Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

– И было? Весело?

Его руки бессильно падают на колени.

– Нет. Это было ужасно. Ноль из пяти. Не рекомендую.

Искра юмора немного расслабляет меня. Может, я всё-таки справлюсь.

– Ладно. Ты был молодым и полным надежд. Продолжай.

– Не знаю насчёт надежд, – фыркает он. – Скорее, самонадеянным. Если бы я мог вернуться и дать пощёчину двадцатипятилетнему Грейсону, я бы это сделал.

– Нет, не надо. Он был обаятельным, – слабо говорю я, а потом сжимаю губы.

Я что… защищаю его?

– Он был идиотом. – Его голос становится резким. – Достаточно молодым и достаточно глупым, чтобы думать, будто он знает всё. Он считал, что уже справился с самым большим испытанием в жизни. Думал, что его сбили с ног, а он тут же поднялся. И он понятия не имел, насколько сильно ошибался.

– Что именно сбило тебя с ног?

Он пронзает меня взглядом. – Ты знаешь.

– Да. Лили. – Когда мои губы, наконец, произносят её имя, это похоже на то, как будто я сбрасываю груз, который таскала на себе лет пятнадцать. – Ты очень сильно её любил, да?

– Что? – Он упирается ладонями в бёдра и хмурится. – Нет. Майкл любил. Я тебе это объяснял. Тогда, когда мы познакомились.

Я несколько раз дёргаю головой, пытаясь разогнать туман. Я помню, как нашла водительские права Грейсона в бардачке «Ауди», но… нет. Это была чудовищная больМайкла, запечатлённая на плёнке. А значит…

– Ты хочешь сказать, что у моего мужа была невеста? Женщина, на которой он должен был жениться до меня? И она умерла? Потому что он ни разу, ни единого раза, мне об этом не говорил.

Его брови изламываются.

– Наверное, потому что понял: я уже рассказал тебе эту историю, только с другой стороны. Так что он не мог. Да и вообще, он был не самым откровенным человеком на свете.

Я откидываюсь назад, словно он выбил из меня воздух. Это… не может быть правдой.

– Но если Майкл должен был жениться на Лили, значит, она умерла из-за тебя?

– Да, – говорит он. – Как я и сказал тебе тогда в машине.

– Ты её убил?

Он вздрагивает. Я подумываю переформулировать, но сейчас не время смягчать углы. Сейчас время вытащить наружу всю уродливую, корчащуюся правду.

– В каком-то смысле, – говорит он, – можно сказать, что мы сделали это вместе.

– Как? Как она умерла?

– У нас был… самолёт.

Я киваю. Каким-то образом я и так знала, что это будет связано с этим.

– Майкл его оплатил, а я построил. Так всё и сложилось: у него были деньги, у меня время. И мы оба любили летать. Машины, самолёты – всё, что быстрое. Нам это нравилось. Только когда я построил тот самолёт, я разместил переключатель подкачивающего насоса не там, где Майкл привык. В первом самолёте он был на панели. Во втором я поставил его на джойстик. И я забыл сказать ему об этом изменении. И однажды, когда они с Лили летели в Орегон на выходные, механический насос отказал. Что само по себе не должно было быть большой проблемой. Они бы справились, если бы он просто нашёл этот чёртов переключатель. Но он не нашёл. Он искал повсюду и не знал, где тот находится, и они разбились. Он выжил. Она – нет.

Тишина расцветает у меня в голове. Очень многое из сказанного прошло мимо.

– Ты… пилот?

– Был. Я не летал с тех пор, как умерла Лили.

– И ты построил самолёт? Просто взял ипостроил? Как будто это обычное дело, которым люди занимаются?

– На самом деле это не так уж сложно.

Я таращусь на него. – Майкл тоже был пилотом.

– Да, нашего самолёта.

– Который разбился. И убил человека. Вот почему он так боялся летать.

Он грустно, скупо улыбается и ждёт, пока я разложу факты по нужным полочкам.

– Я ничего не понимаю в самолётах, – наконец говорю я. – Но мне кажется… если Майкл был за штурвалом, разве он не должен был, ну не знаю, разобраться, где что находится, до взлёта? Разве не существует контрольного списка или чего-то такого?

Грейсон сцепляет пальцы между коленями.

