Текст книги "Сон цвета киновари. Необыкновенные истории обыкновенной жизни"

Автор книги: Шэнь Цунвэнь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Оказывается, мы уже почти пришли в Гаоцзянь – деревня в одном ли от нас и была конечным пунктом нашего путешествия! Мои попутчики сговорились сыграть со мной очередную шутку: когда деревня была уже близко, они сказали, что впереди еще тридцать ли пути, желая ошарашить, когда мы уже зайдем в дом. Но, к счастью, жители деревни, пользуясь тем, что после снега прояснилось, пошли с собаками охотиться на лису и наткнулись на нас. От охотников мы узнали, что играли на соне и взрывали петарды в честь свадьбы – женился старший брат нашего самого юного попутчика. Скоро мы оказались в новом доме большой усадьбы, за одним столом с деревенскими помещиками в коротких куртках магуа[82]82
  Маньчжурская куртка, которая надевалась поверх традиционного китайского халата.


[Закрыть] из добротной фуцзяньской шерсти и детишками в красных головных уборах, и под незамысловатые мелодии оркестра присоединились к богатому свадебному пиру.

Здесь, среди природы, в окружении людей, живущих простыми искренними чувствами, я навсегда отказался от мечты стать художником.

1945 г.

НАУТРО ПОСЛЕ СНЕГОПАДА

перевод Н. К. Хузиятовой, Е. Т. Хузиятовой

– Цяосю[83]83
  Букв.: «искусная мастерица».


[Закрыть], Цяосю…

– Вы меня звали?

…

Воркование горлиц в бамбуковой роще медленно проникало в мое затуманенное сном сознание. Все казалось необычным и странным. Так началось мое первое утро в деревни Гаоцзянь, куда я добрался накануне вечером. Снег прекратился, небо прояснилось. Было раннее утро.

Я лежал на большой кровати с резным изголовьем из китайского лавра, под новым одеялом, от которого пахло сеном и сушеными фруктами. Под белым пологом из тонкого льна я, будто под сенью крепостной башни, крепко и безмятежно проспал десять часов. Усталость, накопившуюся за пятьдесят ли пути по снегу выше колена, как рукой сняло. Пока я спал, кто-то заботливо выгреб золу из медной жаровни посреди комнаты и подсыпал углей из каштана. Под веселый треск вспыхивающих звездочками искр я окончательно проснулся. Голоса людей, которые слышались мне сквозь сон, оказались воркованием горлиц. Я понял, что наяву очутился в волшебной сказке[84]84
  Речь идет о литературной форме чуаньци (букв.: «рассказ о необычном») – истории об удивительном эпох Тан и Сун (танские новеллы), а также более поздних периодов. Новеллы Пу Сунлина (1640–1715) из «Описаний удивительного из кабинета Ляо» оказали значительное влияние на творчество Шэнь Цунвэня. Этот рассказ написан в духе чуаньци.


[Закрыть].

Вчера, до прихода сюда, наша компания охотилась с собаками на лису. Мы бежали за добычей вдоль занесенного снегом горного ручья – в облаках снежной пыли, взметаемых ногами и лапами, в непрерывном гуле человеческих голосов, зверином рычании чувствовалось биение жизни. Совсем по-другому встретило нас засыпанное снегом селение. В своем холодном послеполуденном безмолвии оно напоминало фантастический сон, постепенно обраставший подробностями. Мы обогнули мельницу, потом маслобойню, перешли ручей, замерзший по берегам, но с полыньей посредине, и свернули в усадьбу, где вовсю шло празднество. Передо мной предстала картина свадебного пира: в ярком свете ламп, под звуки свирелей и барабанов за столом с чарками в руках веселились хозяин и его многочисленные гости. Зрелище так меня поразило, что я снова усомнился в реальности происходящего. Впечатлений становилось все больше, однако они, наслаиваясь друг на друга, не теряли четкости. Так музыка, нежная и величественная, складывается из игры отдельных инструментов, где голос каждого звучит по-своему и, даже затихая, отчетливо различим, не теряется среди других и существует сам по себе.

