Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Как долго я гналась не за тем мужчиной?

Колени подгибаются, и я тяжело падаю на подушки.

– Прости, Мина. Мне очень, очень жаль.

Я беспомощно смотрю на него.

– Единственный раз, когда я была по-настоящему счастлива… это был ты?

– Нет, – торопливо говорит он. – Ты была счастлива дома. С Майклом.

– Нет, не была.

О боже. Я никогда раньше не произносила этого вслух. Даже в собственной голове. А теперь – вот оно, и мне хочется кричать об этом. Орать в небо.

– Ты была, – в его голосе паника. – Я спросил тебя в самолёте, когда мы улетали с Оаху. Я знаю, ты, наверное, не помнишь, но ты сказала...

– Я знаю, что сказала. – Я провожу рукой по глазам. Теперь тот разговор звучит в моей голове совсем иначе. – Но я не имела этого в виду. То есть, это было правдой. На Гавайях. Но не дома. Я просто думала: если притворяться, может, тот человек, которым ты был в той поездке, вернётся со мной в Сигроув. Это было… моим способом попросить тебя остаться. Или что-то вроде того.

Он бледнеет.

– Я не так это понял. Я думал… Чёрт. Я знаю, сейчас это так не выглядит, но всё, чего я когда-либо хотел, чтобы ты была счастлива.

Из горла вырывается хриплый, искривлённый смех.

– И ты решил, что солгать мне, это лучший способ этого добиться?

Он морщится.

– Я вообще-то не врал. Я следил за тем, чтобы не врать.

– Мне всё равно, – говорю я. – Это всего лишь формальность. От этого ты не перестаёшь быть мудаком.

– Я знаю. Поверь, я знаю.

Боже. Тут ему стоило поверить. Он ведь сам мне это сказал.

– Значит, тот наш запрет на секс с Майклом на Гавайях… вот почему?

– Да, – бормочет он. – Именно поэтому.

– Ты даже непоцеловал меня в той поездке.

Его глаза умоляют.

– Нет. Единственная причина, по которой я сделал это сейчас, потому что ты сама попросила. Ты знала, что это я, и ты этого хотела.

Я замолкаю. Желание плакать прошло, но его место заняло нечто худшее. Ещё минуту назад комната казалась такой надёжной и безопасной, а теперь я потерялась в ней – крошечная блуждающая точка между широко раздвинутыми стенами.

– Что ещё ты хочешь узнать?

Я смеюсь, но звук пустой, выжженный. Совсем не мой смех.

– Я даже не знаю… Может, ты сам расскажешь, когда впервые в меня влюбился? В ту ночь на пляже? Когда мы плавали с черепахами? Или, может, за тем ужином в Коне, когда я весь вечер держала ноги у тебя на коленях под скатертью, просто чтобы мы соприкасались?

– Нет. Ничего из этого.

– Тогда когда?

Когда он зажимает нижнюю губу зубами, пол будто исчезает под ногами. Я с абсолютной уверенностью знаю: то, что он сейчас скажет, сделает всё только хуже.

– Я не могу назвать конкретный момент. – Если раньше он выглядел сломленным, то теперь полностью разлетелся на осколки. – Но если оглянуться на мою тупую, проёбанную жизнь, всё изменилось с первой секунды, как я тебя увидел. Ты просто прошла мимо, швырнула в меня пирог, и я уже никогда не был прежним.

Я не двигаюсь. Он тоже. Тишина переполняет уши, и в этой тишине яслышу, как ломаюсь – тихий щелчок, эхом расходящийся на мили вокруг.

– Это былты? На ярмарке?

– Да. Это был я.

Проходит примерно век.

– Но ты сказал, что тебя зовут Майкл.

– Вообще-то нет. – В его голосе нарастает отчаяние. – Это та старушка так сказала. Я просто её не поправил. Послушай, я могу всё объяснить. Потому что до недавнего времени я думал, что ты знала. Все эти годы я был уверен, что тызнала, что сначала встретила меня. Майкл сказал, что рассказал тебе. И только после твоего письма на днях я понял, что он солгал. Что ты почти не знала о моём существовании.

Из меня вырывается ещё один чужой смешок.

– А, так это всё вина мертвеца? Как удобно.

Он вздрагивает.

– Я понимаю, как это выглядит. И я должен был рассказать тебе всё по телефону. Но ты сказала, что ненавидишь меня, и я знал: если начну объяснять, ты просто бросишь трубку, и на этом всё закончится.

