Текст книги "Книга Розы"

Автор книги: Си Кэри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Они подошли по тротуару к стоящему с работающим двигателем «мерседесу». Выскочивший водитель открыл дверь, и Роза неохотно забралась внутрь следом за Экбергом, который все продолжал говорить.

– Итак, вот как мы поступим. Вы отправитесь во вдовий квартал, якобы как исследовательница, собирающая материал для книги протектора. Там вы подберете группу фрид и будете расспрашивать их о жизни: что они пережили, что помнят. Семейные традиции, местный фольклор, предрассудки. Совершенно безобидные вещи. Старые женщины обожают посудачить о прошлом. Что им еще остается!

Он надул щеки и метнул недовольный взгляд на запряженную непочтительной лошадью тележку молочника, из-за которой «мерседесу» пришлось замедлить ход. Сопровождавший автомобиль полицейский на мотоцикле метнулся к молочнику и начал орать на него, но лошадь лишь небрежно отмахивалась хвостом.

Экберг с усилием повернулся к Розе всем корпусом.

– Вождь приедет ровно через две недели, так что я жду от вас результатов у себя на столе. По сути, вы теперь мой агент. И никому об этом не говорите. В том числе и Кройцу. Вы подчиняетесь непосредственно мне. Предлагаю начать с вдовьего квартала в предместьях Оксфорда. Там была пара случаев вандализма, а Бодлианскую библиотеку Вождь планирует посетить первой.

– Но, комиссар…

– Я тебе не комиссар! – Он приблизил свое лицо к ее, так что она почти ощутила вкус его потной кожи и зловонный дух съеденной на завтрак колбасы. – Слушай. Мне совершенно наплевать на ваше с Кройцем непотребство в свободное время. Пусть протектор считает, что за супружескую измену надо рубить головы, но меня это совершенно не интересует, пока ваш разврат не касается лично меня. Однако мне небезразлична моя карьера, как и малейшая угроза моим шансам выбраться из этой богом забытой помойки. Так что, если не хочешь загреметь в лагерь, постарайся, чтобы получилось. Отправляйся во вдовий квартал. Раскопай всё. Принеси мне имена виновных, и я с ними разберусь. Народ хочет смотреть коронацию красавицы королевы и короля. Так пусть все увидят, что бывает со старыми ведьмами, которые пытаются этому помешать.

На его жирном лице мелькнула и мгновенно исчезла тень улыбки.

– У этих парней из Моралите амт[10]10
  Полиции нравов (нем.).


[Закрыть] нравы довольно-таки средневековые. Судя по всему, они запускают новую кампанию борьбы за общественную нравственность и против морального разложения как раз во время коронации. Им очень пригодится показательный процесс. Помощник комиссара и его куртизаночка – разве не отличный пример, чтобы преподать урок всем остальным?

Роза едва дышала. Неужели комиссар действительно может отдать Мартина на съедение?! Возможно, в нем говорит зависть к более молодому и талантливому заместителю?

Он облизал губы своим тонким, как у ящерицы, языком.

– Вопросы?

Сотни. Тысячи…

– Нет, сэр.

– Раз так, выходи.

Машина резко остановилась, и Розу, не церемонясь, высадили на Тоттенхем-Корт-роуд.

Глава девятая

Понедельник, 19 апреля

От вокзала Паддингтон поезд шел на запад сквозь ряды унылых улиц грязных бетонных предместий. Роза смотрела в окно. Вот она, Англия: безликая, убогая, серая… Все главные улицы выглядели одинаково. На каждой – бакалейная лавка с витринами, украшенными муляжами еды: картонные хлеба, молочные бутылки, заполненные солью, пустые упаковки крупы. На каждой – полицейский участок, где граждане должны регистрироваться и регулярно отмечаться. На каждой – паб с засыпанным опилками заплеванным полом и кружками жидкого союзного эля. На каждой – почтовое отделение, где в задней комнате чиновники Союза проверяют и цензурируют почту. И во всех городках – церковь, где, после розенберговской «кампании по искоренению христианского влияния», вместо гимнов звучат голоса дородных прихожанок, собирающих деньги на зимний праздник Союза.