Молодое сладкое рисовое вино, согласно обычаю, выставляли на столы в больших кувшинах, в которых оно созревало, и, когда в присутствии гостей снимали с узкого горла плотную хлопковую ткань, вино с легким шипением устремлялось вверх. Этот тихий звук не удавалось заглушить даже пронзительным всхлипываниям соны, доносившимся со двора. Алая камелия в отливающих серебром волосах хозяйки выглядела ярко и живо даже в сравнении с красными плиссированными юбками новобрачной. Молоденькие гостьи с блестящими черными глазами, полными весеннего тепла, тоже отпечатались в моей памяти – все вместе и каждая в отдельности.

Свет, который бил мне в глаза, отражаясь от сугробов снаружи, превратился в пурпурный с золотым обрамлением подсолнух, который невозможно было хоть на секунду удержать в памяти, так быстро он менял очертания. Вот и мои здешние впечатления, живые, яркие и красочные, как этот цветок, были столь же неуловимы.

Пурпурно-золотой подсолнух превратился в мерцающее, расплывчатое, золотисто-зеленоватое сияние.

– Цяосю, Цяосю!

– Вы меня звали?

Были ли сказаны эти слова? Мне нужно заглянуть в прошлое и, повернув время вспять, пуститься в погоню за их отзвуками, подобно тому, как гонят по снежному следу лису в надежде найти ее нору.

…На пиру любители выпить были уже во хмелю. Гости, прибывшие издалека, с зажженными фонарями стали со смехом и песнями расходиться по домам. Музыканты и другие помощники пошли на кухню, чтобы подкрепиться подогретым вином, мясными тефтелями и солониной. Потом те, кто хотел спать, с охапками соломы в руках двинулись в пустой сарай; другие же, освещая путь факелами, отправились на маслобойню, чтобы скоротать ночь за игрой в кости. Мне тоже нужно было где-то прилечь.

Хозяйка дома с камелией в седых волосах, покончив с бесчисленными заботами, взяла дрожащей от усталости рукой факел и повела меня в отведенную мне комнату. С факелом, освещавшим путь, я не боялся поскользнуться на снегу, а цветок в прическе старой хозяйки, яркий, будто еще один факел, напоминал мне о моей бабушке, которая лет тридцать тому назад так же хлопотала по хозяйству. Но больше всего меня занимала деревенская девушка, тоже похожая на факел, которая следовала за мной с двумя новыми ватными одеялами. Я еще не знал, кто она, но понял, что ее зовут Цяосю. В неосвещенной части зала она разговаривала с одним из жителей деревни, который убирал музыкальные инструменты. Хозяйка окликнула ее:

– Цяосю, Цяосю, это ты?

– Да, я!

– Помоги мне отнести постельные принадлежности в дальнюю комнату.

Мы втроем вышли из зала, который еще совсем недавно был ярко освещен лампами и звенел музыкой, и свернули в тихий боковой двор большой усадьбы. Внезапная перемена обстановки и наша странная процессия усиливали нереальность происходящего. В комнате, где мне предстояло ночевать, неокрашенные стены из сосны отражали свет керосиновой лампы, накрытой начищенным до блеска колпаком. Только сейчас, при ярком свете, я смог как следует рассмотреть лицо девушки, которая несла мне постель.

Ей было лет семнадцать. Ясные глаза, невинный взгляд, маленький рот с приподнятыми уголками губ; высокая и довольно развитая грудь; толстая коса, похожая на черную змею. Разговаривая, она застенчиво улыбалась, словно не в силах сдержать тайную радость юности. Казалось, в этой улыбке было всё – смысл и ценность жизни, предчувствие и возможность счастья.

Но в тот момент девушка не улыбалась, а тихо стояла у резного изголовья кровати, помогая хозяйке стелить мне постель. Мне нечем было занять себя, я стоял у жаровни посреди комнаты, грея руки и с интересом наблюдая: алая камелия в волосах, будучи в движении, казалась неподвижной; лицо и фигура семнадцатилетней девушки, напротив, оставаясь в покое, пребывали в движении – это создавало странный контраст…

Я подумал: что видели эти чистые невинные глаза в маленькой затерянной в горах деревушке, где не наберется и двух с половиной сотен дворов? Какие песни льются из этих очаровательных губ, когда ей хочется петь? А ее спокойное сердце, приученное к протяжному вою волков в горах и шипению желтобрюхих полозов, свернувшихся вокруг чанов с водой, – способно ли оно отчаянно забиться из-за нового события, новой фантазии, нового искушения? И если бы я писал ее портрет, что запечатлеть в первую очередь: весенний свет в ее глазах или нежную улыбку ее губ? Видимо, я еще не отказался от мечты стать художником.

