Текст книги "Сон цвета киновари. Необыкновенные истории обыкновенной жизни"

Автор книги: Шэнь Цунвэнь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Шестнадцать крепких, как бычки, парней, захватив благовония, хлопушки и обтянутый коровьей кожей барабан на высоких ножках, с исполненным красной краской изображением великого предела[135]135
  Графическое изображение инь и ян, заключенных в круг.


[Закрыть], отправились в горную пещеру выше по течению реки. Там они воскурили благовония, перетащили лодку в воду, расселись в ней по местам, взрывая хлопушки и ударяя в барабан, и лодка, словно стрела, полетела вниз по течению к пруду.

Это было утром, а к обеду лодку рыбаков с другого берега также спустили на воду, и обе они начали отрабатывать маневры для состязания. Заслышав грохот барабанов на воде, люди радовались в предвкушении праздника. Обитатели домов на сваях рассчитывали на возвращение любимых из дальних краев, о них первым делом и вспоминали, заслышав барабаны. Множество людей собиралось на праздник, многие лодки возвращались домой; и на этой улочке случались незаметные глазу радости и горести, кто-то им улыбался, кто-то хмурился.

Барабанный бой разнесся над водой, спустился с горы и достиг переправы, где первым его услышал рыжий пес. Он залаял, всполошился, забегал вокруг дома, а когда появился путник, переплыл вместе с ним на восточный берег, взбежал на гору и оттуда залаял в сторону городка.

Цуйцуй как раз сидела на камне у дома и мастерила кузнечиков и сороконожек из пальмовых листьев. Увидев, как задремавший было на солнце пес неожиданно вскочил и принялся носиться, как бешеный, переплыл реку и вернулся обратно, она выбранила его:

– Собака, ты что творишь? Так нельзя!

Но чуть позже звук достиг и ее ушей, и она сама забегала вокруг дома, переправилась вместе с псом через реку и стала вслушиваться в отдаленный грохот с вершины горы. Завораживающий грохот барабанов перенес ее назад, в события минувшего праздника лета.

Глава вторая

4

Дело было два года назад. В мае, на праздник лета, старый паромщик нашел себе сменщика и, взяв Цуйцуй с собакой, отправился в город смотреть на соревнования гребцов. На берегу было полно народу, а по водной глади скользили четыре ярко-красные лодки; вода как раз поднялась к празднику и посреди реки была зеленой, как молодой горох. Погода стояла ясная, вразнобой били барабаны, и Цуйцуй не могла вымолвить ни слова от распиравшей ее радости. Людей было слишком много, и они смотрели на реку во все глаза. Вскоре оказалось, что пес все еще рядом, а вот деда оттеснили.

Цуйцуй наблюдала за лодками и думала: «Чуть попозже дедушка обязательно найдется». Но прошло довольно много времени, а дед так и не появился, и девочка забеспокоилась. Днем раньше, до того, как они с собакой поехали в город, дед спросил ее:

– Если ты одна завтра пойдешь в город на лодки смотреть, будешь толпы бояться?

– Я не боюсь толпы, я боюсь только, что одной будет не очень-то весело, – ответила та.

Вслед за тем дед, поразмыслив, вспомнил старого знакомого, который жил в городе; ночью он сбегал к нему и уломал прийти днем присмотреть за паромом, чтобы самому пойти в город с Цуйцуй. Тот человек был еще более одинок, чем старый паромщик, у него вовсе не было родных, даже собаки и той не было. Они условились, что он придет к ним с утра, позавтракает и выпьет настойки на сандараке. На другой день тот человек прибыл, поел и перенял вахту, а Цуйцуй, дед и собака отправились в город. По дороге дед как будто вспомнил о чем-то и спросил:

– Цуйцуй, там так шумно и многолюдно, ты не побоишься одна пойти на берег смотреть на лодки?

– Чего мне бояться? – ответила та. – Но какой интерес мне туда одной идти?

