Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

В его глазах вспыхивает тоска. Он, наверное, уже жалеет о правиле «без секса».

– Я тоже тебя люблю. Ты даже не представляешь.

Моё сердце подпрыгивает.

– Правда? Докажи.

– Как?

Я лукаво улыбаюсь.

– Уверена, ты что-нибудь придумаешь.

Он оценивающе смотрит на меня, прежде чем мы поднимаемся на борт и устраиваемся для долгого перелёта на Оаху. Во время взлёта он напрягается, но когда самолёт выходит на эшелон и табло «пристегните ремни» гаснет, он поднимает подлокотник и берёт мои руки.

– Хочешь доказательств?

– Отчаянно, – отвечаю я.

– Я люблю эти пальцы. – Он целует каждый. – То, как они стучат по клавиатуре. Как обычно и непримечательно это звучит, и какие слова из этого рождаются.

Что-то сжимается у меня в горле.

– Ты про мои медицинские статьи?

– Нет. Про твои путевые заметки.

Я бы вздрогнула, если бы не находила его прикосновения такими успокаивающими. Я не писала путевых заметок много лет и давно считала мечту о тревел-журналистике такой же запретной темой, как Лили. Но, может быть, это только для меня. Может, этоя заперла эту фантазию и выбросила ключ.

Его пальцы скользят вверх по моим рукам, оставляя за собой электрические искры.

– И эти плечи я люблю, как они поднимаются, когда ты чистишь зубы. Словно боишься, что кто-нибудь подкрадётся и украдёт твою пасту.

Я моргаю. Я правда так делаю?

– И эти уши. – Он ласкает мочку. – Мне нравится, что одно закруглённое, а другое чуть заострённое. Едва заметно. Но очаровательно. Как секрет, который можно открыть только если действительно внимателен.

У меня перехватывает дыхание. Боже. Это просто ухо, а меня будто молнией прошивает.

– И эти глаза. – Он притягивает меня ближе. – Я мог бы смотреть в них весь день. Весь год. Всю жизнь.

Долгие мгновения он именно это и делает. Я не могу дышать. Просто смотрю в ответ, в каком-то безумном времени, измеряемом не секундами, а ударами сердца.

– Теперь веришь? – спрашивает он.

На моём лице расцветает улыбка, искреннее любой за последние месяцы.

– Уже начинаю. Но тебе, возможно, придётся продолжать. Пока я не буду полностью убеждена.

Он смеётся. Этот звук скользит мне прямо в живот, всё там стягивает, и я думаю, как же мне пережить следующие десять дней, не сорвав с него одежду. Потому что это работает. Мы ещё толком не оторвались от земли, а свобода полёта, обещание острова, на который я никогда не ступала, этикомплименты – чёрт возьми, эти комплименты, всё кипит у меня в крови, искрится.

Майкл переплетает свои длинные пальцы с моими. Когда наши ладони смыкаются, внутри меня что-то щёлкает, и я думаю: я сделала правильный выбор.

И так будет всегда, пока он держит меня за руку.

После

Я бегу, пока лес не превращается в размытое пятно. Упавшие ветки хватают меня за ноги. Только когда сердце грозит проломить грудную клетку, а по краям зрения всё начинает темнеть, я решаюсь оглянуться.

Ничего. Только пустой лес.

Я останавливаюсь и сгибаюсь пополам, упираясь руками в колени. Из меня вырывается глупый смешок и тут же гаснет, когда я понимаю, что натворила. Мне нельзя было бежать. Ни в коем случае нельзя было бежать отмедведя.

Мне просто повезло, что она не погналась за мной. Невероятно повезло.

Когда стянутость в лёгких отпускает, я поднимаю голову. Тени сгущаются между деревьями, и я потираю руки. Чёрт. Я понятия не имею, где нахожусь, а темнеет и холодает с каждой минутой. Значит, нужно сосредоточиться. Понять, как вернуться к домику.

Сделав успокаивающий вдох, я скидываю рюкзак, застёгиваю дополнительную куртку и осушаю бутылку воды до дна. Я всё ещё помню метод Майкла с тех давних лет и прикидываю: в лес я вошла, двигаясь на север, потом побежала в сторону заходящего солнца, значит, мой дом теперь должен быть…

Я выбираю юго-восточное направление, затем смещаюсь на пятнадцать градусов к западу, как он учил. Если я буду целиться прямо к домику и промахнусь на восток, попаду в дикую глушь. А если намеренно возьму левее, рано или поздно выйду к дороге. Лучше так, чем рисковать и забрести в километры пустого леса.