– Так и должно было быть, – выплёвываю я.

– Ты права. И у меня нет оправдания тому, что я приехал сюда. То есть ядействительно хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, но остальное… это было эгоистично. Я просто подумал, что если ты, может быть, узнаешь меня… если я смогупоказать тебе настоящего себя… – Его кадык дёргается.

Я смотрю на него.

– И что дальше? Что, по-твоему, должно было случиться, Грейсон?

– Может, ты бы не послала меня нахуй, когда узнала правду.

Долгие мгновения я молчу.

– Просто скажи мне ещё одну вещь.

– Что угодно. – Голос хриплый. – Спрашивай что хочешь.

– Сколько раз мы занимались сексом? Ты и я? Насколько глубоко вы увязли в этом вранье?

Его глаза расширяются – он явно не ожидал этого вопроса.

– Ноль. Мы с тобой никогда… Я имею в виду, это был бы первый раз…

Он замолкает. И я решаю не продолжать.

– Послушай, – говорит он, – я понимаю, насколько это может быть ошеломляюще, но там ещё так много всего. Я могу объяснить.

– Объяснить? Как? Свалив всё на Майкла? – Холодный шёпот ползёт внутри меня, напоминая обо всех секретах, которые хранил мой муж. Ноэто … Даже Майкл не опустился бы так низко. – Потому что, если это всё, что ты хочешь сказать, я не хочу это слышать.

Грейсон морщится.

– Но он...

– Ясно, – говорю я. – Убирайся.

– Мина, я...

– Нет. Убирайся. Это мой дом, и тебе здесь больше не рады, и клянусь, если ты не выйдешь за эту дверь прямо сейчас, я сама это сделаю. Я уеду обратно в Сигроув, и это будет последний раз, когда ты меня увидишь.

Краска сходит с его лица. Я попала в точку. В очень больную точку.

Я собираю силы, чтобы встать, и подхожу к одежде, разбросанной на полу. Я подбираю всё и швыряю к его ногам – вместе с ожерельем. Я больше не хочу к нему прикасаться.

– Одевайся и уходи.

– Я уйду, если тебе так нужно. Но, пожалуйста, Мина… – Из него вырывается ужасный, дрожащий выдох. – Возможно, ты не хочешь слышать это сейчас, но ты заслуживаешь знать всю историю.

– Похоже, я её уже знаю. – Я отворачиваюсь и плотнее закутываюсь в одеяло. – Ты лжец. И ты бросил меня четырнадцать лет назад. Конец. А теперь оставь меня в покое.

Он, должно быть, колеблется, потому что тишину нарушает лишь потрескивание огня. Но в конце концов, ткань скользит по коже. Кожа скрипит, когда он надевает куртку.

Это тянется вечность. Сто вечностей. Я не оборачиваюсь, чтобы увидеть, надевает ли он ожерелье. Я не хочу знать.

– Приходи ко мне, когда шок пройдёт. Пожалуйста. Я остановился в «Летучем голландце».

– Возможно, – говорю я лишь затем, чтобы он поскорее ушёл.

– Я буду ждать. – Он звучит разбитым, тлеющая раньше нотка в его голосе погасла. – Сколько бы времени ни понадобилось.

С этими словами он открывает дверь. Я не оборачиваюсь, просто смотрю в огромное окно. Я слышу, как резной гризли царапает крыльцо, потом скрежет ключа в замке.

Тяжёлые шаги глухо стучат по ступеням и исчезают. Во дворе фары разрезают темноту и гаснут.

Всё это время мои глаза не двигаются. Отражение пламени фонаря дрожит на стекле, но я всматриваюсь сквозь него, в дышащую тьму, где шепчутся деревья.

Сомневаюсь, что даже они смогут помочь мне на этот раз.

До

Мы хороним Пенни на заднем дворе, в том самом месте, где мы с ней любили лежать в солнечные летние дни, когда я расстилала плед для пикника и писала прямо на траве.

Сегодня не такой день. Он на редкость мрачный, даже для января, и тоскливая влага поблёскивает на свежевырытой земле её могилы. И всё же эта серость меня утешает, будто даже небо понимает, что должно плакать по ней.

Чего нельзя сказать о Майкле.

Он стоит молча, его рот – бледная, перекошенная линия. Дождь капает с его недавно остриженных волос и темнит накрахмаленный воротник, выглядывающий из-под плаща.