– Существует. По крайней мере, должен существовать. И да, можно сказать, что это его вина – он его пропустил. Но если бы я просто поставил эту чёртову кнопку туда, где он привык, ничего бы не случилось. Лили была бы жива. Майкл никогда бы не винил меня в катастрофе. Он никогда бы не начал пить, никогда бы не начал так сильно меня ненавидеть… Столько всего можно было бы избежать.

– И мы с тобой никогда бы не встретились.

В его глазах вспыхивает острый, сине-зелёный блеск.

– Нет. И поверь, я уже замучил себя этим по кругу. Миллион раз.

– Ладно. Но я всё равно не понимаю, почему ты не сказал мне, кто ты такой, когда мы уже приехали в Сиэтл.

Его взгляд становится виноватым.

– Это ещё проще. Потому что я хотел произвести на тебя впечатление. Я видел твою реакцию, когда ты вошла в квартиру Майкла. Она впечатлила тебя.

Я вспоминаю. В то время я бы ни за что не призналась в этом, но…

– Ладно, да, впечатлила. Но это не имело никакого отношения к тому, почему ты стал любовью всей моей жизни.

Он резко втягивает воздух, и у меня сводит живот, когда я понимаю, что только что сказала. Но он идёт дальше, благословенно оставляя это без комментариев.

– Ясобирался рассказать тебе. – Его хрипотца задевает что-то внутри меня. – В тот последний день. Я собирался отвезти тебя в свою настоящую квартиру – с плакатами Ансела Адамса, приклеенными скотчем, и с узкой кроватью со сломанной пружиной. Я собирался всё объяснить, заняться с тобой любовью, если бы ты позволила, а потом посадить тебя на самолёт в Грецию.

В голове что-то щёлкает.

– То естьэто и был тот большой секрет? То, что ты собирался сказать мне перед тем, как мы переспали?

– Именно.

Я сжимаю губы и глубоко вдыхаю. Та история, которую Майкл скормил мне про алкоголизм… правда, но и ложь одновременно.

– Только ты в тот день попал в тюрьму.

– Да. Хотя Майкл, должно быть, рассказал тебе всё наоборот. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что происходит и что именно он тебе наговорил. Но да, я влез в драку, защищая женщину, которую даже не знал, и когда меня оформили, я думал только о том, чтобы ты всё-таки успела на самолёт. Майкл в тот день выписывался из центра, куда я за ним и приехал. Забрать его. Но вместо этого мне пришлось использовать единственный звонок, чтобы всё ему объяснить, и онпообещал мне, Мина. Несмотря на то, что между нами всё ещё было плохо, я только что оказал ему услугу длиной в два месяца, и он сказал, что дойдёт до квартиры пешком, если понадобится. Что найдёт способ отвезти тебя в Си-Так. И сначала я не знал, что он этого не сделал, потому что меня выпустили только на следующий день.

Я прикусываю губу.

– Но когда тебя всё-таки выпустили? Почему ты мне не позвонил?

Его взгляд смягчается.

– Я позвонил. Сразу же. Но хочешь знать, что произошло? И что происходит до сих пор?

Я наклоняюсь вперёд. Я словно не могу себя остановить.

– Что?

– Я тебе покажу. У тебя телефон с собой?

Я шарю в боковом кармане легинсов и достаю телефон. Грейсон берёт свой с прикроватной тумбочки, наклоняет экран ко мне и нажимает кнопки.

– Ты знаешь мой номер наизусть, – недовольство проскальзывает в моём голосе.

– Сейчас знаю. Тогда нет. – Он нажимает «Позвонить» и включает громкую связь. Сразу включается автоответчик.

Я всё это время смотрю на свой экран. Ничего.

– Сначала я подумал, что ты в самолёте. – Грейсон отбрасывает телефон в сторону. – Но это продолжалось и после того, как ты должна была приземлиться, и тогда я начал думать, что, возможно, Майкл что-то сделал. Что он добрался до твоего телефона и заблокировал меня. Сделал так, чтобы яне мог тебе дозвониться.

– Я… нет. Он бы так не поступил. Он был не таким. – Я качаю головой, даже когда тепло уходит с моих щёк. Утром после того, как мы впервые переспали, он позвонил на работу. С моего телефона.

Я не знаю, почему до сих пор это помню.

Грейсон наблюдает за моим лицом.