Я иду, специально шумя, чтобы отпугнуть медведей. Как я могла забыть, что они всегда выходят на сумерках?

К счастью, мне не встречается ничего крупнее белки, и после того, что кажется часами, деревья редеют.

Сдавленный вздох вырывается из меня, когда подошвы ботинок ступают на гравийную дорогу. Первые звёзды прокалывают небо. Темнота сочится из леса, как разлитое масло. Я чиркаю зажигалкой и зажигаю фонарь, создавая вокруг себя пузырёк света, который несу в наступающую ночь.

Когда я наконец добираюсь до домика, накатывает усталость. Я ставлю фонарь на стол из сучковатой сосны, развожу огонь и падаю на плетёный ковёр. Обняв колени, смотрю в пламя и думаю, что было бы, если бы та медведица решила принять меня за добычу. Нашёл бы кто-нибудь потом остатки? Или родители всю жизнь гадали бы, что со мной стало?

Время ускользает. Я всё ещё смотрю в оранжевое сияние, когда звонит телефон.

Я стряхиваю оцепенение. Днём в городе я написала маме, что добралась благополучно, но ей всё равно захочется услышать это самой. После всего, что случилось, я даже не могу её за это винить.

Я несу звенящий телефон к своему убежищу между фонарём и камином – шнур достаточно длинный, усаживаюсь по-турецки и беру трубку.

– Привет. Не волнуйся, я в порядке.

В трубке пауза.

– Ладно. Мне радоваться? Или беспокоиться, что ты посчитала нужным ответить именно так?

Воздух вихрем вырывается из моих лёгких. Это Майкл.

Нет. Нет. Не Майкл. Грейсон.

– Эм… – говорю я, даже не пытаясь звучать менее настороженно. – Привет. Извини. Я думала, это мама.

– Ну, это лучше, чем тот, за кого ты приняла меня в прошлый раз. Но можешь передать маме мои соболезнования. Наверное, ей не нравится звучать как сорокалетний мужчина.

Я моргаю. Не могу поверить, что он это сказал. И вообще всё это.

– Тебе не сорок. Тебе тридцать девять.

– Верно. – В трубке раздаётся низкий, бархатный смешок. Он сегодня звучит иначе. Спокойнее. Менее напряжённо. – Я бы хотел принять то, что ты это знаешь, за комплимент, но…

– Ага. – Это неего день рождения я помню наизусть. – Зачем ты мне звонишь?

– Потому что сказал, что позвоню?

– Да, но это было… шесть часов назад.

– И?

Я жду, но, похоже, это действительно серьёзный вопрос.

– Ты разве не знаешь, что нужно ждать три дня, прежде чем снова звонить девушке? Или как там это правило звучит?

Как только слова вылетают, мне хочется затолкать их обратно. Это не ухаживание. И вообще ничего похожего.

– Нет, не знаю, – с сомнением говорит Грейсон. – И откуда ты это вообще взяла?

– Я думала, это всем известно.

– Нет. И это не имеет никакого смысла. В чём он вообще?

– Это вроде как должно… – я замолкаю, нахмурившись. Вчём смысл? Кто вообще решил, что мужчины должны притворяться равнодушными, чтобы никто не узнал, что они на самом деле чувствуют? И чем это заканчивается? Тем, что мужья тайком собирают папки с вырезками из журналов? Подписывают бумаги о разводе, не сказав женам? – Я… Ты меня запутал.

– Я хотел тебе позвонить, – говорит он. – Вот и позвонил. Не вижу ничего менее запутанного, чем это.

Ну. Возразить нечего.

– К тому же, – продолжает он, – я надеялся, что на этот раз ты уже немного выпила и будешь в нужном настроении.

Я замираю.

– В нужном настроении? Для чего?

– Чтобы рассказать мне о своей тайной вылазке в лес. О той, которую я никогда не пойму.

Внутри у меня всё замирает. Воспоминания о Марго всплывают, как серебристые пузырьки из тёмной воды.

– Мина?

