Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Но письма больше нет. Сколько бы я ни прожигала экран взглядом, его не существует.

И теперь уже слишком поздно, чтобы вернуть его обратно.

До

В последние четыре дня, которые я провожу с Майклом, мы ни разу не заговариваем о возможности моего нового приезда. И всё же иногда его взгляд становится отрешённым, словно он спорит сам с собой, и порой я ловлю в его глазах такое напряжение, что мой пульс в ответ сбивается и скачет.

Наши поцелуи становятся глубже. Дольше. Пропитанными отчаянием. Майкл делает всё, кроме того, чтобы сорвать с меня бельё, а я всё, кроме того, чтобы сорвать с него. Мы извиваемся, потеем и стонем вместе, пока я почти не кончаю лишь от ритма его бёдер, но останавливаюсь. Я хочу, чтобы он был во мне – в первый раз. Хочу получить от него всё, что он может дать, сразу, целиком.

Это пытка.

По настоянию Майкла я ставлю бронь на билет в Афины – с возможностью выкупить его в любой момент до вылета. Денег, заработанных в ипотечной компании, мне вполне хватает, но я не нажимаю ни «Купить», ни «Отменить». Потому что как решить, какую половину собственного сердца вырвать?

В наше последнее утро вместе, а может, первое из многих, я просыпаюсь и вижу поднос с завтраком на белых простынях.

Майкл стоит рядом с кроватью в одних боксерах, держа в руке красную розу. В рассеянном утреннем тумане он выглядит как ангел, случайно упавший на землю.

Я приподнимаюсь, и сердце натужно бьётся о рёбра. Возможно, имя ему и правда подходит. По крайней мере, он ворвался в мою жизнь как чудо, и сегодня наконец, наконец-то станет моим – так, как я этого хочу.

Вот только чем дольше я смотрю, тем неправильнее кажется его улыбка. Обычную лёгкость заостряет край отчаяния, словно он ждёт сногсшибательного секса, а потом будет смотреть, как я улетаю.

Что, разумеется, так и есть.

– Я приготовил твоё любимое, – говорит он. – Яйца Бенедикт с беконом.

– Вау, – сипло выдыхаю я. Мой взгляд скользит к его идеально упакованному... Этот момент вынашивался целый месяц. – Такое ощущение, будто ты изо всех сил пытаешься затащить меня в постель. Или что-то в этом роде.

Он бросает на меня понимающий взгляд и кладёт розу на поднос.

– Знаешь, у меня ушло три попытки, чтобы правильно сделать голландез. Я и понятия не имел, что яйца и масло могут быть такими капризными, когда их смешиваешь. Будто у них какая-то личная вражда.

Он старается говорить легко, но меня не обманешь.

– Майкл…

– Всё нормально, – быстро говорит он. – Я в порядке. Завтра не существует, помнишь? Есть только сегодня.

Я киваю. Эти волшебные слова сейчас почему-то звучат грустно.

Он прочищает горло. – Так… во сколько у тебя рейс?

Я отвожу взгляд. Я не говорю ему, что билет на самом деле не куплен – у меня лишь возможность.

– В восемь вечера.

– Ладно. – Он медленно выдыхает. – Времени полно. Поешь, а потом я отвезу тебя в одно место.

Разочарование накрывает меня волной.

– Отвезёшь куда-то? Но… разве ты не хочешь сначала заняться чем-нибудь другим?

– Ты что, ожидала, что я наброшусь на тебя, как только ты проснёшься?

– Я бы не сказала, чтоожидала. – Я облизываю губы. – Скорее отчаянно, бесстыдно умоляла об этом у себя в голове.

– Правда, – говорит он, и это не вопрос.

– Правда.

Он стоит так долго, что воздух словно трещит и искрит. Выпуклость под его боксерами становится заметно… выпуклее, но вместо того, чтобы повалить меня, как я мечтаю, он лишь поправляет себя и отступает на шаг.

