Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Внутренний сейф грохочет и трясётся. Я заталкиваю его глубже.

Вот и разыгралось воображение, наделяю смыслом то, где его нет, соединяю точки таким уродливым образом, что мнестыдно даже думать об этом.

С брезгливым звуком я открываю мусорное ведро и засовываю журнал на самое дно, потом иду в прихожую и натягиваю кроссовки. Я вылетаю под дождь.

Всё будет хорошо. Через десять миль я уже забуду обо всём этом.

И как раз вовремя.

После

После моего возвращения в Сигроув проходит день. Потом ещё один. Ни один из них не способен приглушить хаос эмоций, бурлящих внутри меня. Или то, как сильно я скучаю по Грейсону, так, что иногда мне буквально не хватает воздуха.

Но на третий день, посреди чистки зубов, я поднимаю взгляд и встречаюсь с собственным отражением, и из моего горла вырывается тихий, изумлённый звук. Я едва узнаю женщину в зеркале. Это уже не сломленная вдова, а женщина с боевой искрой в голубых глазах.

Потрясённая, я тихо спускаюсь вниз, варю кофе и надеваю кроссовки для бега.

Сентябрь встречает прохладой и туманом, и я бегу по своему обычному маршруту. Но сегодня вместо того, чтобы пытаться убежать от воспоминаний, я позволяю им быть со мной. Я словно провожу пальцами по годам молчания Майкла, а затем по ярким, флуоресцентным моментам с Грейсоном. С Грейсоном, которого я однажды встретила на ярмарке; который отвёз меня в Канаду и научил открывать глаза. С Грейсоном, который когда-то убедил меня, что ничто не может превзойти силу настоящего момента.

Я позволяю себепомнить. И сквозь всё это продолжаю бежать.

Вернувшись домой, я, наконец, разбираю «Порше». В основном ради фонаря, который ставлю на свой стеклянный рабочий стол в гостиной.

Я зажигаю его. Несмотря на то, что сейчас день.

На самом деле я просто хочу увидеть, как он светится.

На следующее утро мне приходит письмо отTravelique.

Я сижу за столом, а сердце мечется в груди. Шивон Монро, как выясняется, старший редактор, хочет опубликовать мою статью в рамках совместного проекта с «известным фотографом». Имени она не называет, но ей и не нужно.

Я пытаюсь успокоить учащённый пульс. В ту ночь в отеле Грейсона… он, должно быть, сделал эти снимки прямо перед тем, как я появилась. Исключительно ради меня.

Думать о нём больно, но одновременно это оставляет после себя тёплый отголосок. Я не могу понять, что это значит. Если вообще что-то значит.

В конце концов, я сдаюсь и просто позволяю этому гулу в крови быть. Это предложение – победа. Шаг к жизни, выстроенной на моих собственных условиях.

Я распечатываю контрактTravelique, подписываю его и отправляю обратно. Платят они немного, но в письме Шивон намекает, что если статья хорошо зайдёт, ей будут интересны и другие материалы.

Я пишу Кейт и делюсь новостями.

Через пару минут лучшая подруга отвечает, что уже едет ко мне с «диетическими праздничными маргаритами». Сейчас ещё даже не полдень, и я понятия не имею, что такое диетические праздничные маргариты, но к тому моменту, как я открываю входную дверь, я уже уверена, что это именно то, что нужно.

На коврике у двери стоит удивительно собранная Кейт и размахивает бутылкой. Её карие глаза расширяются, когда она оглядывает меня с головы до ног. Потом снова вверх. Потом вниз.

– Какого чёрта? Что с тобой случилось? Я видела тебя всего полторы недели назад.

Я поднимаю бровь. Честно говоря, я не имею ни малейшего понятия, что она видит. – В смысле?

– Ты набрала вес. В хорошем смысле. И в тебе есть что-то другое. Тоже в хорошем смысле? Наверное? Или нет? И… – она замолкает, её взгляд цепляется за мою шею. – О боже. У тебя засос. Почему у тебя засос?

Моя рука машинально тянется к горлу. Один из явных минусов причёски длиной до подбородка.

– Чтослучилось? – требует она.