– Ты когда-нибудь проверяла список заблокированных номеров? Хоть раз?

Я опускаю взгляд. Руки дрожат, но я беру телефон и захожу в чёрный список. Там всего одна запись. Без имени контакта просто номер с кодом Сиэтла.

Не я его туда добавляла. Я никогда в жизни никого не блокировала.

– Это ты? – Мой вопрос звучит тонко. Пронзительно.

– Это я. – Он тянется, нажимает «Разблокировать» и выпускает долгий выдох. – Должен сказать, я мечтал сделать это четырнадцать лет.

– Но ты всё равно мог связаться со мной, – мои слова выходят маленькими, обрубленными. – С другого телефона. Даже не пытайся делать вид, будто именно это нас разлучило.

– Нет, ты права. Хотя в тот первый день я соображал плохо. Когда я понял, что не могу до тебя дозвониться, я сразу поехал в квартиру. Но Хуан отказался меня пускать, а когда Майкл спустился… – Его челюсть каменеет. Он опускает взгляд, сжимая один кулак в другой ладони. – Я понял. В ту же секунду, как его увидел. Я чувствовал твойзапах на нём. И я сорвался. За всю жизнь я бил немало парней, но никогда – вот так. Никогда.

Я быстро считаю в уме и стараюсь удержать подбородок от дрожи.

– О боже. Это значит…

Он напрягается. – Что?

Я сглатываю, горло саднит.

– Я переспала с Майклом минутчерез пять после того, как познакомилась с ним. Реальных пять минут.

Он морщится и закрывает глаза. Я уверена: будь Майкл сейчас здесь, Грейсон ударил бы его снова – живого или мёртвого.

– Он не должен был так с тобой поступать.

– Нет. Хотя, если честно, я на него набросилась. И умоляла. В одном белье. Я просто так обрадовалась, что ты вернулся домой. Что с тобой всё в порядке.

– Всё, что ему нужно было сделать, это назвать тебе своё имя, – сквозь зубы говорит он.

Это заставляет меня зашипеть.

– Всё, что нужно было сделатьтебе, это назватьсвоё. Или взять, чёрт возьми, чужой телефон.

Он отводит взгляд, словно не в силах выдержать мой.

– Я знаю. Но тогда я не мог. Потому что в тот день я попал в тюрьму во второй раз.

Моя челюсть отвисает. – Что? Почему? За то, что избил Майкла?

– Да. И с этими обвинениями разбирались куда дольше, потому что, с точки зрения закона, я сделал то же самое днём раньше. В тот раз я просидел больше месяца. И пока я был там, Майкл пришёл ко мне.

Моя грудь вздымается и опускается всё быстрее. Я никогда не считала своего мужа коварным. Или манипулятивным. Но, похоже, я вообще не знала, за кого вышла замуж.

– Что он сказал?

Грейсон вздрагивает от ледяного яда в моём тоне, но у меня нет сил объяснять, что сейчас я злюсь не на него.

– Что он всё тебе рассказал. Что ты переспала с ним, зная, кто он такой. Что ты ненавидишь меня за то, что я не был с тобой честен, и чтоты заблокировала мой номер. Что ты больше никогда не хочешь меня видеть.

Тишина заливает комнату.

– И что? Ты просто… поверил ему?

– Не сразу. Но это было именно то, чего я больше всего боялся. И это сломало меня, Мина. Выбило почву из-под ног. Но это было ещё не всё. Майкл сказал, что я отнял у него Лили, и будет справедливо, если я позволю ему забрать тебя.

Я не могу представить, чтобы мой муж говорил обо мне так.

– Чёрт, – говорит он. – Я знаю, это звучит ужасно. Но, если уж на то пошло, я не думаю, что он имел в виду, будто ты предмет торга. Скорее, он считал, что заслуживает тебя больше, чем я, потому что я собирался тебя отпустить. Он сказал, что если бы я действительно тебя любил, я бы попросил тебя остаться, а то, чтоон этого не сделал, доказывает, что твоё место в Сиэтле. Думаю, в его голове ты должна была спасти его от возвращения в реабилитацию, и после того, как я так сильно его ранил, я был ему это должен. Весьмир был ему должен.

– Ты должен был послать его к чёрту, – выдавливаю я, жалея, что вообще это услышала. И всё же я без труда встраиваю эту историю в странности того дня, когда познакомилась с человеком, который стал моим мужем. Потому что она подходит.