Мне было невдомек, почему не прислали обычного работника, чтобы подготовить мне постель. Разве это не избавило бы от лишних проблем? И почему девушка пришла не одна, а в сопровождении пожилой хозяйки? И обязательно ли ей уходить вместе с хозяйкой? А если нет, то что мне делать? Для меня это было поистине невероятное приключение. К тому же я был немного пьян и не мог удержаться от улыбки. Одолеваемый сомнениями, я выглядел, наверное, еще большей деревенщиной, чем местные.

Я сказал:

– Тысячу извинений за то, что незваный гость доставил столько хлопот хозяйке! И вам, сестренка, тоже. Госпожа, вы, должно быть, устали, вам уже давно пора отдыхать.

Ответ ясно читался в приподнятых уголках губ, едва сдерживающих улыбку:

– Зачем извиняться? Вы, горожане, такие вежливые! Вас зовешь – не дозовешься. А приехав, вы не пьете, не едите – только и делаете, что извиняетесь.

Горожане вежливы и обходительны, но нельзя сказать, что искренни и достойны доверия. Не зная, как реагировать на невысказанный упрек, я промолчал. Хотел сменить тему, но мне нечего было сказать.

Когда они застелили постель, хозяйка похлопала по старомодным твердым подушкам, наволочки которых были украшены вышивкой со словами «долгая жизнь, богатство и почет» и «птица феникс смотрит на солнце»[85]85
  Об одаренных людях, которые родились в свое время и сумели раскрыть свой талант.


[Закрыть], и забормотала, как будто произнося благословение: «Спокойной ночи! Крепкого сна до самого рассвета, спите, пока мы не позовем вас!» Затем достала из рукава красный бумажный сверточек и сунула под подушку. Я сделал вид, что не заметил. Женщины обменялись многозначительными улыбками, как будто выполнили какую-то важную задачу. Хозяйка встряхнула лампу, проверяя, достаточно ли в ней керосина; повернула ручку горелки, чтобы убедиться, что она работает; осмотрела чайник – надежно ли он стоит на краю жаровни. По-матерински уделив внимание каждой мелочи, она сказала еще несколько незначащих фраз и ушла. А вместе с ней ушла и ее семнадцатилетняя спутница, которая лишь улыбалась и молчала.

Я остался в одиночестве. Было слышно, как скрипит снег под ногами в другом конце двора, как там болтают и смеются. Что все это значит? Охваченный любопытством, я нащупал под подушкой таинственный сверток. В нем были сладости, и я понял, что старая хозяйка следовала старинному деревенскому обычаю. Когда в семье праздновали свадьбу, холостяков в гости не звали. Если же почему-то холостяка оставляли на ночь, следовало пожелать ему крепкого сна и дать пакет со сладостями, чтобы подсластить язык и запечатать губы: вдруг он проснется ночью, а утром сболтнет лишнего о том, что видел или слышал, и тем самым нарушит табу.

Все в жизни символично. Символический смысл этой простой церемонии был пропитан духом сельской идиллии.

Я вспомнил поговорку «Что ни город, то нрав, что ни деревня, то обычай»[86]86
  Букв.: «Придерживайтесь местных обычаев».


[Закрыть]. Но, хоть меня и предупреждали, я не ожидал такого поворота событий. Что следует сказать утром? Запретны ли мысли, приходившие мне в голову? Пройдя пятьдесят ли по снегу, я был полностью измотан физически. Сладкое рисовое вино, шутки и смех на свадебном пиру с его яркими огнями и зажигательной музыкой, деревенское веселье, фантазии, которые пробудила встреча с семнадцатилетней девушкой, утомили меня эмоционально. Оказавшись под теплым мягким одеялом, пахнущим сеном и фруктами, я заснул крепким сном.

Проснувшись, я снова вдохнул воздух волшебной сказки. Искры в жаровне вспыхивали. А если бы я проснулся на пять минут раньше? Может быть, она, едва сдерживая смех, колдуя над жаровней, посматривала в сторону полога (смесь простоты и лукавства!), будто готовая сказать: «Вы, горожане, такие вежливые». Что мне следовало делать, если бы я ее увидел? Вскочить, испугать ее? Молчать с заклеенным сладостями ртом?