Я переминаюсь с ноги на ногу, но это лишь тянет время, потому что, конечно же, я всё равно ей расскажу.

– Эм… Грейсон Дрейк случился?

Она застывает, пальцы ослабевают на бутылке. Поскольку у меня в доме ровно ноль запасных диетических праздничных маргарит, я успеваю перехватить бутылку, прежде чем она разлетается по коврику.

– Мина, – шепчет она, широко распахнув глаза. – Ты что, переспала со своим братом?

– Мой брат мёртв, Кейт. Так что нет. Но если ты спрашиваешь, переспала ли я со своимбывшим шурином, который теперь уже не мой шурин и вообще никак со мной не связан, то да. Переспала. И это только верхушка айсберга. Нет, скорее… крошечный намёк на верхушку айсберга. С расстояния сорока миль.

– Охренеть, – говорит она. – Как хорошо, что я принесла алкоголь. Рассказывай всё.

Пока мы потягиваем маргариты, которые, к слову, оказываются даже вкуснее, чем ожидалось, я выкладываю всю историю целиком.

Глаза Кейт становятся всё больше и больше. К концу моего рассказа у неё отвисает челюсть, а щёки заливает румянец.

– Пожалуйста, скажи, что ты всё это выдумала.

– Хотела бы.

– То есть Майкл тебе врал? Годами? Обманывал тебя? А потом просто… так и не признался?

Я колеблюсь, хотя ответ очевиден. – Похоже на то.

Она падает спиной на подлокотник дивана, прижимая руку к груди.

– Вау. Я в жизни слышала много историй, но эта вне конкурса. Чёрт. Я бы сама убила Майкла, если бы он уже не был мёртв.

Я фыркаю от смеха, хотя меня уже ничто не удивляет.

– Зато ты ведёшь себя довольно рационально, – добавляет она.

– Правда? – рассеянно кручу трубочку в стакане. – Рационально?

– Ну да. Я понимаю, Грейсон чертовски горяч и всё такое, и, похоже, он искренне считает, что любит тебя, но к нему будто прилагается предупреждающая наклейка «эмоционально недоступен». Даже если бы это было не так, ты же очевидно не можешь встречаться с близнецом Майкла.

– Нет. Конечно, нет. Но подожди… ты считаешь его чертовски горячим? Ты никогда раньше так не говорила.

Кейт выпрямляется и с такой силой втягивает напиток через трубочку, что бульканье эхом отражается вокруг. Наверное, мы выглядим совсем не элегантно, но трубочки я нашла оставшиеся с одной тропической вечеринки, которую мы с Майклом когда-то устраивали, и не смогла устоять. Они весёлые – яркие, с кучей завитушек.

– Да ладно, – говорит она. – Все так думают.

– А Майкла ты тоже считала чертовски горячим?

– Фу. – Она морщит нос. – Нет. Не будь противной.

– Ты же понимаешь, что ониидентичны, да?

– Нет. Совсем нет. Всё дело в подаче.

Ладно. Я оставляю эту тему, тем более что в целом согласна. К тому же я вижу: для Кейт в этой истории интересен только Майкл. Для неё Грейсон – всего лишь плохой мальчик-знаменитость с безответной влюблённостью длиной в пятнадцать лет.

И почему бы и нет? Она не просыпается от снов, где целует его при свете костра. Она не знает, что смотреть в его глаза – это как находиться именно там, где тебе и место.

Она не влюбилась в него на вершине горы четырнадцать лет назад.

Я подавляю румянец, рвущийся на щёки.

– Ладно, хватит обо мне. Как у тебя дела с Таннером? С детьми?

Она бросает на меня прищуренный взгляд, но всё же ведётся.

– Вообще-то неплохо. Таннер сейчас сидит с детьми, представляешь?

Я залпом выпиваю половину стакана.

– Это не называется «сидит», если это его дети. Которых он помог сделать. И которых он обязан поддерживать в живых, чтобы продолжить собственную ДНК.

– Хм. Справедливо. И, скорее всего, Эвелин и Хантер прямо сейчас глотают всё содержимое аптечки, пока их отец играет в жестокую партию компьютерных шахмат с каким-нибудь Борисом из России, но ладно. Я беру, что дают.