– Не испорть всё. У меня есть потрясающий план. Потому что, если я и усвоил что-то из романтических комедий, а мне кажется, там вообще всего один урок, так это его.

Я впиваюсь взглядом в его впечатляющее «внизу».

– В этой комнате сейчас нет ничего, что не было бы невероятно запоминающимся.

– Знаешь, у меня начинает складываться ощущение, что ты хочешь меня только из-за моего тела.

– Такая вероятность существует, – отвечаю я.

Его язык скользит по нижней губе. Я вижу, как качаются чаши весов в его голове. Я представляю, как поднос с завтраком падает на пол, как он наваливается на меня, врывается, заявляя права, как каждый отточенный мускул напрягается, пока он погружается в меня целиком.

Даже в разгорячённом воображении это почти слишком. Мне приходится сжать бёдра, чтобы утихомирить пульсирующую боль между ними.

Майкл встряхивается, разрывая момент.

– У меня естьплан, маленькая ты проказница. И начинается он с завтрака. Не испорть его.

Я дую губы, но вынуждена признать, что яйца выглядят невероятно. Голландез заливает половину тарелки, пробуждая совсем другой голод.

– Ладно. Сначала еда. Потом это тайное место. Где ты собираешься…?

– Сказать тебе кое-что. – Его голос становится ниже. – Обо мне. Мне нужно кое-что прояснить, прежде чем мы пойдём дальше.

– Подожди… что? – Я хмурюсь. – Это звучит зловеще.

Его улыбка кажется разбавленной.

– Надеюсь, что нет.

– Ну ла-а-адно, – тяну я. – Но звучит так, будто ты всё это время скрывал какую-то огромную тайну.

Тайна. Даже само слово странное на вкус.

– Нет, не тайну. Скорее… полное раскрытие информации. Осознанное согласие, так сказать.

Я выбираюсь из кровати, внезапно нуждаясь в его прикосновении больше всего на свете. На полпути меня осеняет мысль, и я замираю.

– Это что, про какую-то неизлечимую венерическую болезнь?

Его губы дёргаются.

– Нет. И это вовсе не так уж потрясающе. Обещаю. Так что просто… наслаждайся завтраком. Мне нужно быстро сбегать по одному делу, а когда я вернусь, отвезу тебя в особенное место. И мы поговорим. А потом, если ты всё ещё захочешь тот прощальный подарок, о котором мы договорились… – Его ухмылка с трудом прорывается наружу, и на миг он снова кажется собой: привычная уверенность выжигает напряжение так же, как солнце Сигроув рассеивает океанскую дымку летними утрами.

Я встаю на цыпочки и целую его. Знакомое ощущение губ убеждает меня, что что бы он ни собирался сказать, это ничего не изменит.

– А потом? Что потом?

Его голос, выдержанный, как старый бурбон, превращается в дым и пепел.

– Потом я трахну тебя так, как тебя никогда не трахали.

Дрожь проходит по всему телу, и когда он улыбается снова, я улыбаюсь в ответ. Ни один из нас не говорит о том, что будет после.

Это подождёт, решаю я. Потому что прямо сейчас я хочу быть здесь. С ним. И нигде больше.

– Возвращайся скорее, – говорю я.

После

В первое утро в домике у меня в голове царит полный хаос.

Я пытаюсь сбежать от него, бродя по гостиной, но она выглядит совсем не так, как я её помню. Безделушки с каминной полки исчезли, вместе с совиными часами с выпученными глазами на стене. Плетёная кушетка и стол из расколотых брёвен теперь стоят под идеальным прямым углом к камину, а стены, обшитые сучковатой сосной, блестят – их, без сомнения, недавно отполировали, готовя домик к продаже.

Этот чужой порядок заставляет меня тосковать по уютному, контролируемому беспорядку моего детства. Он хотя бы мог бы утихомирить тот кавардак у меня в голове, где глянцевые журнальные вырезки падают и падают, так и не достигая пола. Где скреплённая стопка распечатанных листов распахивается, обнажая чернильную подпись, раскалывающую мою жизнь надвое. Где не думающие бывшие шурины рассылают письма...