– Я ипослал его к чёрту, – говорит он. – Не один раз. Но прямо перед тем, как уйти из комнаты для свиданий, он сказал мне проверить электронную почту, когда я выйду, потому что там всё объясняется. И я именно так и сделал. Офицер всё твердил, чтобы я убирался, а я помню, как стоял и просто смотрел на это письмо, которое ты якобы прислала, потому что это было самое ужасное, что я читал. Вся моя жизнь закончилась в тот момент, чёрным по белому. – Его взгляд поднимается и встречается с моим. Я чувствую удар где-то в костном мозге. – Я сразу его удалил. Я не хотел, чтобы оно существовало. А значит, теперь я не могу ничего доказать. Я могу только сказать тебе правду и надеяться, что ты мне поверишь.

Зрение плывёт. Письмо четырнадцатилетней давности. От меня. Точно так же, как сказал Таннер.

На самом деле Майкл мог отправить его без труда. Я никогда не ставила пароль на ноутбук.

– Что там было написано? Хоть то, что ты помнишь.

– О, я помню каждое слово. – Его пробирает дрожь, он закрывает глаза. Голос становится тише. – «Дорогой Грейсон. Прости, что делаю это по электронной почте, но я не хочу видеть твоё лицо после того, как ты целый месяц выдавал себя за своего брата. К счастью, настоящий Майкл оказался достаточно любезен, чтобы рассказать мне правду. Он вообще был очень добр ко мне. И, подумав несколько недель, я решила попробовать быть с ним. Мне не нужно объяснять тебе, что я заслуживаю мужчину, который честен с самого начала».

Грейсон делает жест, будто берёт последнюю фразу в скобки, и я отшатываюсь. Я постоянно использую скобки в письмах. Майкл бы это заметил, если бы копался в моей исходящей почте.

– «Наше время вместе было хорошим, – продолжает Грейсон. – И я всегда буду вспоминать его с теплотой. Но помнишь, как я говорила, что ты можешь обанкротиться, набрать сто фунтов и потерять дом, и я всё равно не перестану тебя любить? Так вот, мне стоилоуточнить одно условие. Потому что этим условием была твоя ложь».

Из меня вырывается надломленный звук. Я говорила это Майклу – настоящему Майклу – в день, когда познакомилась с ним.

Этот чёртов ублюдок.

Мир кренится, полотно моей жизни расползается сразу в сотне мест. Даже если бы я захотела усомниться в правдивости Грейсона, резкая складка между его бровей и дрожь в голосе убедили бы меня.

Он судорожно вдыхает и продолжает:

– «Если ты обо мне заботишься, держись подальше. Это будет наше последнее общение, хотя я желаю тебе всего наилучшего. Надеюсь, ты отнесёшься к следующей девушке лучше, чем ко мне. Береги себя. Мина».

Секунды ползут по коже, пока я сижу, не двигаясь.

– Я этого не писала.

Его глаза распахиваются.

– Нет. Но я думал, что писала. В смысле, часть про то, что я разорюсь и наберу сто фунтов… я вообще не понимаю, как Майкл это провернул. Но он сделал всё, чтобы я поверил: это сообщение пришло от тебя.

Я издаю болезненный звук. – Значит, ты уехал.

– Да. Тыпопросила меня об этом. У меня не было другого выбора. И я был таким молодым и глупым, что думал: может, я найду другую тебя где-нибудь ещё. Ты вырвала мне сердце, но я всё равно пытался. Я объездил весь мир. Искал тебя в каждой глухой деревушке. Я взбирался на горы на другом конце чёртового света, пытаясь найти тебя. И к тому моменту, как я понял, что тебя там никогда, никогда не будет, прошло три года и ты выходила замуж.

В груди собирается жалкий всхлип.

– А потом я тебе позвонил, – говорит он пусто. – Из Монголии. Я был в Улан-Баторе и слишком много выпил, из-за того, какой это был день, и больше не смог сдерживаться. Я собиралсяумолять, Мина. У меня была заготовлена целая речь: о том, что если Майкл когда-нибудь сделает что-то, из-за чего ты усомнишься в его любви, почувствуешь себя… удерживаемой, я буду ждать. Я примчусь и позабочусь о тебе, даже если не смогу купить тебе всё то дерьмо, что покупал он. Но вместо этого трубку взял он. Я спросил, знаешь ли ты, кто звонит, и он сказал, что да, знаешь. Потом я спросил, могу ли поговорить с тобой, и он ответил нет. А потом к телефону подошла ты, и…

Я прижимаю кулак ко рту.