Удивительно, но это заставляет меня рассмеяться. Ещё более удивительно – мне хорошо. Естественно.

– Знаешь, что? – говорю я. – Забудем Майкла. И Грейсона. Давай куда-нибудь сходим. Прямо вотвыйдем в люди. В нормальный ресторан. Или бар. Поговорим с какими-нибудь незнакомцами.

Глаза Кейт округляются. – Простите, что?

Я повторяю.

– Эм… кто ты такая, и что ты сделала с моей лучшей подругой?

Я криво улыбаюсь. Боже, она была такой преданной всё это время, когда мне нечего было дать взамен. Я многим ей обязана.

– Думаю, будем звать меня Мина версии два-ноль. Но у меня случайно есть кредитка Мины версии один-ноль, так что плачу я. Не повезло ей.

В выходные я выставляю на продажу всё в доме.

Красный фонарь сохраняет своё почётное место рядом с компьютером, но всё остальное – чёрные кожаные диваны, хромированные лампы, стеклянные столы – уходит. Я заново обставляю дом одной изнурительной вылазкой вWest Elm в Сиэтле, который мне всегда нравился, но в который я никогда не могла уговорить Майкла зайти. Всё это время я нахожусь начеку, прислушиваясь к знакомому аромату леса и дождя.

Грейсона я не встречаю. Большой город, да и, скорее всего, он в Новой Зеландии.

Вернувшись в Сигроув, я открываю бутылку вина и пытаюсь выпить столько, чтобы забыть, сколько я только что потратила. Не помогает. В основном я просто ложусь спать, раздумывая, не совершила ли гигантскую ошибку.

Но когда всё доставляют, и мой дом наполняется светом, яркими тканями и тёплой древесиной, я вдруг живу в другом месте. Вмоём доме, с вкраплениями цвета в виде ярко-фиолетовых декоративных подушек и настоящего искусства на стенах вместо чёрно-белых фотографий зданий.

Не тюрьма, а убежище. Освещённое светом фонаря.

Единственная комната, которую я оставляю нетронутой, кабинет Майкла, где на полу всё ещё разбросаны бумаги для развода и вырезки из журналов.

Я не знаю, что пугает меня больше, поэтому ни разу не открываю дверь.

До

Летом после того, как Майклу исполняется тридцать восемь, он исчезает.

Всего на час, но для него это совершенно нехарактерно, а ведь сегодня вечером мы должны пойти на открытие новой художественной галереи в Сигроув. Это как раз тот тип мероприятия, который обожает мой муж: повод нарядиться с размахом и беседовать с блистательными людьми приглушёнными, благоговейными голосами, закусывая изысканными канапе. Если честно, я тоже ждала этого вечера. Мне не так уж часто удаётся вытащить его с работы так рано.

Я уже надела облегающее платье и высушила волосы феном, а его всё нет. Он уехал на ежегодный медосмотр несколько часов назад, и я не могу представить, чтобы приём у врача длился так долго.

Я звоню ему. Он не отвечает, и тогда я открываю приложение для обмена геолокацией. С того дня в Сиэтле я боюсь моментов, когда не могу с ним связаться, хотя пользовалась этой штукой всего пару раз.

Синяя точка Майкла ровно пульсирует на карте, и пальцы сжимаются вокруг телефона.

Он находится в месте, где ему быть категорически нельзя.

Меньше чем через минуту я уже вылетаю с подъездной дорожки. Зелень по сторонам смазывается в сплошное пятно. Это какая-то ошибка. Сбой приложения. Или, может быть, у Майкла спустило колесо, и ему пришлось остановиться.

Но, завернув за последний поворот, я чувствую, как у меня переворачивается сердце. BMW X7 Майкла припаркован у магазина с алкоголем, прямо у входа.

Я ставлю свой Genesis рядом, ладони влажные. Мой муж трезв уже тринадцать лет. Я не могу представить, что могло заставить его это нарушить.

Я выскакиваю из машины, потом замираю. Майкл сидит за рулём, лицо бледное, как полная луна. Он смотрит в пустоту – не на меня и, судя по всему, даже не на магазин.