Стояло тусклое зябкое английское утро. Улицы еще только оживали, иногда проходили одинокий автобус или трамвай. Решеток вокруг парков не осталось, как и лестничных прутьев и латунных табличек у кабинетов врачей: весь металл отправлялся на континент. Дворник мел мусор от одного края тротуара к другому. Все выглядело как черно-белая фотография. Даже крылья воробьев казались покрытыми пылью. Единственное, что выделялось на общем фоне, – излохмаченные гирлянды флажков, натянутые поперек викторианских террас в ожидании коронации.

На щите ветер трепал старый плакат с изображением Вождя, разорванный по краям и мокрый от дождя. Это знакомое всем лицо висело в школах и магазинах, ресторанах и театрах, плавательных бассейнах и залах для общих собраний. Роднее семьи, выше Бога, одновременно узнаваемое и в то же время странным образом ускользающее. Если вглядеться, его лицо расплывается, как зловещая Мона Лиза, словно его невозможно запечатлеть. На этом плакате он стоял на фоне гор, углы рта опущены, глаза обращены к идеализированной далекой земле, хоть и неведомой, но вряд ли похожей на английские территории. Сложно догадаться, что должен выражать этот взгляд.

Мимо скользили рекламные щиты: «Фруктовые тянучки “Раунтриз"», «Сигареты “ Честерфилд" – удовольствие для взрослых». Раз между городками Роза успела разглядеть концентрические круги колючей проволоки вокруг высоких стен и сторожевые вышки с электрическими прожекторами. В стране открылись самые разные центры, куда направляли арестованных, – исправительные, переобучения, просвещения, – однако большинство называло их просто лагерями. Роза вздрогнула, угроза комиссара отдавалась в голове почти физической болью.

Если не хочешь загреметь в лагерь…

Что происходит в этих лагерях? Она никогда не бывала за оградой и не знала никого, кто бывал, хотя слухи циркулировали постоянно. О тех, кто внезапно исчезал с работы или из дома и уже не возвращался. И о тех, кто вернулся, осунувшийся, молчаливый, и никогда ничего не рассказывал. Иногда люди, проходящие по улице, замечали фургоны с арестантами – из-за зарешеченных окошек выглядывали перепуганные лица – и тут же отворачивались, как будто даже смотреть на них запрещалось. В основном служба безопасности пользовалась машинами, замаскированными под гражданские: хлебные, молочные или другие продуктовые фургоны со стальным полом и тесной камерой внутри, чтобы не волновать горожан без нужды.

Роза взяла газету, оставленную кем-то на сиденье напротив, и рассеянно перелистала ее. Из-за цензуры новостей и запрета на заграничные источники газеты в последние десять лет сильно сократились, как по объему, так и по содержанию. Радиокомментаторов проверяли на идеологическую чистоту, радиопередатчики охранялись и постоянно контролировались, иностранные станции глушились, газеты же проходили через плотное сито цензуры, и большинство редакторов исходили из принципа «сомневаешься – удали».

«Пипл Обсервер»[11]11
  ” «Народный обозреватель» (англ.).


[Закрыть] с названием, набранным кричащими красными буквами, представляла собой британский двойник самой массовой ежедневной газеты Германии – «Фёлькишер Беобахтер», и Роза знала, что увидит в ней, даже не открывая. Новости на развес. Такие же картонные, как хлеб на витринах магазинов, и такие же дешевые и аляповатые, как клейкие мармеладные тянучки. Их производили поточным методом в Министерстве печати, находящемся ниже этажом в том же здании, где она работала.

На континенте журналистов вызывали на утреннюю пресс-конференцию в Министерство пропаганды в Берлине, где давали указания, что писать. Любое отклонение немедленно каралось. Система работала очень четко, и после создания Союза ее сразу же внедрили в Англии. Каждый день журналисты всех ежедневных газет – «Экспресс», «Мейл», «Ньюс кроникл», «Манчестер гардиан» и «Таймс» – толпились в очереди перед конференц-залом, где получали разъяснения от чиновников или, если происходило что-то важное, от самого комиссара обо всех последних новостях и о том, что именно следует или не следует освещать.