Когда они дошли до реки, четыре ярко-красных лодки целиком поглотили внимание девочки, и ей стало совсем не до того, есть дед поблизости или нет. Дед же подумал: «Еще рано, пока они закончат, по меньшей мере три четверти часа пройдет. А мой друг у реки тоже ведь должен посмотреть, как веселятся молодые, вернусь-ка я, если подменю его, то он еще успеет».

Поэтому он велел внучке:

– Людей много, стой здесь и смотри, никуда не уходи, мне нужно кое-куда сходить по делу, а потом я обязательно вернусь и заберу тебя домой.

Цуйцуй была всецело поглощена двумя лодками, которые как раз приближались наперегонки, и согласилась, даже не подумав. Дед знал, что пес будет рядом с ней и это, наверное, куда надежнее, чем если бы рядом был он сам, и отправился домой.

Добравшись до переправы, дед увидел, что сменщик, его старый друг, стоит у подножия, белой пагоды и вслушивается в отдаленный звук барабанов. Дед покричал ему, попросив переправить лодку, и когда они оба пересекли речушку, то вернулись к пагоде. Тот человек спросил паромщика, почему он прибежал обратно, дед ответил, что искал сменщика ненадолго и специально оставил Цуйцуй у реки, а сам поспешил назад, чтобы друг тоже смог посмотреть на веселье, и добавил:

– Как насмотришься, то можно назад не ходить, только обязательно найди Цуйцуй и скажи ей, чтобы, как закончится, сама домой возвращалась. А если девчонка забоится одна домой идти, проводи ее.

Однако сменщик не испытывал никакого интереса к лодочным гонкам, зато хотел посидеть с паромщиком на большом камне возле реки и выпить еще по чашке вина. Тот весьма обрадовался, достал тыкву-горлянку и передал ее городскому. Обсуждая события минувших праздников лета, они попивали вино, и вскоре городской пал на камень пьяным сном.

Поскольку человек напился, то в город пойти уже не мог, а дед не мог оставить свою вахту и отлучиться с переправы, и ужасно заволновался об оставшейся у реки Цуйцуй.

На реке меж тем определили победителя, и офицеры уже отправили лодочку, с которой выпустили в воду стаю уток, а дед все не появлялся. Цуйцуй забоялась, что дед сам где-то ждет ее, поэтому, кликнув пса, стала протискиваться сквозь толпу, повсюду искала, но деда и след простыл. Когда начало смеркаться, военные, которые днем вынесли за городские стены длинные лавки, чтобы тоже посмотреть на гуляния, стали один за другим заносить их обратно и возвращались в гарнизон. В воде осталось всего три-четыре утки, и охотников за ними тоже постепенно убавилось. Солнце садилось туда, где стоял дом девочки, и сумерки украсили реку тонкой дымкой. Цуйцуй увидела эту картину и неожиданно ей в голову пришла страшная мысль: «А вдруг дедушка умер?»

Она вспомнила, что дед велел ей никуда не уходить, и решила, что и правда не стоит, ведь дед не пришел наверняка потому, что сейчас в городе или у кого-то из знакомых, которые потащили его пить вино. Именно потому, что такое было возможно, она не хотела возвращаться с собакой домой, пока не стемнеет, и ей только и оставалось, что стоять на каменной пристани и ждать деда.

Спустя еще какое-то время две длинные лодки причалили в маленьком притоке с другого берега и скрылись из виду; те, кто смотрел на состязания драконьих лодок, тоже почти разошлись. Проститутки в домах на сваях уже зажгли фонари, и люди затянули песню под маленькие пестрые барабанчики и юэцинь[136]136
  Четырехструнный инструмент с круглой декой.


[Закрыть]. А из других построек доносился гомон драк и винопития. В то же время возле домов на сваях пришвартовывались лодочки, где держали вино и готовили еду, и редька, зелень и все прочее, брошенное на сковороду в кипящее масло, громко шипело.

Водная гладь подернулась дымкой, на ней, кажется, покачивалась уже только одна утка, и остался только один человек, который хотел ее поймать.