Он уже сказал мне, что ему странно устраивать похороны для собаки, поэтому я беру на себя обе роли – и священника, и скорбящей. Пока тучи над нами оплакивают её, я рассказываю о том, что Пенни провела девяносто процентов наших полутора лет вместе во сне; о том, как я любила её неуклюжий, гулкий выдох каждый раз, когда она укладывалась. О том, что я любила даже её ужасный запах. Я говорю о её обаянии с отсутствующими зубами и о том, как ждала момента, когда она, встречая нас дома, всегда поднимала одну лапу – словно в приветствии. И больше всего о том, как я благодарна, что мы смогли подарить ей хоть немного покоя в конце её жизни.

Майкл регулярно резко моргает. Я смеюсь и плачу одновременно, всё время гадая, означает ли его молчание, что он чувствует слишком много, или слишком мало.

Позже, за ужином, я говорю ему, что записала нас к Дарлин ещё раз.

Он кладёт вилку на стол, идеально перпендикулярно тарелке, будто даже здесь вычерчивает стены и углы.

– Зачем нам снова идти в приют?

– Чтобы найти нашу следующую Пенни. Ну, не ещё однуПенни, конечно. Было бы странно называть двух собак одинаково...

– Я не хочу другого питомца.

Я замираю, нахмурившись. – Что? Почему?

– Просто не хочу.

Я хмурюсь сильнее.

– Но Пенни была такой простой. С ней почти не было хлопот, кроме таблеток. И я всегда давала их сама. Разве ты по ней не скучаешь? Разве дом сейчас не кажется пустым?

– Скучаю, – признаёт он. – И кажется. Но я не хочу другую собаку.

Он снова принимается резать курицу под пармезаном на пугающе одинаковые кусочки.

Я смотрю, как поднимаются и опускаются его приборы.

– Ну же. Если ты собираешься полностью это запретить, хотя бы скажи почему.

Он вздыхает, и я знаю: если надавлю, ответа не будет вовсе.

Стиснув зубы, я вожу курицу по тарелке. Скрежет металла о фарфор заполняет тишину.

– Я просто не выношу, когда кто-то умирает, – наконец говорит он. – Когда меня оставляют.

Я замираю. – Даже собаки?

– Даже собаки.

Я откидываюсь на спинку стула, размышляя, что это на самом деле значит. Связано ли это с Лили и его братом или же он просто ненавидит перемены.

– Я понимаю, – говорю я. – Но можем мы хотя бы поговорить об этом? Может, не сейчас, а позже, когда всё будет не так свежо?

– Я правда не хочу.

Что-то мелькает в его глазах – растёртая до боли рана, вспыхнувшая и тут же исчезнувшая. Но этого достаточно, чтобы я поняла.

Слишком много. Он чувствует слишком много. И теперь, когда он не может уйти в бутылку, он отступит туда, где находит единственное утешение. Примерно через три, два…

Майкл сминает льняную салфетку рядом с тарелкой. – У меня ещё много работы. Тебе помочь с уборкой?

– Нет, спасибо. Но уже семь тридцать. Разве работа не может подождать?

– Мне правда нужно закончить, – говорит он. – Может, тебе станет легче, если ты выйдешь пробежаться?

И он уходит.

Убрав посуду, я выхожу в темноту. Я бегу, бегу и бегу. Удары резины об асфальт прочищают голову. Когда я возвращаюсь, Майкл ждёт у входной двери.

Он протягивает руку, пока я стаскиваю хлюпающие кроссовки.

– Пойдём. Я сделал тебе ванну. С пеной. И свечами. И ещё… я купил это давно. Просто ждал подходящего момента.

Он вкладывает мне в руку чёрную бархатную коробочку для украшений.

Я сглатываю колкость, готовую сорваться с языка, потому что узнаю это таким, какое оно есть: жест примирения. Извинение, не требующее неловких слов.

Я открываю крышку и у меня перехватывает дыхание. Внутри лежит изящное ожерелье с золотым диском, окаймлённым крошечными бриллиантами. В центре выгравировано имяПенни.

Я поднимаю взгляд, глаза наполняются слезами.

– Оно прекрасно.

– Я правда по ней скучаю, – говорит он.

Я киваю, зная: сейчас это всё, что он может дать. И этого достаточно. Должно быть достаточно.

С усталой улыбкой я застёгиваю ожерелье на шее и позволяю Майклу повести меня наверх. Пока он снимает с меня мокрую одежду и бросает её на плитку, я расстёгиваю пуговицы его рубашки.