Моя рука резко взмывает вверх. Кто-то сложил плед на кушетке с военной аккуратностью, и я сдёргиваю его. Потом марш-броском иду на кухню, наполовину выдвигаю ящик со столовыми приборами и комкаю кухонное полотенце возле раковины. Забираю багаж из машины, распахиваю чемодан у кровати и оставляю простыни нарочно смятыми.

Этот акт бунта меня успокаивает. Или, по крайней мере, обманывает, заставляя чувствовать, будто у меня есть хоть какое-то влияние на ту аварию, в которую превратилась моя жизнь.

Так или иначе, к тому моменту, как я заканчиваю, мой разум достаточно утихает, чтобы я смогла умыться, привести себя в порядок и перекинуть через плечо сумку с ноутбуком. Мне нужно сдать статью для работы и запастись продуктами на четыре дня в домике.

Через двадцать минут я паркуюсь под углом на Мэйн-стрит Миллбрука, у кофейниGrounds for Dismissal. Мимо неспешно проходят пешеходы. Я наблюдаю за ними через лобовое стекло и думаю, у скольких из них в какой-то момент жизнь рассыпалась на куски.

Как они смогли двигаться дальше? Убегая от боли? Пытаясь забыть?

Начиная всё сначала?

Почему, чёрт возьми, к этому не прилагается инструкция?

В кофейне я устраиваюсь в мягком кресле. Ореховый латте сладко обволакивает язык, пока я на автопилоте пишу статью о помпах непрерывной подачи инсулина. Текст меня не вдохновляет – он такой же сухой и неаппетитный, как сырые макароны, но работа даёт структуру, и я продолжаю продираться через неё, хотя страховая выплата по Майклу, вероятно, позволила бы мне уйти на пенсию хоть завтра.

Наконец я отправляю статью и допиваю остатки кофе. Кофеин искрится в крови, и я открываю папку «Корзина» в почте. Пустой экран смотрит на меня в ответ. Ни кнопки восстановления, ни способа отменить вчерашний порыв. Если только…

Идея прорастает. Я выхаживаю её, сижу с ней, пока не убеждаюсь.

Я достаю телефон и лезу в контакты. У Кейт дети уже должны быть на ногах, а значит, её муж-техногений – который, по чистой случайности, работает в том же мегаконгломерате, что владеет моим почтовым сервисом, наверняка заперт у себя в кабинете.

Таннер отвечает с первого гудка.

– Э-э… привет? Мина? Это правда ты?

– Ага. Привет, Таннер. Как дела?

Он делает паузу. – Ты мне случайно позвонила?

Я морщусь. Мы не общались месяцами, и я понимаю, насколько невоспитанно прерывать радиомолчание ради просьбы об услуге, но вариантов у меня немного.

– Нет, я позвонила специально. И заранее извиняюсь, я знаю, что веду себя как свинья, но надеялась, что ты сможешь мне помочь. Ты не мог бы восстановить одно письмо? Я очистила корзину, а там было кое-что нужное.

Тишина. Я готовлюсь к худшему, гадая, не повесит ли он трубку. Я бы его не винила.

Но когда он отвечает, в голосе слышится интерес.

– В принципе, возможно, – медленно говорит он. – Насколько старым было письмо?

Моя хватка на телефоне ослабевает. Конечно. Это как раз то, что Таннер любит. Загадки. Вызовы. Для него поиск утраченных данных – почти что день в спа.

– Несколько месяцев, – говорю я. – Точной даты не знаю, но оно было от Грейсона Дрейка.

Таннер, похоже, не замечает, чьё имя я назвала.

– Ладно, ладно. Ты знаешь адрес его электронной почты?

Я прикусываю щёку. – Нет, извини.

– Ничего, можно попробовать по имени. – Он пускается в бодрое объяснение про серверные кэши и резервные копии, из которого я понимаю примерно процентов пять. На фоне стучат клавиши.