Цуйцуй все-таки не уходила с пристани, все еще веря, что дед придет за ней и заберет домой. Песни в домах становились громче, и она услышала чью-то беседу внизу. Один из лодочников сказал:

– Цзинь Тин, послушай, там в лавке с сычуаньскими пьют да поют, зуб даю, это ее голос!

– Она с ними пьет и поет, а думает все равно обо мне, – ответил другой лодочник. – Она знает, что я здесь в лодке!

А первый тогда сказал:

– Телом развлекается с другими, а душой с тобой, да? Почем ты знаешь?

Другой ответил:

– Есть у меня основания.

После чего свистнул, подав какой-то странный знак, вслед за которым пение наверху смолкло, и оба лодочника рассмеялись. Затем они продолжили разговор о той женщине и произнесли много неприличных слов, слышать которые Цуйцуй не привыкла, но уйти тоже не могла.

К тому же, услышав, как один из лодочников рассказал, что отца той женщины убили на хлопковом поле, заколов ножом семнадцать раз, странная мысль – «А вдруг дедушка умер?» – снова вспыхнула у нее в голове.

Лодочники все еще болтали, а прямо к пристани, где стояла Цуйцуй, плыл белый селезень. «Подплыви еще поближе – и я тебя схвачу!» – подумала девочка и затаилась. Однако, когда птице до берега оставалось всего-то три чжана, кто-то засмеялся и окликнул людей в лодке. Оказывается, он до сих пор оставался в воде и схватил-таки селезня, после чего, медленно бултыхаясь, поплыл к берегу. Лодочники услышали голос из воды и закричали в полумраке:

– Эрлао![137]137
  Второй сын.


[Закрыть] Вот ведь молодец, сегодня, поди, штук пять поймал!

– А он хитрый парень, – ответил человек из реки, потрясая селезнем, – но все равно теперь мой.

– Потом, поди, девок так же будешь ловить!

Тот, что в реке, не ответил, и, шлепая по воде руками и ногами, подгреб к пристани. Когда он, промокший до нитки, выкарабкался на берег, пес возле Цуйцуй предупредительно гавкнул пару раз, и этот человек, наконец, заметил девочку. На пристани уж больше никого не было, и он спросил:

– Ты кто?

– Цуйцуй!

– И кто ты у нас такая, Цуйцуй?

– Внучка паромщика с речки Бисицзюй.

– Что ты тут делаешь?

– Я дедушку жду. Жду, чтобы он меня домой отвел.

– Так он не придет, твой дед наверняка в городской казарме пьет, потом его назад принесут, как надерется.

– Не будет такого! Он обещал прийти, он обязательно придет.

– Но и здесь ждать тоже не дело. Пойдем ко мне, вот в тот дом, где лампы зажгли, и там подождешь, пока дед за тобой явится.

Цуйцуй не поняла его добрых намерений – она как раз вспомнила отвратительные вещи, которые лодочники говорили о женщине, и подумала, что парень хочет отвести ее туда, где та распевала свои развратные песни. Раньше она ни на кого не ругалась, но сейчас, переволновавшись в ожидании деда, в свете такого приглашения заподозрила в нем дурной умысел, и вполголоса выплюнула:

– Только тебя тут не хватало, пойди башку себе разбей!

Хотя сказано было тихо, но парень все же услышал, к тому же по голосу понял, сколько ей на самом деле лет, и засмеялся:

– Ишь ты, ругается она! Не хочешь ко мне подняться, хочешь тут торчать, так потом выскочит из воды большая рыба и слопает тебя, тогда уж не голоси!

– Даже если и слопает, не твое дело, – ответила Цуйцуй.

Пес будто бы понял, что Цуйцуй обижают, и снова залаял. Парень взмахнул зажатым в руке селезнем и пугнул его, после чего зашагал в сторону Хэцзе. Оскорбленный пес – теперь уже обидели его – хотел было пуститься ему вдогонку, но Цуйцуй закричала:

– Смотри, на кого лаешь!