Бриджит Фэншо любила говорить, что это – как испечь пирог. Сначала берешь сырые продукты: муж узнал о том, что у его жены-лени интрижка с гаупт-штурмфюрером на работе, после чего, вернувшись домой, зарезал ее кухонным ножом; в Темзе выловили тело греты, судя по остаткам темной одежды, полиция ищет свидетелей; две гели погибли в автокатастрофе, машиной управлял штурмбанфюрер; в лондонском «Палладиуме» – премьера нового мюзикла «Девушка в каждом порту»… Все эти ингредиенты просеиваются, чтобы убрать ненужную шелуху (подробности о любовнике лени; имя штурм-бан фюрера, управлявшего автомобилем; фривольности в мюзикле, на которые может обратить внимание отдел нравов), а потом режутся, рубятся и смешиваются, согласно вкусу конкретного читателя. Чуть поострее – для читателей «Дейли мейл», чуть посуше – для «Таймс».

Вот и сегодня обычная картина. В передовице прославлялись рекорды производства боеприпасов в стране. Открыты три новых завода, куда направлены тысячи мобилизованных грет и фрид. Радостное сообщение сопровождалось фотографией женщин в косынках и бесформенных рабочих комбинезонах, склонившихся над станками. Роза уже давно перестала задаваться вопросом, для чего стране нужны патроны. Помимо мелких столкновений на Дальнем Востоке, Союз ни с кем не воевал, однако, как с утомительной настойчивостью твердило правительство, оборона – становой хребет сильного и стабильного общества. Для тех, кто еще не успел усвоить, этот девиз красовался в вестибюле каждого министерского здания, даже Министерства культуры.

Много места уделялось коронации с размытыми фотографиями королевских семей Дании и Румынии, прибывающих на аэродром Хестон. Отдельная статья посвящалась Доннеру и Блитцену, двум сивым меринам, которым предстояло тащить двухтонную золотую королевскую карету. Перед коронацией намечался ужин в Кларенс-хаус с участием светских знаменитостей, в том числе сестер Митфорд, Юнити и Дианы, не говоря, конечно, о муже Дианы, Освальде Мосли, бывшем премьер-министре. Ожидались также Лондондерри и прочие аристократические семейства, а также вереница безликих депутатов парламента, вершивших дела Союза в Палате общин. В честь коронации выпущены новые наборы марок с бестелесным профилем Вождя, осеняющим счастливую чету.

Роза перевернула страницу, перелистала гороскопы, мельком проглядела раздел объявлений:

«Посетите Клактон, британский Золотой берег! Море и солнце на совершенно эксклюзивном курорте Союза. (Женщины класса III и выше.)».

Селия в прошлом году съездила в Клактон и вернулась в полном восхищении. Розе она сказала, что ее не волнует запрет на выезд за границу, раз на британском побережье существуют такие роскошные места.

«Филикстоу. Ворота в гламур».

Среди рекламы затерялась колонка объявлений о знакомствах, последнее прибежище отчаявшихся магд и грет, шансы которых найти себе мужа были ниже, чем у вышестоящих каст. Этим женщинам полагались урезанные пайки, с ограничениями на проживание и посещение ряда мест – приличные рестораны и кафе не для них. Одевались они убого и в большинстве быстро дурнели от тяжелой физической работы.

И все же у них кое-что оставалось: способность к деторождению.

«Блондинка (класс IV), энергичная, привлекательная, ищет мужчину любого возраста для продолжения рода».

«Красивая здоровая девушка класса III, глаза голубые, прекрасно готовит, умеет ухаживать за детьми, желает родить детей своему спутнику жизни».

«Респектабельная молодая женщина надеется родить для Союза сына».

Роза читала эту пролетарскую прозу отстраненно, как профессионал. Что бы подумали об этих отчаянных объявлениях Джейн Остин или Эмили Бронте? Как бы посмотрела на эти безыскусные призывы Бекки Шарп?

По соседству с этими объявлениями, почти в издевательской близости, размещалось фото красавицы с безупречным овалом лица, высокими изогнутыми бровями и сияющей под студийными огнями молочно-белой кожей. Подпись под фото гласила, что американская кинозвезда Соня Дилейни приехала в Лондон представить документальный фильм о коронации Уоллис Виндзор – «Королева-американка». Ниже в нескольких абзацах повествовалось о самой мисс Дилейни, где она объясняла, почему королева Уоллис занимает особое место в сердце каждого американца, и шел список последних фильмов с участием Сони: пара шпионских детективов, два триллера и романтическая комедия.

Это привлекло внимание Розы, но вовсе не из-за того, что ее хоть сколько-нибудь интересовала Соня Дилейни или ее фильмы, а потому что Мартин недавно упомянул, что в Министерстве культуры планируется прием для делегации американских кинематографистов и по этому поводу начальство вне себя от восторга.