– И сказала, чтобы ты больше никогда не звонил. – Я почти захлёбываюсь словами. – Я не знала. Я правдане знала. Майкл сказал мне, что ты телемаркетолог.

– Я это понял, – говорит он. – Ну… на прошлой неделе. Но тогда… ты звучала счастливой. Ты звучала так, будто я тебе не нужен. Тем более – будто ты меня хочешь. Так что я провёл ещё семь лет, спотыкаясь по миру в поисках хоть какого-то облегчения. А потом однажды, совершенно внезапно, Майкл позвонил мне насчёт Гавайев. И я знаю, что не должен был соглашаться. Но я провёл целое десятилетие, тоскуя по женщине, которой был не нужен, и ощущение, что всё закончилось, так и не пришло. Я просто подумал, что если увижу тебя ещёодин раз, то, наконец, смогу поставить точку. Смогу доказать себе, что мы оба изменились, что магия исчезла. Смогу похоронить всё это к чёртовой матери, где ему и место. Но в ту секунду, когда я увидел тебя в Си-Так… – он вжимает ладони в глаза. – Мне пришёл конец. Полный, окончательный. Это былохуже, чем в первый раз. Будто эти десять лет разлуки заставили меня любить тебя сильнее, а не слабее.

– А потом у нас был тот невероятный отпуск, – говорю я, отчасти сама себе. – И каким-то образом я так и не заметила, что ты на самом деле не мой муж.

– Да. Майкл позаботился об этом. Он привёл себя в форму перед отъездом, а потом заставил меня подстричься и носить эти идиотские хаки.

– Та фотография со мной на пляже, – шепчу я. – Этоты её сделал. И отправилсебе с телефона Майкла. Пока мы были в самолёте.

– Да. Я помню, как в тот момент просто умирал внутри. Я знал, насколько больно будет на неё смотреть потом, но всё равно отправил. Потому что на самом деле я просто хотел остаться там с тобой навсегда. Но не мог. Ты ненавидела меня, и я знал: если скажу тебе, кто я такой, это разрушит последние мгновения, которые у нас когда-либо будут вместе.

– А ожерелье?

– Я сделал вид, что потерял его. Чтобы не отдавать Майклу после посадки. Вообще-то у меня всё ещё было первое, но мне было важно только то, которое подарила ты. Не то чтобы я мог его носить после всей этой истории с Эверестом. Я всегда боялся, что если ты увидишь его по телевизору или кто-нибудь сфотографирует меня с ним… В общем. Если бы ты когда-нибудь узнала о Гавайях, я хотел, чтобы это было от меня. Мненужно было, чтобы это было от меня.

Я киваю. Не то чтобы я его простила – всё это совсем не так просто. Но я не могу игнорировать отчаяние, пропитывающее каждое его слово. И, боже, он ведь так легко мог со мной переспать.

Как это сделал Майкл.

Но Грейсон даже не поцеловал меня в той поездке. Вместо этого он не спал со мной всю ночь. Смотрел мне в глаза и говорил, что любит меня тысячью разных способов. Называл меня своей одной из семи миллиардов.

– После Гавайев я по-настоящему развалился, – тихо говорит он. – Набил кучу татуировок, начал слишком много пить, разбился на байке в Тибете. Поехал на Эверест, попал под лавину, едва не умер. И даже тогда всё, о чём я мог думать, это о том, что я больше никогда тебя не увижу. Потому что почему-то прощание с тобой во второй раз оказалось куда больнее первого. Может, потому что я был уже достаточно взрослым, чтобы понять: ты – всё для меня. Навсегда. И я всё просрал, и ты меня ненавидишь, и ты счастлива с моим братом. И я обязан уважать твоё желание держаться от тебя подальше.

– Но яне была счастлива, – шепчу я. – Не по-настоящему.

– Я это понимаю. Теперь. – Голос Грейсона срывается. – Как же я хотел бы понять это тогда. Я бы сделал всё иначе.