Я не мог оставаться в постели. Глянцевые фиолетовые горлицы с парчовым кольцом перьев вокруг шеи ворковали в снегу, призывая своих голубков. Мне хотелось взглянуть на усадьбу утром после снегопада, хотелось увидеть беспорядок после отшумевшей свадьбы, услышать тишину. Посмотреть на красоту и гармонию ручья, зимнего леса, далеких гор, покрытых снегом и освещенных утренним солнцем; а еще на следы лисиц, кроликов и птиц на заснеженной равнине и по обочинам дорог, напоминающие рисунки, в которых отражается многообразие жизни. Но больше всего меня занимало другое. По обычаю, невеста должна утром зайти в кухню, где родственники и друзья уже заготовили всякого рода шутки – смущалась ли она, волновалась ли? А что было утром, когда новобрачные спозаранку пошли к колодцу за водой? Неужели брови невесты действительно изменились за ночь? Смогу ли я увидеть разницу? И если правда то, что рассказывают, то чем отличаются брови молодой жены от бровей той юной семнадцатилетней девушки?

Умывшись, я вышел во двор с твердым намерением не говорить глупостей. Я хотел пойти на гору за усадьбой, чтобы увидеть и найти подтверждение тому, что себе вообразил. Несмотря на ранний час, не я один успел подняться с постели. Во дворе перед домом, под маньчжурским орехом жених, опустившись на корточки, рассматривал кучу пушистых тушек. Он встал до рассвета и по заведенному порядку обошел гору, взяв с собой винтовку и двух работников. Они осмотрели ловушки и принесли двух зайцев, длиннохвостого лесного кота, серого барсука и двух ласок. Ловушки были расставлены по другую сторону горы, на коротком отрезке в половину ли, и всего за одну ночь в них попало столько зверьков. По их виду можно было представить, как и при каких обстоятельствах они встретили свою смерть. Одни были прижаты к земле тяжелым камнем и обездвижены, другие угодили передними лапами в петлю из воловьей кожи, кого-то проткнула бамбуковая палка. Вид этих тушек, сложенных на снегу, напоминал нарисованную красками картину, которая по-настоящему поражала воображение. Но никакая картина не смогла бы передать сложность и разнообразие почти не поддающейся пониманию жизни.

Внимание моего друга привлекло воркование горлиц в бамбуковых зарослях заднего двора. Мы побежали туда. Он рассыпал по снегу чечевицу, зарядил чечевичными зернами свою старую винтовку (для забивания пороха использовался рог антилопы) и стал ждать, притаившись за стогом рисовой соломы. Вот раздались выстрелы, и две птицы, прилетевшие клевать чечевицу, упали в снег. На завтрак в числе других блюд, приготовленных невестой после первой брачной ночи, подали жаренных в остром соусе горлиц.

За столом я слушал рассказ жениха об охоте на тигра, и мне казалось, будто я присутствую при этом – среди прекрасной в своей естественности природы, где люди неистово бьются с другими существами, превращая смертельную схватку в игру, а кровопролитие – в религиозный ритуал.

Брови невесты были изогнуты, на лице – выражение робкой застенчивости. Мне хотелось задать ей вопрос, однако сладости, которые хозяйка вечером положила мне под подушку, не позволяли разомкнуть губ. Вместо меня молчание нарушил стремительно вбежавший работник. Остановившись перед столом, он выпалил на одном дыхании:

– Госпожа, барин, ваша Цяосю… она сбежала, с мужчиной сбежала. Ее видели в лощине. С тем парнем из деревни Мяньчжай, который играл вчера на соне, он ее увез. Наверняка в лагерь Ялаин побежали, их еще можно догнать, далеко не ушли! У Цяосю за спиной был узелок, она улыбалась во весь рот, бесстыжая!

– Ничего себе! Ну и дела!

Все сидевшие за столом на мгновение оцепенели от этой невероятной новости. И я понял, что уже не смогу сравнить брови двух девушек – и что никогда не стану художником.

Потом я снова сидел один у жаровни в своей комнатке, слушая, как закипает в чайнике вода. Казалось, я чего-то лишился – словно девушка нечаянно унесла это в своем маленьком узелке. Мне бы вернуть ее, но где искать?

Но, пожалуй, скорее я не лишился, а приобрел. Что? Судите сами, читатели, я был в этой деревне только второй день, и, если вычесть время сна, все увиденное и услышанное произошло за семь часов. Полнота и насыщенность жизни, присущие этому месту, ввергли мои чувства и разум в смятение.