Это и понятно. Несмотря на то что американский посол Кеннеди с самого начала с большим энтузиазмом поддерживал Союз, отношения с Америкой последние тринадцать лет оставались прохладными. И теперь, узнав о приезде голливудских воротил, готовых обсудить перспективы совместных фильмов, Министерство культуры с радостью принялось готовить торжественный прием. Подобные дружеские жесты обычно ставились в заслугу королеве Уоллис – еще одна причина любить королеву, как говорил Мартин.

Розу не волновало, зачем приезжают американцы. Ей хотелось получить шанс познакомиться с ними.

Американцы считались олицетворением всего самого прогрессивного, и, поскольку мало кто их когда-либо встречал, ничто не могло разрушить этот легендарный образ. Британские граждане представляли себе Америку исключительно по фильмам. Америка казалась им мифической Шангри-Ла, страной сказочного изобилия, кока-колы и молочных коктейлей, сверкающих зеркалами и черным мрамором баров, блестящих автомобилей и молодых красавцев. Элвис Пресли, Эдди Фишер, Перри Комо… Режим, конечно, не поощрял таких взглядов, в конце концов, Америка не союзник, а нейтральная страна, да еще и с омерзительным еврейским влиянием на правительство – и все же даже само прилагательное «американский», как ни удивительно, означало теперь все модное и шикарное, как некогда «парижский».

Поезд тем временем миновал предместья и выехал на просторы природы. Вокруг мягкими складками расстилались яркие весенние поля и жужжащие насекомыми луга, в небе парили ястребы. В тени под деревом сгрудилось стадо рыжеватых коров, вдали виднелся подернутый зеленой дымкой лес. В ручьях шевелились зеленые пальцы ив. Железнодорожные пути обрамлялись густыми зарослями таволги с лиловыми цветами, свернувшимся молоком боярышника и блюдцами бузины. После унылого однообразия городов все это представляло совсем другую Англию: прекрасную древнюю землю, никем не тронутую и безмятежно дремлющую.

У Розы в голове мелодично прозвучала строка: «Когда апрель своими теплыми дождями пронзает мартовскую засуху насквозь…»

Откуда взялись эти завораживающие, старомодные слова? Из самых глубин памяти начали всплывать стихи о паломниках. Должно быть, от отца. Он обожал декламировать стихи, мог часами читать их наизусть. Его «кабинет» – на самом деле бывший гараж, пристроенный сбоку к дому, – ломился от книг, газет, банок, набитых ручками, перьями, точилками для карандашей, пропитанных запахом трубочного табака и слабым застарелым духом машинного масла. Здесь он любил сидеть, потирая рукой подбородок, время от времени наклоняясь к дочери, и тогда в глазах его вспыхивали искорки: «Видишь, Рози? Чувствуешь, что хотел тут сказать поэт?!»

Даже не понимая слов, казавшихся тогда лишь бессмысленным набором звуков, она чувствовала их магию, проникающую в самую душу и заставляющую воздух между ними дрожать. Стихи, которые читал отец, звучали опьяняюще, словно их гармония могла повлиять на саму жизнь, даже преобразить ее.

При мысли об отце сразу вспомнилась последняя встреча с Селией, и Розу вновь охватило горестное чувство. Она представила, как Джеффри усаживает ни о чем не подозревающего тестя на заднее сиденье своего «ягуара», с воодушевлением рассказывая о предстоящей поездке на природу или другую заранее заготовленную историю, и машина несется в безликий казенный дом, где папу оставляют сидеть одного, среди незнакомых людей, отрезанного от всех, кто ему дорог.

Что бы папа сказал о ее сегодняшнем задании? Как же ей хотелось поговорить с ним сейчас!

Роза не посмела рассказать Мартину об угрозах комиссара.

Ей удалось ненадолго повидаться с ним на выходных. Мартин снимал квартиру на Долфин-сквер – в фешенебельном кирпичном особняке в Пимлико на берегу Темзы, где жили в основном одинокие холостяки, офицеры СС и сотрудники министерств со своими подругами. Он дал Розе ключ, но она никогда им не пользовалась, опасаясь вторгнуться к Мартину не вовремя: это нарушило бы их молчаливый договор, гласивший, что его личная территория неприкосновенна и она может приходить только по приглашению, в то время как он имеет право нанести ей визит в любое время. Однако сейчас Розой двигало состояние отчаянной тревоги, в которое ее поверг приказ комиссара.