Господи. Я развалина. Он – тоже. Я вижу это по его лицу, и внутри у меня всё обнажено, ломается под тяжестью всех этих одиноких, растраченных лет. Но я тянусь и очень осторожно беру его за руку.

Он проводит большим пальцем по моим пальцам. В этом прикосновении нет надежды. Только отчаянное, безнадёжное извинение.

– Когда Майкл умер, я говорил себе, что это ничего не меняет. Но где-то глубоко внутри я продолжал надеяться, что, может быть, прошло достаточно времени, чтобы ты меня простила. Или хотя бы впустила обратно в свою жизнь, пусть даже просто как друга. Так что я сдался и отправил тебе то письмо. А потом ты ответила, что узнала о том, что я близнец Майкла, всего три года назад…

Я сжимаю его пальцы. Неудивительно, что его письма были такими извиняющимися.

– Я всегда знал, что он эгоистичный ублюдок, но даже он не мог сделать что-то настолько извращённое. По крайней мере, так я думал. Мне нужно было тебе позвонить, чтобы убедиться. Услышать, как ты сама скажешь мне, что мы никогда не встречались. – Все эмоции уходят из его голоса, словно предательство Майкла выжгло его дотла. – Я, кажется, ударил стену. Пока мы разговаривали.

Я переворачиваю руку, которую держу, и резко вдыхаю. В свете лампы на его костяшках видны бледные синяки. Тот глухой удар. Я думала, он уронил телефон.

– Я знаю, что должен был рассказать тебе всё тогда, – говорит он. – Но мне нужно было увидеть тебя, Мина. Мне казалось, я умру, если не увижу. Как минимум я должен был убедиться, что с тобой всё в порядке. И, если честно, думаю, часть меня надеялась, что, может быть… может быть… – Он отводит взгляд, глаза блестят.

– Может быть? – мягко подсказываю я.

– Ничего. У тебя было полное право отреагировать так, как ты отреагировала. – Он яростно моргает. – В двадцать с небольшим я был уверен, что вчера не существует, но теперь я знаю лучше. Я понимаю, что мы не можем начатьсначала. Я никогда не смогу отменить то, что произошло, или исправить тот факт, что мог поступить с тобой правильно и не поступил. Но мне жаль. Если бы я мог прожить свою жизнь заново, я сделал бы всё совершенно иначе. Я просто ненавижу, что у меня никогдане будет такого шанса.

Я не отвечаю. Я не могу. Правда наваливается, выдавливая из меня весь воздух. Грейсон рассеянно проводит пальцами по коже моей руки, будто в его голове я уже встала и ушла.

Чтобы нарушить тишину, мне требуется весь воздух в лёгких.

– Твои чувства ко мне… они никогда не менялись?

Он поднимает взгляд. Его глаза сверкают, как лезвие ножа, и боль в них такая острая и яркая, что режет и меня. – Никогда.

– Даже сейчас? В смысле, ты вообще меня узнаёшь? Та девушка, в которую ты влюбился, была совсем другим человеком.

– Да, Мина. – Его голос пустой. Содранный до живого. – Я узнаю тебя. Я бы узнал тебя где угодно. Думаю, куда важнее вопрос – узнаёшь ли тыменя?

Я смотрю. По-настоящему смотрю. Раньше не было всех этих острых граней, а теперь в нём есть закалённая, жилистая сила, из-за которой он выглядит гораздо старше того мальчишки из канадской сказочной пещеры.

Но яузнаю его. Я бы узнала его где угодно. Возможно, я узнала его в ту самую секунду, когда взяла трубку.

– Ты теперь другой, – шепчу я. – Но да. Это всё ещё ты.

Его рот изгибается. Я и не подозревала, что улыбки могут быть такими печальными.

– Надеюсь, ты знаешь: я бы полез по фасаду и влез через окно девятнадцатого этажа ради тебя, если бы думал, что это поможет. Единственное, что могло удержать меня от тебя, это… ну, ты сама. Что, полагаю, Майкл и понял.

У меня сжимается горло. – Полагаю, да.

Мы сидим в тишине. Я обдумываю всё, что он сказал, пока не понимаю точный масштаб и форму предательства Майкла. Оно захватывает дух своей грандиозностью. Мой муж сломал нас. Украл у насгоды. Незаметно присвоил меня себе. И Грейсон прав – Майклудерживал меня. Как питомца. Или как ангела на плече, того, кого он посадил в клетку из красивых вещей и сломанных обещаний. А человек, сидящий передо мной, всегда собирался дать мне свободу.