Солнце светило сквозь оконный переплет, с крыши капал тающий снег. Мне только-только исполнилось восемнадцать лет.

1946 г.

ЦЯОСЮ И ДУНШЭН

перевод Н. К. Хузиятовой, Е. Т. Хузиятовой

Снег таял. Повсюду в канавах между полями талая вода стекалась в ручейки, ручейки в реки, будто собираясь с силами, чтобы радостно устремиться к далекому морю. Птицы, щебечущие в бамбуковых зарослях у горного ручья, где еще лежал снег, спешили рассказать о приходе весны задолго до появления цветов и трав, – будто приглашали меня поглядеть. Особенно выделялся голос горлицы с глянцевым опереньем и полосками на шее в форме ожерелья, которая поселилась здесь, в бамбуковой роще за моим окном. Ее пение становилось все причудливее, в нем словно звучали голоса – мой и Цяосю:

– Цяосю, Цяосю! Ты действительно хочешь сбежать? Не делай этого!

– Вы меня звали? Раньше вы не замечали меня, почему же упрекаете сейчас?

Этот воображаемый диалог звучал в моем затуманенном сном сознании с первого дня пребывания здесь. Когда я окончательно проснулся, меня охватила грусть. Сегодня эти слова прозвучали особенно отчетливо и куда насмешливее, чем тогда. Мне невмоготу было оставаться в большой усадьбе.

Я переехал на окраину деревни, в небольшую комнату на верхнем этаже боковой башенки храма Яо-вана, Царя лекарств[87]87
  Титул мифического бога-покровителя земледелия и медицины Шэнь-нуна.


[Закрыть]. Лучшего места невозможно было придумать: храм от деревни отделяло большое поле, он стоял совершенно обособленно. Жажда уединения означала, что я обрел всё – по крайней мере, все, чего мог пожелать в свои восемнадцать лет.

За свою жизнь я успел побывать во многих необычных местах, пересечь множество мостов, поплавать на разных лодках, и что только не служило мне постелью. Но никогда прежде я не испытывал такого странного чувства эфемерности жизни, как две недели назад, на огромной кровати с резным изголовьем из китайского лавра в усадьбе семьи Мань, когда сквозь сон слышал отдаленное пение горных птиц и бульканье кипящей воды в чайнике на жаровне посреди комнаты. И теперь, когда я растянулся на простой дощатой лежанке в скромной комнатке, пение птиц заполнило пустоту в моем сердце еще более неуловимыми и непостижимыми чувствами.

Внутренний двор храма, когда-то просторный, зарос мелколистным бамбуком. Единственная дорожка, выложенная иссиня-серыми каменными плитами, по которой я прогуливался в одиночестве, вела в глубь зарослей. Там рос бамбук всех видов: черный пальмовый – из него обычно делают трости, белый – он хорош для флейт, был даже «змеиный хвост», из которого получаются отличные удочки. Шелест листьев разных видов бамбука сливался в тихий звон, какой издают осколки разбивающейся яшмы, вызывая ощущение холода, – и этот холод не имел ничего общего с холодом от снега.

Еще более уединенным местом была крыша моего жилища. Башенка стояла на холме и как нельзя лучше подходила для любования окрестностями. Круглые сутки наверху слышался гомон незнакомых мне птиц. Одни пели безмятежно, наслаждаясь жизнью и собственной музыкой, будто прониклись духом у-вэй[88]88
  Созерцательная пассивность, недеяние, отсутствие [целенаправленной] деятельности – термин китайской философии, в особенности даосизма.


[Закрыть]. Другие суетились, спеша найти пару, полные любовного томления. Горлица с глянцевым опереньем была моей самой желанной гостьей на крыше. Мое переселение сюда было похоже на бегство, однако здесь я оказался ближе к ней. Ее непрерывное воркование, тихое и печальное, напоминало мне о том, чего я так и не смог сделать, хотя и следовало, – перестать думать о Цяосю и ее исчезновении.