Она всего лишь имела в виду, что этот нагловатый юнец не стоит ни единого гавка, но парень решил, что она просит пса не облаивать хорошего человека, нахально засмеялся и ушел.

Спустя какое-то время с улицы Хэцзе явился человек с факелом, смастеренным из старого каната, и выкрикивал имя Цуйцуй. Когда он подошел поближе, она поняла, что не знает его. Факелоносец рассказал, что паромщик уже дома и встретить ее не смог, вот и прислал его – того, кого перевозил на пароме, – с наказом ей немедленно возвращаться. Услышав, что этого человека прислал дед, Цуйцуй без колебаний последовала за ним домой. Мужчина шел впереди, освещая дорогу, а пес то обгонял их, то отставал; так они вместе и двинулись вдоль городской стены к переправе. По дороге девочка спросила факелоносца, откуда он узнал, что она на берегу. Человек ответил, что ему сказал Эрлао, и сам он – приказчик в их семье, так что после того, как проводит Цуйцуй до дома, ему нужно будет вернуться на улицу Хэцзе.

– А как Эрлао узнал, что я у реки?

– Он вернулся с реки с уткой, – смеясь, ответил человек, – видел тебя на пристани, даже пригласил без задней мысли домой посидеть, подождать деда, а ты его обругала.

– А кто такой Эрлао? – в изумлении тихонько спросила Цуйцуй.

– Ты не знаешь, кто такой Эрлао? – с не меньшим изумлением спросил человек. – Носун Эрлао с нашей улицы Хэцзе! Юэ Юнь же! Он и попросил меня проводить тебя!

В городе хорошо знали этого Носуна Эрлао!

Вспомнив свои бранные слова, Цуйцуй ужаснулась, устыдилась и дальше шла за факелоносцем в полном молчании.

Когда они взошли на гору и стали видны огни дома у реки, на том берегу тоже увидели огни факела, и дед тут же прыгнул в лодку, крича по пути хриплым голосом:

– Цуйцуй, это ты?

Та не ответила ему, пробормотав себе под нос:

– Нет, не Цуйцуй, Цуйцуй давно уж карпы в реке съели.

Она поднялась на лодку и человек, которого послал Эрлао, ушел со своим факелом, а дед, переправляя лодку, спросил:

– Цуйцуй, почему ты мне не отвечала, рассердилась на меня?

Та стояла на носу лодки и все еще молчала. Ее укоризна переплыла вместе с лодкой через речку, но испарилась, как только они дошли до дома и девочка увидела сомлевшего пьяного старика. Но другое – то, что принадлежало только ей и не касалось деда, на всю ночь погрузило ее в задумчивое молчание.

5

Прошло два года.

На оба праздника середины осени не было луны, поэтому ни любоваться ее сиянием, ни распевать друг другу песни – а мужчины и женщины пограничного городка в ту ночь только для этого и не ложились спать, – в установленный срок не получилось, вот почему оба праздника произвели на Цуй-цуй весьма блеклое впечатление. На оба же Новых года, как обычно, можно было посмотреть на танцы льва и дракона с фонарями, которые исполняли солдаты в гарнизоне или пришлые из других волостей; на маленьком плацу встречали весну и стоял оглушительный бой барабанов и гонгов. Когда наступил вечер пятнадцатого дня, солдаты из Чжэнганя[138]138
  Местность в провинции Хунань.


[Закрыть], которые исполняли в городе танец льва и дракона, сняв рубашки, запускали повсюду хлопушки и потешные огни. В городском гарнизоне, в резиденции таможенного головы, в некоторых больших лавках на улице Хэцзе заблаговременно подготовили обрезки бамбуковых коленец или покрытые резьбой пальмовые стволы, а потом при помощи селитры, смешанной с сульфоуглем, запускали сотни-тысячи фейерверков. Бравые и озорные солдаты, раздевшись до пояса, ходили с фонарями и били в барабаны, дождь из обрывков маленьких хлопушек лился с кончиков длинных шестов на их обнаженные плечи; происходящее вызывало у всех небывалый восторг. После взрыва хлопушек запускали огни из большой трубы, привязанной к лавке; ее выносили на пустое место и поджигали кончик фитиля, который сперва с шипением разбрызгивал белое сияние; потом начинался пронзительный свист и постепенно превращался в страшный звук, подобный реву бури или рыку тигра; белое сияние взмывало ввысь на двадцать чжанов и, падая, разбрызгивало в небе цветной дождь. Солдаты с фонарями кружились в этих огненных цветах, словно не замечая их. Цуйцуй с дедом тоже смотрела на это веселье и радовалась, но эта радость, непонятно почему, все же не была такой сладкой и красивой, как на празднике лета.