Грейсон смотрит на меня с сожалением. Во мне что-то просыпается – под рёбрами, давит изнутри, тянется к нему. Так много изменилось, и всё же те самые глаза, что когда-то умоляли меня в заколдованной пещере, умоляют и сейчас, спустя столько лет.

– Мне нужно, чтобы ты объяснил ещё одну вещь, – говорю я.

– Конечно, – хрипло отвечает он.

Мой взгляд скользит к надписи, вытатуированной над его сердцем.

– Если это не имя Лили, то чьё?

Он резко втягивает воздух, затем поднимает руку, которую держит, разжимает мои пальцы и прижимает мою ладонь к своей груди. Каждая чёрная буква будто выжигается в моей коже.

– Твоё. Конечно, твоё.

Из горла вырывается крошечный, надломленный звук.

– То есть… всё это время? Потому что я думала…

– Нет. Дело было не в Лили. Никогда. Всегда – в тебе. Всегда. – Он отпускает мою руку и выдыхает, дрожа, низко, как человек, опустошённый до дна. И из всего, что он когда-либо говорил, именноэто меня ломает.

Ещё мгновение назад я сидела в кресле. Удар сердца, и я уже на кровати, верхом на нём, опрокидываю его на матрас.

Он замирает, широко распахнув глаза, словно не понимает, как я так быстро оказалась рядом, или что вообще оказалась.

– Мина?

Мои ладони упираются ему в грудь. – Я больше не хочу говорить. Я просто хочу…

– Чего? Чего ты хочешь?

Того, что под рёбрами, разрастается до пульса.

– Перестать по тебе скучать, наверное. Я половину жизни скучала по тебе. А сейчас я просто хочу понять, каково это – не скучать.

Его глаза распахиваются ещё шире.

– Ты просишь меня…?

– Да. – Я вкладываю в это слово всё, что во мне есть. Каждую из тех ноющих, одиноких ночей, когда я выбегала в темноту, ища то, что даже не понимала, что потеряла. – Пожалуйста.

Он смотрит на меня и в следующую секунду сдаётся. Я улавливаю тот самый миг, когда его взгляд темнеет, а губы приоткрываются. Момент, когда он понимает, что мне от него нужно, и решает дать это.

Его руки смыкаются вокруг меня, притягивая вниз. Наши губы сталкиваются. Я целую его так, будто умираю с голоду, будто умру, если не наполнюсь его вкусом, его запахом – тем невероятным запахом, который уловила на кухне прошлой ночью и должна былаузнать, потому что это всё тот же запах – глубокий лес после дождя.

Он перекатывает меня под себя. На этот раз мы не нежничаем. Мои пальцы царапают рельеф его спины. Он отрывается от моих губ и впивается в шею – боже, это точно оставит след, и я надеюсь, что так и будет, потом рвёт на мне одежду, будто она его оскорбила. Мой оранжевый топ падает на ковёр, за ним леггинсы. Бюстгальтер и трусики я срываю сама.

Он откидывается и смотрит вниз, пока я лежу обнажённая и раскрытая под ним. Он дышит так тяжело, что я не слышу собственных мыслей, но я и не хочу их слышать.

Если бы я думала, то только о том, насколько онправильный. О том, что начать заново невозможно, что ничего не починить. Завтра взойдёт солнце и всё по-прежнему будет разбито вдребезги. На моих плечах всё так же будут четырнадцать лет секретов и предательств. Прошлое всё так же будет давить, способное раздавить меня.

Но, возможно, впервые с тех пор, как девушка стояла на вершине горы и позволила парню убедить её, что они оба – великаны, мне всё равно. То, что Майкл у меня украл, я забираю обратно. Я хватаю миг «сейчас», которое никто не сможет у меня отнять, пусть даже всего один раз.

Все мои вчера всё равно будут ждать меня завтра.

Я впиваюсь пальцами в пояс Грейсона, нащупывая боксёры под ним. Но под рукой только гладкая, горячая кожа. Я широко раскрываю глаза.

– Ты без белья. Почему ты без белья?