Я приехал в эту заснеженную деревню, чтобы принять участие в свадебных торжествах моего друга. После пиршества пожилая хозяйка усадьбы зажгла факел, чтобы проводить меня в отведенную мне комнату. Вслед за ней с постельными принадлежностями в руках шла семнадцатилетняя деревенская девушка Цяосю. Она, не издав ни звука, застелила мне постель. Я задумал сравнить ее брови с бровями невесты, чтобы проверить, правду ли мне рассказывали[89]89
  Считается, что девушка народности мяо выщипывала свои густые черные брови в тонкую дугу только за день до свадьбы. Делалось это для того, чтобы наутро очаровать мужа. Во время церемонии ее лицо оставалось скрытым под красной вуалью, только на следующий день можно было увидеть «новую» женщину, которая вчера была невестой.


[Закрыть]. Ее заплетенные в косу волосы, крепкие красивые руки и ноги пробуждали во мне, восемнадцатилетнем, необузданные фантазии. А утром за завтраком я услышал, что она, собрав узелок, сбежала с деревенским парнем, который накануне вечером играл на соне. В этом узелке она словно бы унесла часть меня – сердце или, по крайней мере, покой.

Прошло уже полмесяца с тех пор, как она сбежала, а новостей от нее все не было. Стоило мне задуматься, где теперь эта деревенская девушка с блестящими черными волосами, яркими глазами и высокой грудью, как она живет с мужчиной и чем это закончится, как я приходил в смятение. То, что она унесла с собой, было потеряно безвозвратно; но и сама девушка – тепло в ее ясных глазах, ее жизненная сила – все это отдалялось, бледнело под наплывом новых событий продолжающейся жизни, забывалось и грозило исчезнуть совсем, не оставив следа.

Где-то у Западных ворот Дасигуань в Чандэ, в переулке Юцзясян в Чэньчжоу, на бесчисленных маленьких лодках, пришвартованных у причалов вдоль берегов реки Юаньшуй, тысячи молодых проституток обслуживали путешественников и торговцев. Девушки с тонкими изогнутыми бровями грелись на солнце, устроившись на носу или на корме лодки, весь день до захода солнца пели песенку «О ком мечтаю»[90]90
  «В январе я мечтаю о таком мужчине, который…/ В феврале я мечтаю о мужчине, который…» и так десять куплетов с последующими повторами и вариациями.


[Закрыть], пришивали подметки к суконной обуви, вышивали кисеты и кошельки, чтобы этими маленькими подарками завоевать сердца проходивших лодочников. У них были простые лица, но они светились изнутри сиянием юности. Однако, как бы отчаянно ни боролись эти девушки, связанные по рукам и ногам своим положением, они не могли вырваться – рано или поздно их ждал трагический конец. Их любовь переплеталась с ненавистью, а прощать они не умели. Каждый день приходила весть, что еще одна повесилась или утопилась. Они были из таких же семей, как Цяосю, и начинали так же, как она. Вступив в пору взросления, когда пробуждается чувственность, они под действием неодолимой страсти бежали, не задумываясь о последствиях, в нарушение деревенских традиций. Как говорится, «не останавливайся, пока не доберешься до Хуанхэ»[91]91
  Образно в знач.: не отказываться от своих надежд (замыслов, цели) до самой могилы.


[Закрыть]. Но большая часть вод из горных источников не доходит даже до озера Дунтинху[92]92
  Озеро в северной части провинции Хунань.


[Закрыть]. Так и девушки – застревали в каком-нибудь городке или на пристани у реки до конца жизни. И не могли ни отправиться дальше, ни вернуться назад.

В храме Царя лекарств, где я поселился, проходили деревенские сходы. Здесь же располагались начальная школа для детей из входящих в бао дворов, а также канцелярия штаба народного ополчения миньтуань[93]93
  До 1949 г. помещичьи охранные отряды в Китае, с их помощью велась борьба с крестьянскими восстаниями, взималась арендная плата и т. д.


[Закрыть] по охране местного правопорядка. Были новогодние каникулы, ученики и учителя разошлись по домам. Сходы же проводились нечасто и проходили по-разному. Дважды в год, весной и осенью, когда приглашали труппу для ритуального кукольного представления и собирали на это пожертвования, они были шумными и оживленными. Когда же помещики и жители деревни собирались, чтобы обсудить распоряжения уездного правительства, сходы протекали вяло.

Поддерживать порядок и спокойствие в деревне было несложно. У ополчения было не много обязанностей, поэтому за исключением командира отряда, моего друга по фамилии Мань, который одновременно был начальником бао, на постоянной службе было только два человека: штабной писарь, который носил очки, любил читать «Кулинарные рецепты Юань Мэя»[94]94
  Сочинение, написанное литератором XVIII в., известным под именами Суй Юань и Юань Мэй.