Я обхожу машину и дёргаю пассажирскую дверь. Она не заперта. Я сажусь внутрь.

– Майкл?

Он поворачивает взгляд ко мне слишком медленно. Что-то определённо не так. Его щёки отдают зеленоватым оттенком, и у меня скручивает живот.

– Я не заходил, – безжизненно говорит он. – Я хотел, но не зашёл. Я надеялся, что ты приедешь и остановишь меня.

Я сглатываю. – Ладно. Хорошо. Это хорошо. Но что ты здесь делаешь? Чтослучилось?

Он не отвечает. Он смотрит на меня и одновременно как будтосквозь.

– Что-то на приёме у врача? – осторожно спрашиваю я. Тишина. – Майкл? Ты меня пугаешь.

– Я был с тобой несправедлив, – внезапно выпаливает он.

Я откидываюсь на сиденье. – Что?

– Я не… – он замолкает, качает головой. – Ничего. Мне просто… нехорошо. Кажется, меня сейчас вырвет. Поехали домой?

Напряжение в животе немного отпускает. Пищевое отравление могло бы объяснить и зеленоватый цвет лица, и испарину на лбу. Пару месяцев назад я сама так отравилась и провела вечер, свернувшись у унитаза, в таком бреду, что мне казалось, будто я слышу звонок ошейника Пенни, хотя её уже много лет нет с нами.

– Конечно, – говорю я. – Давай, переходи на эту сторону. Я поведу.

Дома я укладываю Майкла в постель, ставлю рядом стакан воды, к которому он так и не притрагивается, а потом спускаюсь вниз сварить суп, вдруг это поможет его желудку. Но когда я возвращаюсь наверх с миской, он уже спит, хотя на часах всего семь вечера.

Я наблюдаю за ним из дверного проёма. Он не шевелится, и в конце концов, я оставляю его в покое.

На следующей неделе у Кейт рождается дочь.

Через три дня моя лучшая подруга пишет мне сообщение: «Знакомься, Эвелин!» На фото Кейт сидит на диване, прижимая к груди сморщенного младенца. Под глазами у неё тёмные круги, но улыбка выглядит искренней.

Я: Она прекрасна. И ты справиласьвоительница! отвечаю я, потому что это правда.

Кейт: Справилась. И слава богу, что всё закончилось. Маргариты в Tequila Mockingbird сегодня? Мне очень нужен хотя бы час без режима “мама”.

Я колеблюсь – не уверена, что матерям положено напиваться через три дня после родов. С другой стороны, откуда мне знать? К тому же Кейт говорила, что в этот раз сразу переходит на смесь: после многомесячной эпопеи с сыном Хантером – консультанты по лактации, адская боль в сосках и море ночных слёз – она полностью отказалась от грудного вскармливания. И она заслуживает отпраздновать то, что больше ни один дополнительный человек не пинается у неё под рёбрами.

Я поднимаюсь по лестнице в кабинет Майкла. С того случая у магазина он сам не свой. Несколько раз я ловила его на том, что он просто смотрит в окно вместо работы, а за ужином он поднимает на меня взгляд – преследующий, тревожный, словно собственные мысли пугают его.

Но всякий раз, когда я спрашиваю, что случилось, он встряхивается и улыбается.

– Эй, – говорю я из дверей. – Ты не будешь против, если я сегодня выйду с Кейт?

Он поднимает глаза от стола.

– Конечно. Тебя потом понадобится подвезти?

Я делаю паузу. Я знаю, о чём он спрашивает – собираюсь ли я пить. По негласному соглашению я никогда не пью при нём, но за эти годы пару разпозволяла себе выпить с Кейт.

– Не знаю. Можно я тебе позвоню, если что?

– Конечно, – отвечает он мягко, будто всё в полном порядке. Может, так и есть. – Как тебе будет удобно, ангел.

За ужином я действительно пью маргариту. Четыре штуки – и все они накрывают меня разом, стоит только встать из-за стола.