– Да. Я здесь. – Я сжимаю трубку так, что немеют костяшки. Кажется, комната затаила дыхание: тени в свете огня и лимонный запах воска кружатся вместе. Даже пламя фонаря будто замирает в ожидании.

И тут до меня доходит, насколько я здесь одна. Этот тёплый островок – всего лишь укол света посреди тёмного океана деревьев. Осознание одиночества накрывает, и я понимаю, что на самом делехочу ему рассказать. Хочу поделиться этой частью себя с кем-то. Даже хочу узнать, что он ответит. Из тех ли он мужчин, которые смотрят на звёзды и видят в них красоту, или он давно оставил это чувство где-то позади.

Но всё же я не спешу открываться незнакомцу, не прощупав почву.

– Знаешь, я как-то пыталась объяснить это Майклу, и он решил, что я сумасшедшая. Ты, наверное, тоже так подумаешь.

– Нет. Что бы ты ни сказала, это не изменит моего мнения о тебе.

– Ты не можешь этого знать.

– Могу. Потому что яуже думаю, что ты чокнутая. Ты вышла замуж за моего брата. Неоспоримое доказательство, что ты абсолютно безумна.

Против воли я смеюсь.

– Ладно. Может быть. Может быть, я расскажу. Но только если выпью и только если ты сначала расскажешь что-нибудь о себе.

Он резко вдыхает.

– Вау. Не думал, что это сработает.

Я цыкаю языком, как бы гордилась Кейт.

– Не забегай вперёд. Это должно быть что-то стоящее. Не какая-нибудь ерунда вроде того, что ты ешь только верхушки маффинов или тайно питаешь слабость к женщинам, играющим в боулинг.

Он смеётся.

– Нет. Моя страсть к боулингу и привычка расчленять выпечку и так всем известны. У меня есть похуже. Намного хуже.

Мои брови ползут вверх.

– Правда?

– Ага. У меня целое подземелье тайн, о которых никто не знает. Но если мы меняемся секретами, может, ты скажешь, о чём твой. Хотя бы в общих чертах, чтобы я понял, есть ли у меня что-то похожее.

Я тереблю телефонный шнур.

– Ладно. Но это даже не совсем секрет. Скорее… Ты когда-нибудь чувствовал, что природа может тебя исцелить? Помочь пережить что-то травматичное?

Он молчит так долго, что я напрягаюсь.

– Вот обэтом всё и было? – наконец говорит он.

– Может быть.

– Хм. Знаешь что? Да, я много раз такое чувствовал.

У меня перехватывает дыхание.

– Правда?

– Да. И один из таких случаев даже спас мне жизнь, если можешь в это поверить.

Я выпрямляюсь. – Серьёзно?

– Серьёзно. И я всё тебе расскажу. Но тебе, наверное, стоит взять тот самый напиток.

– Хорошо. Но мне понадобится минутка. Или две.

Он не колеблется.

– Иди. Мне всё равно некуда спешить.

– Разве. Я думала у тебя хватает дел?

– К чёрту.

Странная энергия подхватывает меня, когда я кладу трубку на ковёр. На кухне я достаю бумажные стаканчики, купленные в магазине, и наливаю из бутылки каберне – с завинчивающейся крышкой, потому что я решила, что штопор будет упакован. В спальне я стягиваю перепачканную одежду и надеваю бордовый кашемировый свитер с открытыми плечами и чёрные леггинсы, всё время думая, будет ли Грейсон на линии, когда я вернусь. Но я не тороплюсь. Какая-то бунтарская часть меня хочет узнать, как долго он подождёт. В какой момент решит, что его время слишком ценно, чтобы я его тратила.

Майкл бы сказал перезвонить ему.

Но Грейсон – не Майкл, потому что, когда я устраиваю уютное гнездо из подушек на кушетке у камина и забираюсь туда с вином и телефоном, он всё ещё там.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

Долгая пауза. Эта странная энергия усиливается. Я пытаюсь успокоить её глотком вина.

– Итак. Расскажи, что с тобой произошло.

Что-то звонко звякнуло, думаю, лед в стакане, и мне интересно, пьёт он воду или что-то покрепче.

– Я никогда не рассказывал эту историю раньше, – говорит он. – И это максимально личное, так что если тебе это не подходит, скажи прямо сейчас.

Я улыбаюсь в трубку.

– Как раз то, что нужно.