Когда его монолог заканчивается, я спрашиваю: – Звучит отлично. Сколько это займёт?

– Пару дней, наверное. Придётся перевернуть несколько камней, но я позвоню, когда что-нибудь найду.

– Спасибо, Таннер. Я ценю это больше, чем могу выразить. Как минимум, я должна тебе бутылку чего-нибудь дорогого. Что ты любишь?

Он тихо смеётся.

– Что бы ни захотела Кейт.

Я улыбаюсь. Иногда он бывает рассеянным, но мою лучшую подругу он любит по-настоящему.

Повесив трубку, я подумываю о втором латте, но решаю отказаться и вместо этого просматриваю оставшиеся непрочитанные письма. В конце концов, Кейт была права. От реальной жизни можно прятаться лишь какое-то время.

На середине списка окружающий звон посуды исчезает. Похоже, я зря потратила одолжение Таннера, потому что Грейсон прислал мне второе письмо – как минимум через месяц после первого. Его имя жжёт экран чёрными буквами, рядом с ещё одной темой из одного слова: «Апелляция».

Пульс ускоряется, как валун, летящий с горы.

Дорогая Мина,

Прежде всего – я не виню тебя за отсутствие ответа. Поразмыслив, я понял, насколько эгоистично было с моей стороны писать тебе ни с того ни с сего и о чём-то просить.

Я знаю, что не имею на это никакого права. Совсем никакого.

Я пытался представить, как смерть Майкла повлияла на тебя. Очевидно, мы с ним разошлись очень давно, но я всё равно его оплакивал, и временами это ощущалось как бесконечное истечение духа, оставляющее меня пустым. Подозреваю, для тебя это умножено на порядок – ведь ты была его женой. В сущности, мне жаль, что я что-то от тебя требовал, когда ты и так, вероятно, перегружена.

Жаль, что никто ещё не изобрёл кнопку «отозвать письмо».

Если бы она существовала, я бы ей воспользовался. Но раз мы всё ещё её ждём, скажу прямо, без расплывчатых и неуместных просьб: мне нужно знать, что с тобой всё в порядке. По крайней мере, ты вдова моего брата, и это для меня что-то значит, независимо от проблем, которые были у нас с Майклом.

Я постараюсь сделать встречу полезной для тебя. Если тебе нужно плечо, чтобы поплакать, у меня их целых два (!). Или если ты предпочтёшь выплеснуть ярость по поводу несправедливости смерти Майкла – меня совсем не пугают ругательства, крики, увечья или любые другие способы. И, как вариант, если ты захочешь плеснуть мне в лицо чашкой кофе в качестве возмездия за первое письмо и всё остальное – угощаю.

Выбирай что-то одно. Или, если почувствуешь себя особенно смелой, все три.

Дай знать.

Грейсон

Я перечитываю письмо три раза.

По сравнению с первым, это словно писал другой человек. Тот, кто совсем не похож на моего мужа, потому что сделал ровно противоположное – не подтолкнул меня бежать. Он пригласил менячувствовать. Сознательно подорвать свою мину.

Более того, он признал ущерб, который нанёс. Майклу. Нам.

Я быстро набираю ответ. Я не цензурирую себя, как делала это с мужем в последние годы. Я просто пишу то, что чувствую, и не думаю, как он это воспримет.

Грейсон,

Ты прав. Твоё первое письмо меня взбесило, хотя, признаю, это, вероятно, было больше про меня, чем про тебя. Второе… уже нет. Но при всей привлекательности идеи облить тебя горячим напитком (ключевой вопрос, конечно, смогу ли я на самом деле вынести мысль о том, чтобы испортить отличный ореховый латте), я пока не готова встречаться с человеком, у которого лицо Майкла. Увидеть тебя в National Geographic было и так странно (вот уж способ узнать, что у твоего мужа есть идентичный близнец!), так что личная встреча, боюсь, будет слишком.