В ванне я забираюсь к нему и позволяю его скользким пальцам направлять мои бёдра в ритме – медленнее обычного, чтобы не расплескать пену на пол. Всё это время я смотрю на его закрытые глаза, на сведённые брови. Словно он говорит со мной и голосом тоже, а не только телом.

Я говорю, что не хочу другую собаку, потому что мне слишком больно, говорит он мне без слов. Смерть Пенни ранила меня куда сильнее, чем я ожидал, и мне жаль, но я больше никогда не хочу переживать такую боль.

– Всё хорошо, – шепчу я, и он притягивает меня ближе. – Всё хорошо. Я понимаю. И я не буду давить.

Когда эта тёмная, всасывающая волна, наконец, проходит сквозь меня и дрожь утихает, я прижимаюсь к его груди, пока он проводит пальцами вверх и вниз по моей спине. Вода в ванне остыла до тёплой, но мне всё равно. Я просто хочу остаться так.

– Мне жаль, – говорит он, уткнувшись губами мне в волосы.

– Мне тоже, – отвечаю я шёпотом.

– Тебе теперь лучше?

Я улыбаюсь, прижавшись щекой к его груди. – Всегда.

И это правда. Потому что к тому моменту, когда мы ложимся в постель и он притягивает меня к себе, мне кажется, будто в итоге у нас всё-таки состоялся разговор.

После

После признания Грейсона я не сплю. Или, если и сплю, то не могу этого понять – часы то растекаются, то сжимаются, и между ними нет никакой логики. Когда я впервые смотрю на телефон в 23:11, знакомые цифры вонзаются в меня злой красной ударной волной, но мгновение спустя экран уже показывает 03:12. Потом проходят часы, но очередное касание пальцем – и всего лишь 03:41.

Ничто не имеет смысла.

Грейсон и Майкл. Майкл и Грейсон. В голове они расплываются, сливаются – два разных мужчины, которых я принимала за одного. И всё же я не понимаю, как вообще могла не заметить разницу. Даже если я не знала, что они однояйцевые близнецы.

Я мечусь с боку на бок, не находя сна. Простыни скручиваются вокруг ног.

Боже. Неудивительно, что мне так и не удалось заставить Майкла раскрыться. Я годами пыталась. И снова, и снова. Я не отказывалась от своей миссии выжать кровь из камня4, потому что верила: однажды мне это уже удалось. Но человек, который вначале так много показывал ради меня, который сразил меня своей откровенностью, не был тем, за кого я вышла замуж. Пытаясь изменить Майкла, я с тем же успехом могла бы объявить войну океану.

Я думаю о том, когда они с Грейсоном поменялись местами.

По крайней мере это я могу примерно определить. Это случилось где-то тогда, когда Майкл… нет, Грейсон?.. попал в тюрьму. Уже тогда я заметила перемену. Просто неверно истолковала её причину.

А потом я годами винила Грейсона в той ссоре, из-за которой Майкл «изменился». Но на самом деле Майклникогда не менялся. Теперь я понимаю: он был поразительно последовательным, с того дня, как мы познакомились, и до самой его смерти. Тихий. Серьёзный. Измученный всем тем, что держал похороненным внутри.

Лёжа в темноте, я снова скатываюсь в бессвязные мысли. Так о чём же на самом деле была та ссора в Сиэтле? И как во всё это вписывается Лили? Кто её убил? Кто еёлюбил? Был ли это один и тот же человек?

В четыре тридцать я, наконец, сдаюсь. Веки ноют от усталости, но я откидываю одеяло, натягиваю халат и шаркаю на кухню, где включаю верхний свет. Анемичный свет окрашивает комнату в болезненно-зелёный оттенок и сообщает мне, что молотый кофе есть, а вот способа его заварить – нет. Френч-пресс уже упакован, и нехватка кофеина, помноженная на отсутствие сна, превращается во что-то, с чем я больше не могу бороться.

Я опускаюсь на холодный линолеум и плачу.

Меня накрывает приливной волной – горе по мужу, которого я так и не узнала по-настоящему; боль от того, что Майкл прожил жизнь, запертый за стеной молчания; ярость из-за утраченного доверия. Я оплакиваю все способы, которыми мы трое ранили друг друга, даже не пытаясь этого сделать.

И я плачу ещё и потому, что где-то под всем этим больная часть меня настаивает: мужчина, которого я любила почти половину своей жизни, ради которого я была готова сжигать здания и стирать города с лица земли, на самом деле вовсе не умер.