Мартин открыл ей дверь, облаченный в темнозеленый халат из дорогого шелка, подчеркивавший его загар, из-под широкого запаха выглядывали завитки мокрых после душа волос на груди, на плечи накинуто полотенце, в руке – бритва. Он выглядел так импозантно, что Роза тут же заподозрила, что у него в гостях женщина, однако на постели лежала лишь аккуратно разложенная форма: черный китель с серебряными пуговицами, белая рубашка, черные галифе, черная фуражка с высокой тульей и серебряным галуном под мертвой головой, а внизу, на полу, – черные, начищенные до зеркального блеска сапоги.

Он быстро выглянул в коридор и, впустив ее, поспешно закрыл дверь.

– Какой приятный сюрприз, либлинг.

– Прости меня, Мартин. – Она поняла, что дрожит, только когда он успокаивающе положил ладонь на ее руку. – Я бы не пришла, но комиссар поручил мне съездить во вдовий квартал в Оксфорде и побеседовать с фридами, чтобы собрать материал для книги протектора. Мне надо ехать в понедельник. Но я понятия не имею, с чего начать. И не знаю, каким образом что-нибудь выяснить.

– Эй! Успокойся.

– Просто я подумала…

– Знаешь, в чем твоя беда, моя милая? Ты слишком много думаешь. – Он коснулся ее лба, изображая строгость. – Что еще он тебе сказал?

– Ничего особенного.

– О чем же тогда беспокоиться? – Мартин подошел к письменному столу и написал что-то на листке бумаги. – У меня в Оксфорде живет приятель. Детектив Бруно Шумахер. Мы вместе учились. Я продолжил изучать юриспруденцию, а он, бедняга, пошел работать в полицию, потом развелся, и в результате за все прегрешения его отправили туда. Если возникнут сложности, звони Бруно.

– Правда?

– Конечно. Скажи ему, что ты от меня. И не волнуйся! – Он приподнял ей подбородок, чтобы она посмотрела на него. – Это на тебя не похоже, Роза. Что плохого могут тебе сделать фриды! Наброситься с вязальными спицами? Это же просто старухи. Чего их бояться?

Мартин, конечно, прав. С чего она так перепугалась?

За свою жизнь она почти никогда не видела фрид и, конечно, не разговаривала с ними. После создания Союза учреждение, устанавливающее правила для женщин на континенте – Фрауеншафт, или Службу по делам женщин, – воспроизвели в Британии. Каждая из каст находилась в ведении управления ФШ, определявшего абсолютно все: от выпуска продуктовых талонов до надзора за соблюдением правил, относящихся к одежде и поведению. После того как женщин распределили по кастам, чиновники ФШ довели до их сведения предписанные правила поведения. Нарушение любого из правил каралось лишением пайка, тюремным заключением, понижением касты или чем похуже. К примеру, за плохое поведение у клар могли отобрать детей и передать их на государственное попечение.

Вся жизнь женщин в Союзе подчинялась строгим правилам: куда ходить, где что покупать, что есть, где жить и даже как причесываться. В личных карточках указывалось точное количество калорий, выделяемое женщинам каждой категории: 2613 – гелям, 2020 – лени, 2006 – лдегдаи, 1800 – гретом и только 879 – фридам.

Однако запреты были еще более многочисленными, и для женщин класса VI их список был самым длинным. Фридам запрещалось гулять в городских парках, ходить в кино, театры, больницы и рестораны, заводить домашних животных, есть мясо и яйца. Посещать магазины им разрешалось только после пяти вечера, когда продуктов уже почти не оставалось.

Им запрещалось общаться с мужчинами.

Розе внезапно вспомнился случай, произошедший вскоре после образования Союза, когда она вместе с отцом пошла в Роял-Альберт-холл в Кенсингтоне. В семье Рэнсомов поддерживалась традиция ходить на рождественские концерты, и отец всегда бронировал билеты заранее, но, когда они подошли в тот день к кассе, вокруг царило полное смятение. Пока один из служащих извиняющимся тоном объяснял, что зал отвели под специальный сборный пункт, мимо длинной очереди в фойе прошла группа мужчин в форме. Поддавшись порыву, Роза ускользнула от отца, прошмыгнула по коридору, поднялась по ступенькам и, раздвинув бархатный малиновый занавес, заглянула в зрительный зал.