– Ладно. Но не говори, что я тебя не предупреждал.

Я зарываюсь глубже в подушки. Интенсивность столкновения с медведем постепенно исчезает. Здесь есть только я, мягкая, тёплая, окутанная светом огня, пока вино растекается по языку, а дымный тенор Грейсона мурлычет у меня в ухе.

– Всё это произошло в Гималая, – говорит он. – Несколько лет назад.

– Ты имеешь в виду Гималаях?

– Нет, – отвечает он. – Это просто исковерканный американский вариант. Люди здесь постоянно ошибаются, а на местном языкеHimalaya уже во множественном числе.

Я обдумываю эту деталь. Грейсон может быть пьющим и самопровозглашённым бардаком, но я забываю, что он ещё и путешественник. Каждое потрясающее фото дляNational Geographic – это путешествие, которое он совершил, а я лишь мечтала. Он покорял горы, нырял в океаны, наблюдал закаты на тысяче горизонтов.

Потрясающе.

– В любом случае, – продолжает он, – в то время я находился… в плохом периоде своей жизни. Одном из худших. И меня отправили в Непал по заданию. Моя работа заключалась в том, чтобы сфотографировать пещеры, которые только что открыли. Их высекли в скалах тысячу лет назад, но они оставались нетронутыми веками, потому что добраться туда невероятно трудно. Под ними есть уступ, но без верёвок туда не добраться.

Я представляю Грейсона в снаряжении для восхождений, изучающего скальную стену, пока горы толкаются за место на величественном небе.

– Ладно. Продолжай.

– Это был обычный день. Обычное задание. Я взобрался, пока мой напарник ждал внизу, и когда я добрался до уступа, отстегнул карабин, чтобы он мог последовать. Но потом я обернулся к долине, откуда мы поднимались, и случилось… это. У меня был момент. Эпизод. Казалось, будто я мог вместить в себя весь мир. Небо было таким синим, что больно смотреть, а эти горы… Чёрт, эти горы. Иногда, на таких высотах, когда ветер поднимается в ясный день, происходит что-то особенное. Ветер сдувает снег с вершин, словно стреляет фонтанами искр в небо. Это называется спиндрифт.

У меня в горле застрял вздох. Я слышала это слово, но никогда не знала, что оно значит.

– И вот я стоял на этом краю посреди нигде, а весь мир был разложен передо мной. Спиндрифт создавал ощущение, что вершины выдыхают в небо, и всё выглядело таким… невесомым, понимаешь? Как будто горы вот-вот отпустят землю и всплывут в синеву. Вся сцена поразила меня прямо в сердце, и казалось, что жизнь напоминает: как бы ни было тяжело, где-то всегда есть что-то прекрасное, что всё уравновешивает.

– Вау. – Лёгкая дрожь пробегает по мне. – Ты точно понял суть задания.

Он мягко смеётся.

– И что потом? – спрашиваю я.

– Потом я стоял и думал: может, это всё. Может, просто нужно отпустить, как эти горы. Может, мне нужно перестать держаться за то, что медленно меня убивает. Казалось, что что-то внутри шепчет это снова и снова: «Отпускай, отпускай, отпускай».

Я делаю глоток, но слишком увлечена, чтобы почувствовать вкус вина.

– И… это спасло тебе жизнь?

– В конечном счёте, да.

– Но как именно?

Слышится шуршание, словно он переставляет что-то.

– Потому что в той же поездке я взобрался на Эверест, и то, что там случилось, напрямую связано с этими двумя словами.

– Эверест. – Воздух рвётся сквозь зубы. – Где тебя засыпало лавиной? Где ты сделал ту фотографию?

– Ты видела её?

– Конечно. Я уже говорила тебе в письме.

– Верно, – слегка грубо говорит он. – Тогда ты, наверное, знаешь историю, или её часть. Но есть ещё часть, которую я никому не рассказывал. Прямо перед лавиной я всё ещё переживал момент на уступе. Просто шагал, слыша «отпускай, отпускай, отпускай» с каждым шагом. Казалось, если доберусь до вершины этой чёртовой горы, возможно, наконец смогу отпустить то, что гнило во мне годами. Наконец стать свободным от этого.

В груди щемит. Я знаю, о чём речь, не спрашивая. То есть о ком. Лили. Женщина, чья смерть сломала его так, что время не смогло это залечить.