Я просто думала, что он умер.

Я ненавижу себя за то, что вообще способна сейчас сформулировать такую мысль.

Когда слёзы, наконец, иссякают, я поднимаюсь и бреду в гостиную. Вчерашний беспорядок всё ещё покрывает пол – фишки от «Монополии» разбросаны повсюду, бумажные тарелки неровной стопкой лежат у камина.

Меня накрывают воспоминания, пропитанные огненным светом. Я лежала вот здесь, на этом месте, когда Грейсон меня поцеловал. Когда он ко мне прикоснулся. А там я сидела, пока он объяснял. Пока пытался свалить всё это на моего...

Я резко отворачиваюсь и почти бегу в спальню, где сбрасываю халат и натягиваю одежду. Возвращаясь через гостиную, я смотрю только на входную дверь. Останавливаюсь лишь затем, чтобы схватить ключи от машины с кофейного столика.

На крыльце холод обрушивается на кожу. За деревьями корни неба розовеют от приближения дня. Трава покрыта каплями, которые преломляют звёздный свет, как крошечные ледяные шарики.

Но даже колдовская красота природы не может меня успокоить. Мне нужно двигаться, создавать расстояние между собой и хаосом в голове. И хаосом в гостиной тоже.

В машине я включаю печку на полную и выкручиваю стерео, пытаясь раствориться в надрывной кантри-балладе о мужчине и его погибшей собаке. Я еду в Миллбрук, надеясь, чтоGrounds for Dismissal уже открылся. Километр за километром двойная жёлтая линия жжёт мне глаза.

В городе улицы пусты, но сердце подпрыгивает, когда я вижу освещённые окна кофейни. Внутри я заказываю латте с фундуком и устраиваюсь в углу с телефоном.

Кейт, должно быть, уже проснулась. В прежние времена, до детей, она, возможно, уже сама написала бы мне, но материнство сделало наше общение отрывочным.

Боже, я бы многое отдала, чтобы она сейчас сидела напротив. Я набираю сообщение:

Я: Я скучаю по твоему лицу. Очень, очень.

Почти сразу приходит ответ.

Кейт: По тому самому, которое может любить только мать?

Следом появляется фото: селфи на беговой дорожке. Кожа в красных пятнах, струйки пота смыли остатки вчерашней туши в складки под глазами. Пряди волос выбились из небрежного пучка и липнут к лицу.

Помимо воли я хихикаю. Звук странно разносится по пустой кофейне, и бариста вздрагивает, прежде чем снова приняться молоть зёрна.

Я: Да, именно по нему, – пишу я и добавляю цепочку сердечек.

Телефон снова звякает.

Кейт: Знаешь, как подруга, ты теперь морально обязана сжечь это фото. Или выбросить телефон в океан. Выбирай.

С пустой улыбкой я допиваю латте, ставлю пустой стакан в лоток и возвращаюсь к «Порше». Я еду без цели, пока небо не расцветает красками. Наконец, беру курс на домик, чувствуя тепло в животе – от кофе. Или, может, это просто ярость.

И всё же, когда Миллбрук остаётся позади, желание резко развернуть машину усиливается. Не потому, что я хочу видеть Грейсона. Я скорее предпочла бы остановиться на склоне, лечь под колёса и позволить себе быть медленно раздавленной, чем снова дать ему солгать мне.

И всё же я не могу перестать думать о том, что он мог бы сказать. О том, как прошлой ночью его сердце трескалось. О том, каково было его целовать, таять вместе с ним в свете огня.

И о том, каково было стоять на залитой звёздами вершине горы, держать его за руку и понимать, что каждый миг на этой земле одновременно и ничтожен, и грандиозен.

– Чёрт, – говорю я и ударяю по рулю. Не сильно, но сигнал срабатывает, пугая сороку, которая взмывает из придорожных кустов в персиково-яркое небо.

Я смотрю, как она уменьшается до точки. Я не уверена, что хочу знать, как ещё Майкл и Грейсон меня обманывали. Но, возможно, в конце концов, я должна это тому мальчику с горной вершины.

К тому моменту, как я въезжаю на подъездную дорожку у домика и глушу двигатель, у меня уже есть план. Я позволю Грейсону высказаться, просто приду, выслушаю его, не буду к нему прикасаться и на этом закончу.

Когда я узнаю всё, тогда и решу, говорить ли с ним когда-нибудь снова. Потому что осознанные решения, в конце концов, всегда самые лучшие.