При этом, нам, наверное, всё же стоит поговорить. Сейчас я в семейном домике, связь тут так себе, но ты можешь позвонить на стационарный телефон. (Готова поспорить, ты и не знал, что такие ещё существуют.)

Предложение с кофе оставь в резерве. И с ругательствами – тоже.

Мина

Я добавляю номер домика и перечитываю написанное. Я почти чувствую за словами живого человека, с настоящим сердцем, которое бьётся. Та женщина, которой я была раньше, проглядывает сквозь текст, как точка света сквозь изодранную занавеску.

Я нажимаю «Отправить» и захлопываю ноутбук.

Вернувшись в Porsche, я направляюсь к магазину на окраине Миллбрука. В городке всего три светофора, так что дорога короткая. На парковке машина Майкла ловит несколько одобрительных взглядов, я отвечаю на несколько дружелюбных улыбок и быстро справляюсь с покупками.

Я убеждаю себя, что спешу лишь потому, что хочу найти утешение в лесу. Но под мечтами о высоких деревьях и шепчущем ветре кипит ещё кое-что.

Я не вглядываюсь в это слишком пристально. Не уверена, что вообще хочу знать, что именно, даже когда лечу через кассу и подгоняю Porsche всё быстрее на обратной дороге. Всё это время в животе гудит целый улей пчёл.

У домика я только вставляю ключ в замок, как внутри раздаётся звонок стационарного телефона.

До

«Быстрое дело» Майкла затягивается надолго.

В его отсутствие я смакую домашний завтрак, а потом принимаю душ. Когда, распаренная и вся в каплях воды, выхожу и зову его по имени, мне отвечает лишь собственное эхо.

Пожав плечами, я сушу волосы феном и делаю макияж, добавляя подводки, чтобы голубые глаза казались ярче. Выбираю самое сексуальное бельё – комплект из бюстгальтера и стрингов, а сверху надеваю ярко-жёлтую футболку и джинсовые шорты с необработанным краем. На этом этапе мне уже не кажется, что нужно так ужстараться произвести на Майкла впечатление.

Проходит ещё полчаса, но я не волнуюсь. Как обычно, оказываюсь перед фотографией торнадо. Она завораживает меня, заставляя гадать, каким должен быть человек, способный создать такой мощный образ. В воображении возникает мужчина с изумрудными глазами, с каштановыми волосами, прилипшими ко лбу под натиском надвигающейся бури.

О чём думал Грейсон в том далёком поле в Канзасе? Видел ли он в разрушительной силе природы что-то глубокое – как Майкл в звёздах той ночью в обсерватории? Или торнадо просто напоминал ему о боли? О потере Лили?

Когда я, наконец, отрываюсь от снимка, часы на микроволновке показывают 10:30. Прошло два часа. Нахмурившись, я подхожу с телефоном к окнам, смотрю на туман над океаном и нажимаю имя Майкла.

Звонок сразу уходит на автоответчик, будто его телефон вообще выключен.

Сердце сжимается. Впервые мне приходит в голову, что что-то не так. А когда проходят ещё два часа, и Майкл всё не возвращается, я понимаю: что-то действительно не так.

Снаружи тёмные тучи плюются дождём, струйки которого стекают по стёклам. Внутри я меряю шагами комнату. Я звоню Майклу ещё с десяток раз, и каждый безрезультатно.

Сомнения вползают в голову, как колючие лианы. Я представляю любимого, лежащего в крови, жертву бессмысленного насилия. Воображаю, как «Ауди» слетает с моста и утаскивает его в чёрные глубины залива. Я чувствую, как мой мир заканчивается без моего согласия, и этот ужас почти душит меня.

Если бы я только сказала ему, что хочу остаться. Если бы решила не садиться на этот дурацкий самолёт, Майкл не поехал бы туда, куда он поехал.

Тошнота скручивает внутренности. Сжимаю телефон так сильно, что корпус поскрипывает, умоляя экран загореться – звонком, сообщением, чем угодно.