Не в силах забыть того, что тогда случилось, на следующий праздник лета она снова отправилась в город на берег реки и долго смотрела на лодочные гонки; в самый разгар веселья неожиданно хлынул дождь, вымочив всех до нитки. Скрываясь от дождя, дед с внучкой и псом дошли до дома Шуньшуня и втиснулись в один из его уголков. Какой-то человек проходил мимо них со скамейкой на плечах. Цуйцуй узнала в нем того, кто год назад провожал ее до дома, и сказала деду:

– Дедушка, это вот тот человек провожал меня домой, он, когда шел с факелом по дороге, так похож был на разбойника!

Дед промолчал, но когда тот человек снова прошел перед ним, тут же схватил его всей пятерней и со смехом сказал:

– Ха-ха, вот ты какой! Зову его домой вина попить – а все никак, нешто боишься, что в вине яд будет, что отравлю тебя, эдакого сына неба!

Человек, увидев, что это старый паромщик, заметил и Цуйцуй и засмеялся:

– Цуйцуй, да ты выросла! Эрлао сказал, что тебя рыба на берегу слопает, так теперь эта рыба тебя и не проглотит!

Цуйцуй не промолвила ни слова, только улыбалась, не разжимая губ.

В этот раз, хотя из уст этого похожего на разбойника работника и прозвучало имя «Эрлао», сам Эрлао не появился. Из беседы деда и этого человека Цуйцуй поняла, что он отмечает праздник лета в Цинлантане[139]139
  Название городка неподалеку от одноименных отмелей.


[Закрыть], в шестистах ли ниже по течению. Не увидев в этот раз Эрлао, она, однако же, познакомилась с Далао[140]140
  Старший сын.


[Закрыть], а также со знаменитым в этих краях Шуньшунем. После того как Далао вернулся домой с пойманной уткой, старый паромщик дважды похвалил ее упитанность, и Шуньшунь велел Далао отдать утку Цуйцуй. Узнав же о том, что дед и внучка живут в нужде и на праздник не могут приготовить цзунцзы[141]141
  Лакомство из клейкого риса с различной начинкой, завернутое в листья, в форме тетраэдра, изготовлялось специально на праздник лета.


[Закрыть], он подарил им много остроуглого лакомства.

Когда этот известный человек разговаривал с дедом, Цуйцуй притворялась, что разглядывает реку и ее берега, однако уши ее очень цепко ловили каждое слово. Человек сказал деду, что Цуйцуй очень красива, спросил, сколько ей лет и есть ли у нее жених. Хотя дед с большой радостью и много хвалил Цуйцуй, но в ее брачные дела посторонним лезть не разрешал, а потому насчет замужества отмолчался.

Когда они возвращались домой, дед нес утку и остальные вещи, а Цуйцуй освещала факелом путь. Они прошли вдоль городской стены; с одной стороны был город, с другой – вода.

– Шуньшунь и вправду хороший человек, – сказал дед. – Очень щедрый. Далао тоже очень хороший. Все люди в этой семье хорошие!

– Все люди? А ты разве всех в этой семье знаешь? – спросила Цуйцуй.

Дед не понял ее вопроса, потому как сегодня был слишком весел, и засмеялся:

– Цуйцуй, а если Далао захочет взять тебя в жены и сватов пришлет, ты согласишься?

– Дедушка, ты с ума сошел! – сказала Цуйцуй. – Еще раз скажешь такое, и я рассержусь.