Перед ней открылось ошеломляющее зрелище.

В зале столпились сотни фрид, которые, сжимая в руках канцелярские папки, стояли в длинных очередях к восседающим за столами чиновникам. Судя по всему, женщинам выдавали указания относительно их дальнейшего расселения и о том, что из вещей можно взять с собой. Тут же располагался большой стенд с инструкциями:

«2 платья,

2 комплекта белья,

1 пальто,

1 пара обуви,

2 полотенца».

Прячась за бархатным занавесом, Роза смотрела на эту картину, не в силах отвести глаз. Землистые лунообразные лица фрид словно плыли в базальтовом море. Соблюдая полное молчание, они беспокойно переминались с ноги на ногу, колыхаясь, напоминая шевелящуюся, словно наэлектризованную, массу пчел в улье. В своей черной одежде они даже не очень походили на людей.

Роза отошла от занавеса со страхом и дрожью.

Сейчас при этом воспоминании ей опять стало неприятно. Роза едва ли когда-то задумывалась о фридах. Им запрещалось обращаться к гели без разрешения, и в жизни те и другие практически никогда не пересекались. Почему же она испытывает трепет, если не отвращение, при мысли о том, что придется посетить вдовий квартал, и скребущий ужас от того, что предстоит там увидеть?

Натужно скрежеща тормозами, поезд остановился на станции в Оксфорде, и почти сразу же стало ясно: здесь что-то происходит. По платформе шли толпы возбужденных детей – девочек в сине-белой форме Лиги девочек Союза и мальчиков в коричневых рубашках Союзной молодежи. Другие с подносами жестяных значков стояли по обеим сторонам от выхода, так что пассажиры не могли пройти мимо без пожертвования. Роза отдала союзную марку, мальчик сунул ей в руку значок, и только после этого она поняла, в чем дело.

Как она могла забыть? Ведь завтра день рождения Вождя!

Двадцатое апреля стало особым днем во всей Европе и каждый год отмечалось маршами духовых оркестров по городским улицам, чтениями в переоборудованных церквях и школьными постановками, представляющими жизнь Вождя. Рабочие на фабриках и конторские служащие пели национальный гимн, выдавались дополнительные пайки: добавочная пачка сигарет «Народные» или небольшой пакетик сахара на семью.

Судя по всему, эти дети репетировали завтрашнее выступление. Учителя и воспитатели вели их к центру города, издалека уже слышались духовая музыка и барабанная дробь.

Роза позволила потоку оживленно болтавших детей увлечь ее за собой и шла, разглядывая золотистокоричневые здания вокруг. Она не раз слышала, что Оксфорд – самый красивый город в Англии, и, хотя стены из песчаника покрывал слой сажи, а цоколи и колонны потрескались от времени, здания складывались в единый ансамбль и город очаровал ее. Сквозь кружева молодой зелени над башнями и жемчужно-серыми куполами сияло нежно-голубое небо.

Несколько колледжей в пред дверии визита Вождя отвели для приема важных персон, и под сводами старинных арок стояли караулы солдат в серой полевой форме – современная альтернатива традиционным университетским привратникам, маячившим в своих черных сюртуках и котелках возле будок за воротами.

Вместе с толпой Роза дошла до Шелдонского театра, спроектированного в стиле неоклассицизм молодым Кристофером Реном, когда тот преподавал в Оксфорде астрономию. Снаружи столетиями стояли на страже квадратные каменные колонны с бюстами античных мудрецов, но теперь римских императоров и философов заменили бюсты Вождя и его заместителей – Гесса и Гиммлера, а также Йозефа Геббельса, Генриха Мюллера и еще нескольких видных деятелей партии. Свежевытесанные лица зловеще таращились со своих постаментов, будто выставленные на обозрение головы, отсеченные в древней кровавой битве.

Дети собирались, распаковывали музыкальные инструменты и строились рядами. Вскоре они заиграли «Землю Союза славного», мелодию, неизменно вызывавшую сильные эмоции у слушателей, хотя заставить себя подпевать удавалось далеко не всем. Ребятишки, не терзаясь подобными сомнениями, запели, и их чистые высокие голоса задрожали в утреннем воздухе.

Роза немного постояла среди зевак, наслаждаясь видом, но вскоре краем глаза заметила, что рядом происходит нечто менее трогательное.