– Суть в том, – говорит Грейсон, – когда я услышал треск и увидел снег, я сделал именно то, что кричал себе: отпустил. Физически. Я понимал, что не смогу убежать от надвигающегося, поэтому бросил топор. Скинул рюкзак. Всё, что мог отпустить за десять секунд, я отпустил. Потом снег накрыл меня, и я делал всё, чтобы всплыть, а в итоге оказался похоронен всего на четыре фута.

Я издаю ужасный звук. Я знаю базу – он провёл одиннадцать минут под снегом, прежде чем напарник выкопал его. Одиннадцать минут в темноте, задыхающийся, не зная, выживет ли.

– Четырёх футов всё равно достаточно, чтобы убить, но если бы у меня было всё это снаряжение, могло бы быть больше. Я мог оказаться на десять футов вниз, и тогда Алекс, возможно, не успел бы вовремя. А так у меня было лишь несколько минут. В ретроспективе, да, тот момент спас меня. Этислова. И они никогда бы не пришли в голову, если бы не тот момент возле пещер.

Затылок покрывается мурашками. Это уже гораздо важнее моей истории.

– А после? Ты смог отпустить прошлое?

Его грубый смех согревает ухо.

– Это? Чёрт, нет. Три года спустя я всё ещё держусь за всё своё дерьмо. Сомневаюсь, чтокогда-нибудь разберусь. Пережить лавину было проще. Намного проще.

Он замолкает. В тишине дыхание приходит и уходит, словно успокаивающий прилив.

Или бирюзовый океан, подсказывает мой разум.

Я провожу рукой по глазам. Как странно, что я могу представить его так точно, хотя он не имеет ни малейшего понятия, с кем говорит. Ещё страннее, что я больше десяти лет любила оттенок его волос, изгиб носа, тонкие пальцы. Звук его дыхания.

И самое странное? Мне кажется, что я его знаю. Не могу понять, это голос или то, как он просто делится, не пытаясь казаться благородным, или что-то ещё. Но слушать его так – невероятно интимно, словно он касается меня на глубоком уровне.

Это внушает мне смелость сказать то, что думаю.

– Есть кое-что, что я хочу узнать, – говорю я. – Что-то, о чём я думала с тех пор, как увидела тот номерNational Geographic.

– Да? Что именно? – В его голосе появляется нотка осторожной надежды, которую я не могу разгадать.

– О чём ты думал? Ты чуть не умер, но, кажется, хотел что-то сказать. Словно пытался передать кому-то сообщение.

Он издаёт болезненный звук. Ещё звон льда.

Наверное, не вода.

– Никто никогда не задавал мне этот вопрос, – говорит он. – Людям всегда интересно, каково быть похороненным заживо. Каково умирать на суше. Видел ли я свет, промелькнула ли жизнь перед глазами, бла-бла-бла, всё это. Никто никогда не спрашивал, что я хотел сказать, когда вернулся.

Я краснею, чувствуя себя внезапно нелепо.

– Понятно. Извини. Наверное, глупый вопрос. Уверена, ты думал только о выживании.

– Нет, – тихо говорит он. – У меня было что сказать. Просто из тысяч людей, кто видел ту фотографию, ты единственная, кто это заметил.

Я жду.

– Правда в том, что… – слышу глоток. – Я думал оней. О том, что никогда не увижу её лица, не коснусь её кожи, не проснусь и не вдохну запах её волос. Не услышу её смех. Не разозлю её случайно. Как бы сильно я этого ни хотел, это было невозможно, и я понял это только в лавине. И тогда я осознал: всё кончено. Всё. И всё, о чём я мог думать, это как сильно я хотел быдобраться до неё, где бы она ни была. Будто ятонул в необходимости сказать ей, что она для меня значит. Я хотел сказать: «Я люблю тебя, и ты изменила меня, и разрушила меня тоже, но я прощаю тебя за это. И не важно, умру я сегодня или через пятьдесят лет, я тот, кто я есть, благодаря тебе».

Он делает дрожащий вдох. Ещё звон льда.

– Это отвечает на твой вопрос? – наконец спрашивает он.

Я сжимаю глаза, чтобы слеза не вырвалась, потом беру приличную порцию вина, подражая ему.