Дед хоть ничего и не сказал, однако было очевидно, что в голове его беспрерывно вертится эта нелепая идея. Цуйцуй разозлилась и быстро пошла вперед, размахивая факелом из стороны в сторону.

– Цуйцуй, не балуй, я упаду в реку, и утка уплывет!

– Кому нужна эта утка!

Дед понял, почему девочка расстроилась, и запел весельную песню, которую поют гребцы, когда плывут через пороги, и хотя голос его был хриплым, слова звучали четко, ни одного старик не переврал. Цуйцуй ступала, слушая, но внезапно остановилась испросила:

– Дедушка, твоя лодка сейчас плывет в Цинлантань?

Дед не ответил, продолжая петь, и оба они вспомнили об Эрлао из семьи Шуньшуня, который как раз встречал праздник лета на порогах Цинлантань, и ни один из них не знал, где именно находятся мысли другого. Дед и внучка дошли до дома в полном молчании. Когда они добрались до переправы, сменщик, что присматривал за лодкой, как раз причалил к берегу, ожидая их. Они переправились, зашли в дом, очистили и съели цзунцзы, после чего сменщик засобирался в город, и Цуйцуй зажгла для него факел, чтобы было чем освещать путь. Когда он взобрался на гору, Цуйцуй с дедом смотрели на него с лодки, и девочка сказала:

– Дедушка, смотри, разбойник на гору забрался!

Дед тянул за трос, рассматривая дымку на водной глади, как будто увидел там что-то, и еле слышно вздохнул. Когда он тихонько переправился на противоположный берег, то велел Цуйцуй выйти, а сам остался у лодки, поскольку было время праздника и значит, будут еще деревенские, кто ходил в город смотреть гонки, и теперь среди ночи заторопится домой.

6

Днем старый паромщик схлестнулся с продавцом пергамента, которого переправлял на другой берег. Один не мог принять деньги, которые ему давали, второй же не мог их не давать.

Видимо, изысканные манеры, с которыми тот предлагал оплату, угнетали паромщика; он даже как будто рассердился и заставил человека взять деньги обратно, насильно всунув их ему в руки. Но когда паром причалил, этот человек спрыгнул на пристань и рассыпал целую горсть монет по дну лодки, после чего, смеясь, поспешил уйти. Паромщику нужно было переправлять другого путника и он не мог догнать его, поэтому закричал внучке на пригорке:

– Цуйцуй, помоги мне, задержи того парня, который пергамент продает, не позволяй ему уйти!

Цуйцуй не поняла, в чем дело, но тут же вместе с псом бросилась на перехват первого человека, который спускался с горы.

– Не надо меня задерживать! – хохотал тот.

Подоспел второй торговец и рассказал Цуйцуй, в чем дело. Уяснив суть, девочка вцепилась в одежду продавца пергамента, повторяя: «Нельзя уходить, нельзя!» Пес, выражая солидарность, заливался возле нее лаем. Остальные торговцы смеялись так, что даже идти какое-то время не могли. Прибежал запыхавшийся дед, силой всунул деньги в руку того человека, да к тому же еще и подкинул ему в корзину пучок табака и, потирая руки, засмеялся:

– Ступай! Теперь ступайте!

И все эти люди, дружно смеясь, ушли.

– Дедушка, – сказала Цуйцуй, – а я-то думала, что тот человек украл у тебя что-то и будет с тобой драться!

– Он денег дал, а мне эти деньги не нужны! – ответил дед. – Сказал ведь ему, что не нужны, так он спорить начал, ничего не слушает!

– Ты все ему вернул?

Дед захлопнул рот и покачал головой, а потом засмеялся с хитрым видом и снял приколотую к поясу медную монетку, которую оставил у себя, и передал Цуйцуй со словами:

– Он получил столько табаку, что до самого Чжэньганя курить можно!