Когда он, наконец, издаёт сигнал входящего сообщения, у меня подкашиваются колени. Но я вижу имя Кейт и изо всех сил стараюсь устоять.

Кейт: Как дела в Сиэтле? Я скучаю. Новая работа ничего, но была бы в сто раз веселее, если бы ты была рядом и могла ныть про всё, что бесит. В общем, надеюсь, тебе классно у Патрика и что у тебя уже хватает денег на билет.

Буквы плывут. Я понимаю, что за весь месяц своего бредового состояния почти не думала о лучшей подруге. В тумане набираю:

Я: Я вообще не у Патрика. Я переехала к Майклу. Прости, я совсем забыла тебе сказать.

Когда телефон пиликает – раз, другой, ещё и ещё, я откладываю его и щурюсь сквозь дождевую завесу в надежде увидеть Майкла, идущего вдоль набережной. Я бы вышла искать его, но понятия не имею, куда именно он ушёл.

Горло обжигает кислотой. Минуты крадутся одна за другой, каждая как новый оборот винта в каком-нибудь средневековом орудии пыток, медленно и мучительно дробящем кости.

Я прохожу по всем комнатам. Без толку звоню Майклу. Отменяю забронированный билет в Афины, но даже это не облегчает тысячефунтовую тяжесть в груди.

В пять вечера я, наконец, осознаю, что, если и когда он вернётся, я одета совершенно не по погоде. Почему-то это кажется важным.

Я шаркаю в спальню и раздеваюсь до лифчика и стрингов. Пялюсь невидящим взглядом на скудный набор одежды в ящике, который Майкл освободил для меня. Потом задаюсь вопросом, что я вообще здесь делаю и зачем пришла. Я не помню.

Входная дверь открывается и закрывается.

Вся кровь в теле будто устремляется внутрь. Я вылетаю в общую комнату, не заботясь о том, что на мне одно бельё. Майкл стоит у двери, его рубашка прилипла к груди. Вода пригладила волосы к лицу.

Мне кажется, голова отделяется от тела и плывёт вверх. Он в порядке. Промокший до нитки и без куртки – да, ноцелый.

– Эм… – Он с расширенными глазами разглядывает мой вид. – Привет.

Я несусь через комнату и прыгаю на него, обвивая ногами его талию и утыкаясь лицом в шею.

– Привет.

Он напрягается ровно настолько, чтобы я поняла: день у него был тяжёлый. Я обнимаю его крепче, и моё облегчение сильнее любой его скованности. Сильнее всего.

– Господи, как же я рада тебя видеть. – Мои губы прижимаются к его пропитанной дождём коже. – Я так боялась, что что-то случилось. Я больше всего на свете хотела увидеть, как ты войдёшь в эту дверь.

Сказав это, я понимаю: Греция может подождать. Сейчас, а может, и навсегда. Мне всё равно, лишь бы он был со мной.

Я отстраняюсь, обхватывая его лицо ладонями. Он смотрит на меня округлившимися глазами, словно не ожидал, что я так сойду с ума от тревоги. Он немного расслабляется. Его руки поднимаются, пальцы художника ложатся мне на ягодицы.

– Кажется, никто и никогда так не радовался мне, – говорит он удивлённо. Почти благоговейно.

– Радовался это слишком слабо. Я в восторге. В экстазе. В эйфории. И ещё куче слов на «э», которые я сейчас не могу вспомнить.

– Мне так жаль, но…

Я прижимаю палец к его губам.

– Мне всё равно. Объяснишь потом. А сейчас я просто хочу, чтобы ты снял с меня одежду. Точнее мненужно, чтобы ты снял с меня одежду.

Его взгляд скользит по кружевным клочкам на моём теле.

– Ты понимаешь, что на тебе, по сути, уже ничего нет?

– Ну, технически – да. И я знаю, что ты хотел, чтобы первый раз был особенным, но, клянусь богом, если ты не прижмёшь меня к чему-нибудь в ближайшие пять минут, я сойду с ума.