[Закрыть] и писал документы маленькой зеленой авторучкой, и посыльный, простодушный четырнадцатилетний мальчик. И хотя в отряде было больше тридцати стволов разного огнестрельного оружия, оно большей частью хранилось по домам у владельцев, зажиточных сельчан, на всякий случай, потому что обычно в его использовании не было необходимости. Другими словами, в этих местах было тихо. А раз не нужно было предпринимать усилий, чтобы поддерживать порядок, то первозданное спокойствие в деревне на первый взгляд казалось незыблемым.

За две недели, что прожил в храме, я почти нигде не побывал. Вместе с командиром отряда раз-другой сходил на рынок купить шкуры тигра и леопарда и выбрать бойцовых петухов, да вместе с сельчанами поохотился с собаками на зайцев: мы кружили между скалами в скользких от весенней распутицы ущельях, пока не сбились в кучу, уставшие и вымокшие. Все остальное время я просто наблюдал, как писарь и посыльный играли в шахматы. Одному далеко за сорок, другому не исполнилось и пятнадцати. Недостаток умения они восполняли концентрацией внимания. Для меня в штабе нашелся неполный комплект литографического издания «Описаний удивительного из кабинета Ляо»[95]95
  «Ляо чжай чжи и» или «Описание удивительного из кабинета Ляо» – самое известное собрание странных историй в духе танских новелл чуаньци, написанных Пу Сунлином (1640–1715).


[Закрыть]. Чтение такой книги как нельзя лучше соответствовало духу этого места.

Но благодаря тому, что я обнаружил в углу жилого помещения штаба выводок только что вылупившихся цыплят и нашел в изголовье стаявшей там кровати множество пучков неизвестных мне лекарственных трав, мне удалось, несмотря на разницу в возрасте, подружиться с писарем. А потом и посыльный (правда, в силу других обстоятельств) стал мне задушевным другом. После нескольких дней чтения волшебных историй из «Описаний удивительного» мне уже казалось, будто красавицы Цинфэн и Хуанъин[96]96
  Главные героини рассказов Пу Сунлина о необычайном: лиса-оборотень и дух хризантемы, обе в человеческом обличье.


[Закрыть] в один прекрасный день предстанут предо мной, и я почти слышал их легкие шаги на лестнице. Но это был лишь шорох мышиных лапок, а юные девы так и не заглянули. Тревожные фантазии, в которых страх смешивается с восторгом, обычно нравятся восемнадцатилетним. Но, сойдясь ближе с писарем и посыльным, я понял, что больше не нуждаюсь в старых, потрепанных временем книгах. Ведь можно припасть к другой, по-настоящему великой книге, живой и полной увлекательных сюжетов.

Мать Цяосю была родом из Сикоу. В двадцать три года она стала вдовой, на ее плечи легли заботы о Цяосю, которой не исполнилось еще и двух лет, и о семи му земли на горном склоне. Не желая мириться со своей горькой судьбой, она начала тайно встречаться с охотником на тигров из деревни Хуанлочжай. Когда члены ее клана узнали об этом, они сговорились поймать молодую вдову с возлюбленным на месте преступления, чтобы заполучить ее тощее поле. В конце концов им это удалось. Кружа вокруг влюбленных, как шершни, члены клана загнали их в родовой храм для публичного судилища. Сперва они хотели лишь устроить спектакль и напугать пару, а потом и хорошенько побить, чтобы получить извращенное удовольствие от их страданий. Затем женщину выдали бы замуж куда-нибудь на сторону, а выкуп за невесту послужил бы «платой за лицо»[97]97
  За сохранение доброго имени, чести, репутации клана.


[Закрыть]; небольшая его часть ушла бы на покупку ритуальных бумажных денег, чтобы сжечь в храме предков, а остальное разделили бы между собой родичи – кто насколько поучаствовал в этом добром деле. Таков был старый местный обычай, и посторонние не вмешивались, когда все шло как заведено.