Я спотыкаюсь. Кейт обнимает меня за плечи, поддерживая, пока мы идём к парковке. Таннер, к моему удивлению проявив чудеса компетентности, сумел усадить обоих детей в машину, чтобы за нами заехать, и я с облегчением выдыхаю – не придётся звонить мужу.

Что бы с ним ни происходило, сейчас я не хочу об этом думать.

– Как продвигается операция «Отпуск»? – бормочет Кейт мне в ухо. – Ты уже уговорила Майкла снова сесть в самолёт?

Я бы вздрогнула, если бы не выпила так много. А так я просто икаю. Огни ресторана мерцают и плывут в темноте.

– Всё ещё работаю над этим.

Мне не хочется говорить остальное: что спустя три с лишним года после Гавайев я почти сдалась. Вместо этого я приняла, что это и есть моя жизнь. У меня хороший муж, хороший дом, лучшие друзья.

Просить большего эгоистично.

Таннер подъезжает на Suburban. Он машет нам через лобовое стекло и прикладывает палец к губам – дети спят.

– Пошли, – говорю я. – Наш рыцарь в сияющих доспехах прибыл.

Кейт забирается назад, втискиваясь между двумя детскими креслами. После нескольких неловких попыток я умудряюсь забраться на пассажирское сиденье и пристегнуться.

По дороге к моему дому Кейт начинает плакать. Обычно я бы насторожилась – моя лучшая подруга редко даёт волю слезам, но с учётом алкоголя и послеродовых гормонов я решаю, что это вполне ожидаемо.

– Она такая красивая, – всхлипывает Кейт. – Я не могу поверить, что мы еёсделали. Это же просто с ума сойти, правда?

Когда Таннер останавливается у моего дома, я посылаю беззвучные воздушные поцелуи в сторону заднего сиденья, чтобы не разбудить малышей, и кое-как выбираюсь из машины. Уже с подъездной дорожки я замечаю тёплый жёлтый свет, заливающий задний двор. Майкл в своём кабинете.

Я тихо проскальзываю в дом и, покачиваясь, поднимаюсь наверх в спальню. Провожу зубной щёткой по зубам, плещу водой в лицо и падаю в кровать, даже не переодевшись в пижаму.

Я бы сказала «спокойной ночи», если бы не была так чудовищно пьяна. Даже в этом состоянии я понимаю, что демонстрировать своё опьянение Майклу было бы невероятно жестоко.

Мир делает медленный, тошнотворный оборот, и я проваливаюсь куда-то, не совсем понимая, сплю я или бодрствую. В конце концов, сильная рука обнимает меня за талию. Кровать прогибается под чьим-то весом.

Мои веки трепещут. Темно, хотя я не помню, чтобы выключала лампу. Выключала ли? Который сейчас час? Десять вечера или пять утра, я не знаю. Я даже не уверена, что нахожусь в своей спальне, а не в каком-то бесформенном сновидении.

– Ты не спишь? – шепчет голос у моего уха.

Он похож на голос Майкла и всё же нет. В словах тянется что-то глубокое и надломленное.

– Я люблю тебя. – Тёплое дыхание касается моего уха.

У меня не хватает сил ответить. Тело тяжёлое, голова мутная.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это по моим собственным причинам, – продолжает голос. – Даже если ты никогда по-настоящему меня не любила.

Я замираю. Всё внутри стихает. Я люблю его. Конечно, люблю. Что за странный сон?

– Я пытался заставить тебя, – говорит он. Рука вокруг меня сжимается крепче. – Правда пытался. Но теперь я думаю… может, не стоило. Может, надо было отпустить тебя давным-давно.

Отпустить меня?

– Мне просто… ты была нужна мне, – шепчет он. – И всё ещё нужна. Что бы случилось, если бы ты не остановила меня тогда, у магазина?

Я открываю рот – или пытаюсь – но не могу издать ни звука.

А в следующий миг сон рассыпается. Он ускользает в шелковистую, качающуюся темноту и уносит меня с собой.

Утром кажется, будто кто-то изнутри прошёлся по моей голове кувалдой.

С тихим стоном я подтягиваюсь в сидячее положение. Часы на тумбочке Майкла показывают почти одиннадцать, и я свешиваю ноги с кровати, прежде чем решаюсь пересечь комнату. Боже, с таким похмельем я не сталкивалась со времён колледжа.