Издалека раздался нестройный бой барабанов; пес прислушался к нему, навострив уши. Цуйцуй спросила деда, слышит ли он что-нибудь. Дед, обратившись во внимание, тут же понял, что это за звук, и ответил:

– Цуйцуй, вот и праздник лета наступил. Ты помнишь, как в том году Тяньбао Далао подарил тебе утку? Утром Далао с толпой уехал в Восточную Сычуань, когда переправлялся, спрашивал о тебе. Ты ведь наверняка забыла, какой в тот день был ливень. Если мы в этот раз пойдем, то снова нужно будет с огнем домой возвращаться; помнишь, мы с тобой с факелами домой шли, путь освещали?

Цуйцуй как раз вспоминала все, что случилось на минувший праздник лета, но, когда дед спросил, она чуть раздраженно покачала головой и нарочно сказала:

– Не помню я, не помню.

На самом же деле она имела в виду: «Как же я могу не помнить?!»

Дед понял и сказал:

– А в позапрошлом году было еще интересней, ты ждала меня одна у реки и чуть было не осталась там, я уже думал, что тебя большая рыба съела.

Цуйцуй засмеялась.

– Дедушка, разве это ты думал, что меня заглотила большая рыба? Это мне другой человек говорил, а я тебе рассказала. Ты в тот день боялся только, что тот старик из города заглотит твою горлянку с вином! Вот же память у тебя!

– Я уже стар, память совсем никуда не годится. Цуйцуй, ты уже взрослая, сможешь сама сходить в город посмотреть гонки. Не бойся, рыба тебя не проглотит.

– Раз я выросла, надо заниматься переправой.

– Переправой занимаются, когда стареют.

– Когда стареют, надо отдыхать!

– Твой дед еще тигра завалить может, я вовсе не старый! – с этими словами дед согнул руку и старательно напряг мышцы, так что они показались молодыми и сильными, и добавил:

– Вот, Цуйцуй, если не веришь, укуси.

Цуйцуй покосилась на чуть сгорбленного, совершенно седого деда и ничего не ответила. Вдалеке послышались звуки сона, она поняла, в чем дело и откуда идут звуки, спустилась с дедом к лодке и подтянула ее к домашнему берегу. Чтобы пораньше увидеть шествие, провожавшее невесту в новый дом, Цуйцуй взобралась на пагоду. Очень скоро пришла толпа: двое дудящих в сона, четверо дюжих сельских парней, один пустой паланкин, один празднично одетый юноша, похожий на сына командира дружины, а еще два барашка, ребенок, который их вел, сосуд вина, коробка лепешек из размельченного риса и человек, нагруженный подарками. Когда вся толпа поднялась на лодку, Цуйцуй с дедом взбежала следом за ними. Дед правил лодкой, а Цуйцуй встала возле паланкина невесты и стала любоваться его бахромой и лицами людей. Когда они причалили, парень, похожий на сына командира дружины, достал из украшенного вышивкой поясного кошеля красный конверт и передал паромщику. Так было заведено, и дед уж не мог сказать, что не возьмет деньги. Однако, получив конверт, он спросил, откуда невеста, уяснил, снова спросил, из какой семьи, получил ответ и, наконец, спросил, сколько ей лет, что тоже хорошенько запомнил. Играющие на сона вновь загудели в свои дудки, и вся компания, перевалив гору, скрылась. Дед остался в лодке с Цуйцуй, но душа его следовала за пением сона и успела уйти довольно далеко, прежде чем вернулась обратно в тело.

Взвешивая на руки красный конверт, дед со значением сказал:

– Цуйцуй, невесте из Сунцзябаоцзы всего пятнадцать лет.

Цуйцуй поняла, к чему он клонит, но не стала заострять на этом внимания и тихо повела лодку к берегу. Причалив, она вбежала в дом, достала крошечный побег бамбука, из которого смастерила сона с двумя раструбами, и попросила деда сыграть ей из лодки «Мать провожает дочь», а сама улеглась с собакой на большой камень, на который как раз упала тень от дома, и разглядывала облака. Время тянулось медленно, дед незаметно заснул, и Цуйцуй с собакой тоже заснули.