Но случилось так, что тогдашний глава клана затаил обиду на мать Цяосю еще до того, как она вышла замуж. Он хотел выдать ее за своего хромого сына, а она отказалась, сославшись на увечье жениха. Потом глава клана неоднократно ее домогался, но она возмущенно давала ему отпор и ругала старым развратником. Глава клана опасался, что она сделает это достоянием общественности, и теперь, когда вокруг женщины вспыхнул скандал, он вспомнил о былой обиде и решил свести счеты. Он настоял, чтобы охотнику на тигров из Хуанлочжая на глазах у возлюбленной перебили обе ноги. Во время расправы охотник, стиснув зубы, не издал ни звука и не сводил с женщины глаз. Когда пытка закончилась, двое мужчин приготовились нести его на носилках домой – в другую деревню в двенадцати ли от этой. Охотника поймали с поличным, его односельчане вряд ли стали бы возмущаться. Молодая вдова обратилась к своему клану и сказала, что готова последовать за возлюбленным, пусть даже ей придется отказаться от земли и от дочери. Это грозило полной потерей лица, особенно для главы клана. Терзаемый злобой, он желал устранить причину опасности раз и навсегда. Ссылаясь на традицию, он настаивал, что бесстыдницу следует утопить, а не позволять ей кормить сплетнями Хуанлочжай. Он был из ученого сословия, имел начальную степень, знал множество изречений Конфуция, обладал властью и положением. Даже молодые члены клана, которые были с ним не согласны, боялись его. И это заманчивое решение он предлагал, якобы чтобы защитить доброе имя клана. А судьбу Цяосю можно будет решить позже.

На толпу несложно повлиять: все согласились без особых раздумий. Не успел клан выразить свою волю, как доброхоты, подгоняя события, отправились на поиски веревок и жернова. Уже невозможно было разобрать, где кончается мораль и начинается подспудная страсть к мучительству. Женщины и девушки, правда, держались в стороне. Напуганные, совершенно беспомощные, они тихо взывали к небесам, не имея возможности помешать происходящему. Возле храма предков парни раздели вдову донага, связали ей руки и, туго обмотав шею прутьями лозы, привязали на спину жернов. Плотно обступив ее и с вожделением рассматривая обнаженное тело, они яростно поносили ее за бесстыдство.

Молодая вдова сносила все это молча, ее полные слез глаза скользили по толпе в поисках ее мучителя, главы клана. Он притворялся разгневанным, боясь разоблачения. Пока ее раздевали, он жадно пожирал ее тело глазами, крича: «Грязь! Мерзость!» Затем поспешил в храм, сделав вид, будто слишком занят: надо было обсудить с другими старейшинами клана, как представить дело в отчете уездным властям. Они составили бумагу, в которой во всем обвинили возмущенную толпу, в заключение выразив надежду, что такой исход дела в дальнейшем позволит избежать повторения подобного. Глава клана успокаивал боязливых стариков, без устали цитируя изречения из священных канонических книг, и внушал им, что их долг – искоренять зло. Он боялся, что они остынут и откажутся от принятого решения.

Ближе к полудню глава клана и добровольцы из тех, кто любит совать нос в чужие дела, потащили молодую вдову в Сикоу, посадили в лодочку и двинулись вверх по течению к большой заводи. Женщина опустила голову и молчала, глядя на бегущую воду и отражения облаков, разбитые рябью от весел. Может быть, она думала о своем рождении в следующей жизни; может быть, о том, как отвергла домогательства главы клана; может быть, о мелких обидах, которые она нанесла другим или другие нанесли ей. Может быть, она думала только об охотнике на тигров и о том, что его ждет. А ее Цяосю? Ей нет еще и двух лет, неужели ее задушат? Как раз перед тем как отправиться к реке, дальняя родственница принесла невинное дитя, чтобы молодая вдова в последний раз покормила девочку грудью. Глава клана тогда заорал: «Старая лиса! С ума сошла, убирайся прочь!» – и отшвырнул старуху ногой. А молодая вдова словно воспринимала происходящее как должное: не рыдала от ужаса, не сыпала проклятьями и даже не казалась особенно встревоженной.

Глава клана сидел на корме и, похоже, избегал смотреть на молодую вдову. В его душе бушевали страсти. Он, явно пытаясь заглушить угрызения совести, бубнил, что все делается как положено, что на карту поставлена репутация всего клана, что он не вправе поступить иначе, ибо как глава клана и человек образованный отвечает за поддержание нравственности. Излишне говорить, что он не испытывал отвращения к молодому, здоровому женскому телу; он возражал лишь против того, что этим телом наслаждался кто-то другой. «Удобрения не льют на чужие поля», гласит пословица. Ревность питала его негодование, разжигая жажду мести – и он торопил гребцов.