Он приподнимает бровь, умудряясь выглядеть одновременно вызывающе и неуверенно.

– Эм… иррациональный оптимизм?

Ну конечно. Медленно, очень медленно я спускаю с него брюки и беру его в руки.

Он издаёт первобытный звук и подаётся вперёд, опираясь рукой рядом с моей головой. Его дыхание обжигает мою щёку – горячее, дрожащее, пока он скидывает штаны окончательно. Всё время, пока я прикасаюсь к нему, он смотрит на меня. Прямо. Утягивая меня в этот свой океан, даже когда мои руки вырывают у него стон удовольствия.

Моё дыхание учащается, подстраиваясь под ритм пальцев. Это совсем иначе. Майкл всегда закрывал глаза. А Грейсон держит их широко открытыми.

Наконец, он перехватывает мои руки, поднимает запястья над головой и вдавливает их в кровать. Моё тело вспыхивает, кожа над рёбрами натягивается, когда он вытягивает меня во всю длину.

Он склоняется и языком рисует огненные узоры у меня на шее. Исследует впадинку у горла, линию ключицы, следует по изгибу груди и втягивает сосок в рот.

Разряд горячей молнии пронзает меня до самого центра. Грейсон вгоняет его всё глубже. Его язык работает со мной, а свободная рука скользит вниз по боку, едва касаясь. Большой палец ложится на косточку бедра и выводит нежные круги в том самом месте, которое я люблю больше всего. В месте, которое, как я теперь понимаю, Майкл так и не нашёл.

Из горла вырывается бесстыдный стон, и я откидываю голову. Контраст между его жадным ртом и умелыми пальцами разливает во мне томительную боль, собирающуюся в дрожащий пульс между бёдер.

– Поцелуй меня, – выдыхаю я.

Он поднимается по моему телу и снова вжимает рот в мой. Он целует меня с беспощадной честностью, которой я питаюсь, как жизнью. Я раздвигаю колени шире, позволяю ему пригвоздить меня к матрасу, пока наши языки пишут друг друга и жар разливается по венам.

Меня захлёстывает тёмная, сладкая жажда – бездонная, ненасытная, от которой, возможно, мне никогда не избавиться. Я целую его жаднее, краду столько его вкуса, сколько могу, обвиваю ногами его талию и притягиваю ближе, пока он не упирается во вход. Я подаюсь бёдрами вверх, приглашая.

– Ты уверена? – говорит он мне в губы.

Я открываю глаза и вижу, что он всё ещё смотрит на меня. Когда я дёргаю запястья в его железной хватке, он держит крепко, и мышцы руки выступают, как канаты.

Я прикусываю его нижнюю губу.

– А что, четырнадцати лет недостаточно?

Его зрачки меняются, пожирая свет лампы.

– Слишком долго.

– Тогда да. Я уверена.

– О, слава богу, – выдыхает он.

С мучительной медлительностью он входит в меня, и я всхлипываю, выгибаясь, не отрывая взгляда от его глаз, будто он приказывает мне. И, кажется, так и есть.

Он погружается полностью и замирает. Дрожь проходит по нему и напрямую переходит в меня.

Чёрт. Я могла бы умереть так. В блаженстве. Я бы приняла это.

– Не больно?

Я собираю достаточно воздуха, чтобы ответить, хотя внутри плавлюсь.

– Только секунду. И только в самом лучшем смысле. Не останавливайся.

Он издаёт звук мучительного наслаждения, отстраняется и снова входит, истязая меня своей безупречной сдержанностью. Я не могу не тянуться к нему каждый раз, когда он отступает, задыхаясь и умоляя. Я пытаюсь освободить руки, дотянуться до него, но он удерживает меня, выстраивая ритм с безумной неторопливостью.

Когда он, наконец, находит его, это ровно настолько всепоглощающе, насколько мне нужно. Будто он разбирает меня изнутри. Он отпускает мои запястья, и я вцепляюсь в него, зарывая жадные пальцы в его влажные волосы. И он всё равно не закрывает глаза.

Он двигает бёдрами, вбиваясь в меня. Быстрее. Сильнее.

Я стону. Комната распадается. Или, может, я проваливаюсь в саму себя и тяну его за собой – потому что, утопая в ощущении, я знаю: никто и никогда не наполнял меня так. Никто никогда не отдавался мне вот так.