Он колеблется. Я думаю, что же такого катастрофического случилось сегодня, но сейчас мне нужно соединиться с ним, смыть этот безумный день чистотой его магии. Мне нужно почувствовать его – твёрдого, живого, здесь, в моих руках.

– Пожалуйста, – говорю я. – Ты мне нужен.

Нерешительность всё ещё туманит его взгляд, и я тянусь к его губам, вкладывая в поцелуй всю свою любовь и тоску.

Он начинается медленно, осторожное прикосновение, которое неожиданно долго не углубляется. Я скольжу языком в его рот, уговаривая, дразня.

Умоляя.

Прося.

Наконец, что-то в нём просыпается. Его пальцы сжимаются, вдавливаясь в мои голые ягодицы. Его язык проникает в мой рот, сначала пробуя, потом пожирая.

Вот, думаю я. Вот ты где, любовь моя.

Когда я сильнее сжимаю его ногами, его сдержанность тает. Я чувствую момент, когда наше соединение становится неизбежным. Мы закручиваемся друг к другу, как две звезды, неделями ходившие по орбитам, наконец, сцепляясь вместе.

Майкл стонет, пока я пью его поцелуй. Он пошатывается к кухонному острову, смахивает стопку почты, до которой так и не доходят руки, укладывает меня на гранит и подтягивает к краю. Камень вытягивает тепло из моей спины, заставляя меня ахнуть, но это лишь усиливает накатывающую к центру волну.

Наши движения становятся лихорадочными, наэлектризованными. Мы рвём друг с друга одежду. Его мокрая рубашка шлёпается на бетон, за ней – джинсы и боксёры, от которых он избавляется одним рывком. Мой лифчик и стринги летят следом.

Голая, влажная, раскинутая перед ним, я приподнимаю голову. Края зрения плывут. Я не вижу ничего, кроме него – только его, обнажённого, великолепного и такого чертовски красивого, что моему сердцу требуется секунда, чтобы разлететься на куски в груди.

Его глаза цвета морского хрусталя темнеют, когда он склоняется и начинает исследовать меня языком. Дождевая вода капает с его волос, и я почти жду шипения пара, когда капли касаются моей кожи.

Я стону. Я таю. Я горю для него, и когда он наконец, наконец, закрывает глаза и входит в меня, это не похоже ни на что из того, что я когда-либо чувствовала. Я голодала месяц – и теперь он наполняет меня, но словно утоляет жажду не недель, а целых лет.

Я подаюсь бёдрами, отдаваясь забвению ощущений. Его руки сжимаются на моей талии. Он входит в меня снова и снова, пока за глазами не вспыхивает ослепляющая чёрная жара, и мы оба рассыпаемся на сверкающую, чудесную пыль.

Я… Он…

Просто…

Вау.

Когда я наконец вспоминаю, на какой планете нахожусь, я приоткрываю веки – сначала один глаз, потом другой. Майкл лежит, наполовину навалившись на меня. Он поднимает голову, и на лице у него неверие.

– Это было… Я… – Он выпрямляется, явно ошеломлённый. – Боже правый. Кто ты?

Я хихикаю. Звук получается тягучим и ленивым, как и всё остальное во мне.

– Мина. Твоя проказница.

– Мина-проказница. – Он произносит это, словно пробует на вкус. – Я никогда… Ну, что бы это ни было, я никогда так не делал. Не так.

Моя ответная улыбка расплывается, слишком опьяневшая, чтобы удержать форму, будто я вся сделана из желе. Ни одной кости в теле.

– Нам, наверное, стоит поговорить, – говорит он, – но, если честно, я просто хочу сделать это ещё раз.

Я приподнимаю бровь.

– Что, прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Это меня бодрит. Я веду пальцем по его обнажённой груди, и на этот раз этого достаточно.

Мгновение спустя он подхватывает меня на руки и несёт в спальню.