В руках трех полицейских, пытаясь вырваться, отчаянно билась фигура в черном, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся пожилой фридой. Ее жидкие волосы растрепались, рот зиял темным провалом – зубных протезов фридам не полагалось, – она кричала громко и отчетливо, и эхо вторило ей, отражаясь от средневековых фасадов.

– Руки прочь от меня, мерзавцы!

При звуках этого голоса Розе сразу вспомнилась школа и фигура мисс Прайс, одной из самых строгих учительниц. Только фрида могла вести себя столь дерзко. Судя по всему, фрид уже не волновало, что с ними случится. Самый низкорослый из полицейских с перекошенным от гнева лицом сжимал упорно сопротивлявшуюся старуху захватом за шею, выпятив подбородок и покраснев от натуги.

– Я вам не класс шесть, подраздел С, или какой там еще класс! – орала она.

Прохожие оборачивались, в толпе нарастал интерес в предвкушении приближающегося скандала.

– Я – человек. Меня зовут Аделин Адамс. – Она сорвала в крике голос, но в нем по-прежнему звучали командные ноты.

Возможно, ранее многим фридам гораздо привычнее было отдавать приказы, чем подчиняться им.

– Я – британская гражданка и требую уважительного к себе отношения. Вы ведете себя омерзительно. Говорю вам, уберите от меня руки!

Полицейский злобно рассмеялся:

– Ну, если ты так просишь…

Он швырнул ее наземь, и фрида неловко упала на локоть, а полицейский поставил ей ногу на грудь. Дети, привлеченные потасовкой, отвлеклись от пения и начали хихикать, указывая на несчастную старуху пальцами.

Послышался рокот мотора, из-за угла выехал легковой автомобиль, сразу за ним – потрепанный фургон. Обе машины остановились у тротуара. Настроение толпы мгновенно поменялось, а учителя встали перед детьми, пытаясь своими телами закрыть от них происходящее. Задняя дверца автомобиля открылась, выпустив мужчину в штатском, и полицейский, тут же убрав ногу с груди фриды, вытянулся по стойке смирно. Роза напрягла слух, стараясь расслышать разговор.

– Что здесь происходит?

– Задержали подозреваемую в подрывной деятельности, сэр.

– Доказательства?

– Есть свидетель, сэр.

– А это все зачем? – Вновь прибывший с досадой указал на женщину, которая уже сидела, потирая ушибленную руку.

– Сопротивление аресту, сэр.

Человек в костюме окинул насмешливым взглядом всех трех полицейских.

– Надеюсь, втроем-то вы справились? Она кем раньше была? Профессиональным борцом?

– Она сильнее, чем кажется, сэр, – обиженно промямлил полицейский, злобно поглядывая на свою престарелую добычу, которая тем временем тщательно отряхивала платье от пыли.

– Что ж, сержант Джонсон, порядок вы знаете. Отвезите ее в участок и оформите свидетельские показания. И, ради Христа, не устраивайте из этого представление, на сегодня вполне достаточно.

Мужчина со вздохом сел обратно в машину, а трое полицейских принялись пинками заталкивать пожилую женщину в кузов фургона.

Утро, казавшееся таким чистым, безнадежно испортилось. Заморосил дождь. На нотах трубачей расплывались мокрые кляксы, и дети беспокойно задвигались, спеша укрыться от непогоды. Дождь забрызгал стекла витрин, и флаги Союза безвольно обвисли на флагштоках.

Отвернувшись, Роза еще раз проверила адрес гостиницы «Красный лев». Судя по карте, до той всего несколько кварталов. Она поспешила туда, свернув от площади налево, в мощенный булыжником переулок под названием Магпай-лейн, зажатый между двумя колледжами, такой узкий, что она снова мысленно перенеслась в прошлое, представляя, как между этих грубых средневековых стен когда-то протискивались телеги, наверняка часто застревая. Сейчас из транспортных средств наличествовала лишь пара велосипедов, прислоненных к стене у студенческого общежития.

Она дошла почти до конца переулка, где его ширина не превышала десяти футов, и тут ей в глаза бросились яркие, словно брызги крови, размашистые буквы, намалеванные дугой на кирпичной стене.

«Можете запереть свои библиотеки, но нет у вас ни ворот, ни замков, ни засовов, чтобы запереть мой ум!»

Комиссар прав. Они повсюду.