Это нелепая реакция – желание плакать из-за глубины его любви к женщине, которую я даже не встречала. Но в его боли есть что-то ужасно, трагически прекрасное, и я ловлю себя на желании, чтобы кто-то любил меня так же. Так ярко, что это обжигало бы их.

Потому что я подозреваю, на клеточном уровне, что если быя умерла в той аварии вместо Майкла, он бы не сказал обо мне того, что Грейсон сказал о Лили.

– Твоя очередь, – говорит он.

Я беру несколько секунд, чтобы собраться.

– Ты звучишь как солдат, который только что вернулся с боя.

Он тихо смеётся.

– Это примерно так. Но не меняй тему. Ты вытащила из меня два признания, так что теперь моя очередь. Это справедливо.

Это даже больше, чем справедливо, хочу сказать я, потому что, судя по звуку, он только что разорвал своё сердце и вывалил содержимое ко мне на колени.

Рассказывать ему о Марго кажется почти мошенничеством.

– Моя история не такая сильная, как твоя. Даже близко не стоит.

– И не обязана быть, – мягко говорит он. – Главное, чтобы она что-то значила для тебя.

Я глотаю.

– Значит. Просто… не знаю, с чего начать.

– С начала, – его голос крепнет, словно смена темы дала ему передышку. – Так от чего тебе нужно было исцеление природы?

– Потеря лучшей подруги, – говорю я, благодарная за прямой вопрос. – Она умерла. В Коста-Рике. Когда мы учились в десятом классе. И мне было плохо после этого. Очень долго.

Наступает тишина, дающая мне пространство найти слова. Все детали, о которых Майкл никогда не спрашивал, вырываются сначала короткими кусочками, потом длинными потоками. Я рассказываю Грейсону, как сильно обожала Марго, как она была умна. Я рассказываю о том времени, когда мы смотрели рождественский фильм, где мальчик лижет замерзший флагшток, и выбегали на улицу вместе, проверяя, прилипнет ли наш язык. О том, как мы учились ловить еду ртом, кидаяCheerios через комнату и крича от смеха. И о нашем первом году в старшей школе, когда Марго выставила нашу школу на продажу наCraigslist, а потом вместе со мной подслушивала застигнутых врасплох сотрудников.

– Когда я узнала, что она никогда не вернётся домой, казалось, меня кто-то сбросил на дно колодца, – делаю ещё глоток вина. Яркая, сухая горечь греет горло. – Не знаю, как ещё это описать. Казалось, что я наблюдаю за своей жизнью через маленькое отверстие сверху, пока вокруг темно. Я пряталась в комнате днями, не ела. Оценки упали. Я потеряла кучу веса. Мама думала, что я просто угасну.

Грейсон фыркает.

– Горе. Самая сложная эмоция в человеческом опыте, не так ли? Самая трудная. Ты не одна в этом.

Я делаю паузу. Это простая истина, но… я никогда так не думала.

– Да. Ты абсолютно прав. А мне было всего пятнадцать, и я понятия не имела, как справиться. Я просто крутилась в спирали, и мама, наконец, решила привезти меня сюда на лето. Попробовать вытащить меня из этого.

– И именно пребывание в лесу в итоге помогло, – говорит он. В его словах едва уловимый вопросительный оттенок, словно это вовсе и не вопрос.

– Да. Может, это звучит глупо, но… здесь всё казалось естественным. Как прощение и исцеление. Как всё то, что люди говорят, будто находят в церкви, только мне нужно было выйти наружу, чтобы это почувствовать. И я выходила. Каждый день. И к концу лета мне стало легче. Не хорошо, но лучше. От того, что Марго не стало, боль не уменьшилась, но будто я сама стала больше и сильнее, достаточно, чтобы выдерживать её. Если это вообще имеет смысл.

– Имеет. Знаешь, у японцев есть слово для того, что ты описываешь. Синрин-ёку. Примерно переводится как… «лесное купание». Оно основано на идее, что природа лечит.

Я задерживаю дыхание.

– Такое правда существует?

– Существует.

Я смахиваю слёзы, которые незаметно выбрались наружу во время моего монолога о Марго.

– И откуда ты вообще это знаешь?

– Я много чего знаю, – он смеётся. – Что довольно иронично, учитывая, что в вопросах самой жизни я ни черта не понимаю.

