь слово оружие, не так ли? Это канал распространения пропаганды против Союза. Раньше, в самом начале, мы решали эту проблему довольно грубыми методами. Мы их запрещали. – Он так и стоял у окна, ссутулившись, задумчиво глядя вниз. – Лично я никогда не был сторонником того, чтобы стричь всех под одну гребенку, а теперь, как выясняется, протектор тоже. Он предпочитает несколько более тонкий подход. Говорите о нем что угодно – правда, не советую… – Он обернулся и подмигнул. – Но он – гений.

– Правда?

– Вне всякого сомнения. Итак, в последнее время его сотрудники работали над решением женского вопроса.

– Понимаю.

– Женский вопрос в целом весьма широк, однако мне досталось то, что относится к художественной литературе. Вы, конечно, знаете, что романы, где представлены подрывные взгляды на женский вопрос, запрещены законом. Бунтующие героини, женщины, ставящие под сомнение авторитет мужчин, вырожденческие сексуальные наклонности и тому подобное.

– Да.

– Но ведь мы же не можем объявить все книги вне закона, правда?

– Не можем?

Он бросил на нее быстрый взгляд, ища признаки нарушения субординации, но Роза лишь вежливо смотрела на него.

– Нет, не можем. Розенберг признает, что есть книги, которые невозможно запретить. Известные романы. Рассказы, слишком глубоко укоренившиеся в народном сознании. К сожалению, очень большой процент этих романов написан женщинами или о женщинах. Вы должны понимать, о чем я говорю. Приведите мне пример.

У Розы пересохло во рту. Еще одна ловушка? Назвать известную книгу – это все равно что признаться в том, что ее читала или по крайней мере слышала о ней.

– Даже не знаю…

– Ну же, мисс Рэнсом. Я говорю с вами сейчас как с работником Министерства культуры. Это рабочая беседа, а не допрос. Все сказанное здесь останется между нами.

«Гордость и предубеждение»?

– Отличный пример! Джейн Остин. Одна из любимейших в Англии писательниц. Элизабет Беннет и мистер Дарси, если не ошибаюсь?

– Насколько я помню, да.

– Все знают Лиззи Беннет и ее докучливую мать. Я читал этот роман еще подростком на уроках английского языка много лет назад. Тогда он казался домашней историей о восхождении по социальной лестнице, о снобизме и о том, как несколько английских джентльменов слишком долго раздумывают прежде, чем решить свои сердечные дела. Ведь так?

– Кажется, это комедия нравов. Мы в школе проходили.

– Именно так. Однако, пока не повзрослеешь, не поймешь, что именно имеет в виду мисс Остин. Она показывает, что Элизабет Беннет умна, так? Что брак может вести к унижению женщины. Что не следует принимать на веру превосходство мужчин.

– Мне такое и в голову не приходило.

Кройц подошел и сел на край стола, неприлично близко к ней.

– Дело вот в чем, Роза. Если позволите называть вас Розой…

Она чувствовала аромат его одеколона и его собственный запах самца. А вот форма слабо пахла лошадьми – видимо, он приехал в контору прямо с конной прогулки. Роза смотрела в его ореховые с золотыми искорками глаза. Несмотря на все усилия, она почувствовала, что внутри у нее что-то поддалось. Непроизвольная реакция.

– Мы не можем просто взять и уничтожить «Гордость и предубеждение», или «Миддлмарч», или «Джейн Эйр» и прочие подобные романы. Они слишком известны и стали частью культуры. Чтобы вычеркнуть их из массового сознания, нужно поколение. Но мы можем кое-что сделать уже сейчас. – Он говорил тихо, доверительным тоном, словно дело касается только их двоих. Небольшой сговор. – Не могу похвастаться, что сам придумал, это идея Розенберга. Он считает, что вместо того, чтобы уничтожать книги, гораздо лучше их отредактировать.

– Отредактировать? Классическую литературу?!

– Он предпочитает слово «доработать». В этом нет ничего необычного. Ученые дорабатывают свои теории с учетом новых открытий. Когда Галилей открыл, что Земля вращается вокруг Солнца, всем пришлось исправлять учебники, ведь так? Картографы исправляют карты после открытия новых островов. Разве они не правы?

– Да, но…

– А чем литература отличается?

– Просто… Это же огромный труд. Переписать классиков!

– Согласен. Никто этого и не предлагает. Требуется гораздо более тонкая работа. Идеологическая корректировка. В сущности, сокращение. Небольшие, незаметные исправления некоторых персонажей и тематики.

– Что значит – исправления?

– Это значит, что книги, как и люди, должны подчиняться дисциплине. Не только дисциплине грамматики и синтаксиса, но и жесткой дисциплине смысла.

Роза изо всех сил старалась не отводить глаз.

– Я имею в виду изъятия. Перефразирование. Удаление нездоровых, отмерших смыслов, подрывных намеков, вызывающих опасные мысли и заражающих неокрепшие умы. Омертвевших идей, способных отравить всю страну. Нужно обтесать книги, как скульптор обтесывает камень.

В изложении Мартина Кройца это звучало как высокое искусство.

– Как же можно выявить подрывные идеи?

– Ну как же, мисс Рэнсом! – Он улыбнулся с притворной строгостью. – Я бы сказал, что у каждой сознательной гражданки протектората идеология должна идти от сердца. Но не буду вас обижать. Я же вижу, что вы умная девушка.

– Но если… если возникнут конкретные вопросы. Об идеологии?

– В этом случае, думаю, следует задать себе вопрос, который должен задавать себе каждый работник Министерства культуры. – Он, подняв брови, подождал ответа, но, не дождавшись, вопросил: – А как бы поступил на моем месте министр Геббельс? – Кройц встал, засунул руки в карманы и посмотрел на нее сверху вниз. – Мне поручено сформировать отдельную группу корректировки художественной литературы, не говоря уже об особых группах для контроля изображения женщин в рекламе, на радио, в фильмах и тому подобном. Однако для начала мне нужно, чтобы кто-нибудь переработал серию классической литературы, предназначенной для школьной программы. Как вы думаете, справитесь? Задача сложная, но, как вы, надеюсь, понимаете, почетная, и мне кажется, что это вам по силам.

Возможно, из-за наступившей в кабинете тишины или какого-то неясного чутья Роза поняла, что Мартин Кройц не накажет ее за заданные вопросы.

– Но почему именно я? – Она прямо посмотрела в его золотисто-карие глаза. – Я совсем не разбираюсь в литературе. Помимо пресс-релизов и конспектов речей, никогда в жизни ничего не писала.

– Потому что я в вас верю. – Он протянул руку и медленно провел по ее щеке. Однако, почувствовав, как она напряглась, убрал руку. – А еще, в отличие от джентльменов мисс Остин, я никогда не пренебрегал красивыми женщинами.

Роза вздрогнула и очнулась от дремы. От запаха газового камина подступила сонливость, рука, которой она подпирала голову, затекла.

Знал ли Мартин о вызове ее к комиссару? Наверное, если бы знал, не оставил бы теряться в мучительных догадках. Даже Мартину должен быть знаком непрерывный страх, неотступно преследующий каждого гражданина протектората. Постоянное напряжение от мыслей о слежке и информаторах. Страх, действующий как невидимая сила – нечто вроде электрического поля, обволакивающего жертву и заставляющего неусыпно быть настороже.

Обхватив колени руками и сжавшись как младенец, она уверяла себя, что нет оснований страшиться предстоящей встречи с комиссаром по культуре.

С другой стороны, для страха уже давно не требовалось особых причин.