Я кое-как приглаживаю спутанные волосы, выпиваю ибупрофен и выхожу из спальни. К моему удивлению, кабинет Майкла пуст.

Я нахожу его внизу, на кухне. Воздух густо пропитан тяжёлым запахом жарящегося бекона и сладкого французского тоста.

Он готовит. Инасвистывает.

Я плюхаюсь на табурет у кухонного островка и щурюсь.

– Я и не знала, что ты умеешь свистеть.

С театральным жестом Майкл ставит передо мной огромную тарелку. Его глаза искрятся.

– Теперь знаешь. Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно. – Одно это слово грозит расколоть мне голову пополам. – Почему ты такой бодрый?

Его улыбка становится шире.

– Потому что сегодня утром мне позвонил врач. И новости хорошие.

Я смотрю на еду, потом на него. Он наблюдает за мной выжидающе – лицо открытее, чем было всю последнюю неделю.

– Какие хорошие новости?

– Пришли результаты биопсии. Доброкачественно. Рака нет.

– Биопсии? – Я качаю головой, гадая, не вызывает ли похмелье слуховые галлюцинации. – Какой ещё биопсии?

– Доктор Марайда на прошлой неделе нащупал уплотнение. В яичке. Пришлось делать УЗИ и терпеть, как в меня втыкают здоровенную иглу. Но оказалось, ничего страшного. Просто испуг.

Я замираю. – Ты думал, что у тебя рак? И не сказал мне?

– Я не хотел тебя волновать.

Я ошарашенно смотрю на него.

– Я твоя жена. Вообще-то, это моя работа – волноваться, когда, знаешь ли… происходит что-то важное.

Он не отшатывается от обвинения в моём тоне. Слова словно скатываются с него, как с гуся вода.

– Я хотел тебя уберечь, Мина. Не было смысла нам обоим страдать. Если только не оказалось бы, что страдать действительно есть из-за чего.

Я делаю паузу, обдумывая это. В памяти всплывают обрывки вчерашнего сна.

– Это поэтому…?

Он ждёт, слегка наклонив голову.

У меня покалывает щёки. Я ведь спала. Майкл никогда так не говорит. И всё же…

– Мне приснился очень странный сон прошлой ночью.

Он даже не моргает. – О чём?

– Это был ты, кажется. Или кто-то с твоим голосом. Ты лёг в кровать и говорил всякие вещи о том, что должен был сделать иначе. Как будто… как будто ты о чём-то сожалел.

Его лицо становится задумчивым, но я не вижу в нём узнавания.

– Просто кошмар. Вся эта история была кошмаром, и теперь он закончился.

Я ищу, что ответить. Мне трудно поверить, что он нёс это в себе целую неделю и ничего мне не сказал. И всё же почему-то я не удивлена.

– Знаешь, я тут подумал, – говорит Майкл. – Может, нам стоит съездить в отпуск. Вернуться на Гавайи.

Всё вокруг будто отступает: запах еды меркнет, даже гул в голове стихает. Тело наполняется теплом, а старые мечты накрывают с такой силой, что у меня кружится голова.

– На Гавайи? – Я могла бы снова провести с ним ночь на пляже. Снова держать этого мужчину в своих объятиях. – Правда?

– Конечно. Я могу попросить у врача ксанакс. Так перелёт будет легче, правда? Приму столько, что даже не замечу, как сяду в самолёт. И в этот раз нам будет ещё веселее.

– Это невозможно, – автоматически отвечаю я.

Улыбка Майкла на мгновение дрогнула, но тут же вернулась.

– Давай сделаем это.

– Ладно, – шепчу я, забывая и про страх перед раком, и про туманный сон. Боже, как же я его люблю. Сильнее, чем когда-либо.

Вот только поездка так и не случается. Несколько месяцев Майкл ускользает от моих попыток назначить дату, а когда мне, наконец, это удаётся, рабочий кризис заставляет его всё перенести.

А потом, в феврале, меньше чем через две недели после его тридцать девятого дня рождения, мне звонят.

Звонок, который меняет всё.