– Я тоже. По крайней мере, сейчас так кажется. Я просто надеюсь, что это место поможет мне разобраться. Поможет собрать себя заново.

– Я тоже на это надеюсь, – говорит он, и по голосу ясно: он действительно так думает.

Несколько мгновений я просто слушаю, как он дышит.

– Ты не считаешь, что это глупо – приехать сюда? «Купаться в лесу»?

– Ты разговариваешь с человеком, который построил целую карьеру на том, чтобы запечатлевать величие природы. Так что нет. Я не считаю это глупым. Ни капли.

Мы замолкаем. Тишина укутывает меня, как плед. Мне теплее, чем было за последние часы. Месяцы. Может быть, годы.

– Так что дальше? – наконец говорит он. – Завтра пойдёшь в лес?

– Я уже сегодня ходила.

– Да ну? И как?

– В целом неплохо. По крайней мере, до тех пор, пока не появился медведь.

– Медведь? – переспрашивает он. – Подожди. Медведь? Какой ещё медведь?

– Это не так уж страшно, – торопливо говорю я. – Просто чёрный медведь. Она вышла на поляну. С медвежонком. Но всё в порядке. Со мной всё в порядке.

– Самка? С детёнышем? – его голос резко меняется, и от прежней мягкости не остаётся и следа. – Что ты сделала? Подняла руки? Попыталась казаться больше? Ты ведь не смотрела ей в глаза, правда?

– Эм… – я глубже зарываюсь в подушки. Конечно, мистер Великий Фотограф Дикой Природы знает, что нужно делать. – Не совсем.

– Ты же не побежала, да? – голос становится ровным и опасным. – Скажи, что ты не побежала.

– Ладно, – говорю я. – Не скажу.

Когда я не продолжаю, Грейсон стонет: – Серьёзно, Мина?

Я издаю протестующий звук.

– Я слишком перепугалась, чтобы соображать. Я просто… среагировала. Но всё нормально. Она за мной не гналась.

Он тихо ругается.

– Это ненормально. С тобой кто-то должен быть. Кто-то, кто сможет… – он издаёт сдавленный звук.

– Что?

– Обеспечить твою безопасность.

Я сажусь. Мне кажется, я не придумываю ту панику, что проскальзывает в его голосе. Будто ему правда не всё равно. По-настоящему.

– Я хочу тебя увидеть, – резко говорит он. – Вживую.

Я хмурюсь.

– Что? Ты хочешь со мной встретиться?

– Да.

– Когда?

– Прямо сейчас. Где ты точно находишься? Это код западного Вашингтона, так что ты не можешь быть слишком далеко.

Я пытаюсь собрать ответ.

– Я недалеко от Скайкомиша. Это как минимум полтора часа от Сиэтла.

– Так, сейчас десять тридцать, – говорит он.

Я качаю головой.

– Это безумие.

– Нет. Безумие это то, что вдова моего брата сидит одна в хижине, пока снаружи шляется чёртов медведь, а я тем временем пью скотч, жалею себя и не делаю ничего хоть сколько-нибудь полезного. Вотэто безумие.

Почему-то я цепляюсь за самую неважную часть его слов:

– Ты пьёшь скотч?

– Всегда.

Я морщусь. Жаль, что он назвал именно тот напиток, который когда-то предпочитал Майкл, но я не сомневаюсь, что это одна из тех «близнецовых» штук – биологически они ведь один и тот же человек.

– Сколько ты уже выпил? Ты не слишком пьян, чтобы ехать?

– Это второй бокал, и я его даже не допил, так что нет, я не пьян. И я прямо сейчас поставлю его на стол, если ты дашь мне адрес.

Я оглядываюсь, словно здесь может быть кто-то, кто подскажет, что делать. Мой взгляд цепляется за фонарь, он по-прежнему ровно горит, но ответов не даёт.

Здесь ничего нет. Только пустая комната, настолько пустая, что я чувствую её тяжесть.

– Ладно, – говорю я, удивляясь самой себе, и продиктовываю адрес хижины.

Раздаётся звон, должно быть, ключи от машины.

– Отлично. Увидимся через час.

– Нет. Ты не успеешь. Ты приедешь только к полуночи. Это полтора часа.

– Не-а. Не с тем, как я вожу.

Я собираюсь предупредить его о извилистых поворотах дороги, но поздно. Он уже повесил трубку.