Правда?

После

Я не утруждаю себя тем, чтобы выглядеть прилично. После неудовлетворительного сна, полного беспокойных полуснов, я принимаю душ, собираю волосы в жёсткий, торчащий хвост, натягиваю синие легинсы и ярко-оранжевый топ. Цвета воюют друг с другом, но какая разница? Мне никакой.

Я ем. Обед. Или завтрак. Или ужин. Или чёрт знает что.

Когда я снова забираюсь в машину, солнце уже касается горизонта, и, поворачивая ключ, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Оттуда на меня смотрят опухшие, налитые кровью глаза, но это не мешает мне вдавить педаль газа.

Недалеко от города, звонит телефон. Я съезжаю на обочину. Не потому, что хочу оттянуть неизбежное. Ладно, может, и поэтому тоже. Но ещё и потому, что предпочитаю не нарушать закон.

– Алло?

– Привет, Мина? Это Таннер. У меня для тебя кое-что есть. Ну, вроде того. Прости, что так долго.

Я тупо смотрю сквозь лобовое стекло, прежде чем вспоминаю об услуге, о которой его просила. Кажется, это было сто лет назад.

– Ого… Я совсем забыла. Прости, что тебе пришлось столько возиться.

– Никаких проблем, – говорит он. – По крайней мере, если тебе нужен именно этот имейл за май. Это он? Или тот, что четырнадцать лет назад?

Между нами повисает тишина.

– Четырнадцать лет назад? – эхом повторяю я.

– Да. Ты не была уверена в дате отправки, так что я не стал ограничивать поиск, и всплыли два удалённых сообщения. Одно от Грейсона Дрейка в мае, но есть и более старое. От тебя.

В ушах начинает гудеть. Я никогда не писала Грейсону писем. По крайней мере, четырнадцать лет назад.

– От меня? Ты уверен?

– Ага.

– И что там написано?

Он медлит.

– Это то письмо, которое ты хочешь восстановить?

– Да, – отвечаю я, не раздумывая.

Таннер вздыхает.

– Чёрт. Я этого и боялся. Честно говоря, я не уверен, что вообще смогу его достать – оно слишком старое. И, похоже, ты удалила его со своей стороны в тот же день, когда отправила. Но если дашь мне ещё время, я попробую до него добраться. Только многого не жди.

Удалено в день отправки. Я моргаю, перебирая варианты, ни один из которых не имеет смысла. Четырнадцать лет назад Грейсон был для меня не более чем абстрактной идеей.

– Мина?

Я вздрагиваю.

– Да. Прости. Я… была бы очень благодарна, если бы ты смог его вернуть. Никакой спешки, и если кто-то и может это сделать, так это ты. Ты волшебник.

Он усмехается, явно довольный.

– Посмотрим, что получится. Всё ради лучшей подруги Кейт.

Я кладу трубку и осторожно возвращаюсь на дорогу, с гудящей головой. Должно быть какое-то объяснение. Даже если сейчас я не могу его придумать.

У отеля Грейсона я паркуюсь и захожу в дверь с надписью «Лобби», которое на деле оказывается простой комнатой со стойкой регистрации и кофейной станцией. Хозяин с седеющими висками смотрит по телевизору болливудский мюзикл. Яркое пение создаёт ощущение, будто я попала не туда. Все на экране такие счастливые. Такие красивые и безупречные. И, к тому же, чертовски хорошо танцуют.

– Могу я помочь? – спрашивает он.

Я отворачиваюсь от сияющих улыбок на экране.

– Да, я ищу Грейсона Дрейка, но не знаю, в каком он номере. Не могли бы вы сказать?

Мужчина делает покачивание головой, которое может означать и «да», и «нет».

– Простите, но я не могу этого сказать, если вы не родственница. Пожалуйста, поймите.

Он выглядит искренне виноватым, и японимаю, учитывая репутацию Грейсона. Но у меня нет ни малейшего желания торчать на парковке в ожидании или, ещё хуже, выкрикивать его имя, так что я выкладываю водительские права.

– Вообще-то я родственница. Я его жена. Мина Дрейк. Видите? Фамилия та же.

Мужчина наклоняется, чтобы рассмотреть.

В тишине я барабаню ногтями. Господи. Я могла сказать «сестра». Правда могла.

– Прошу прощения, – говорит он и протягивает мне ключ с деревянным брелоком. – Номер семнадцать.

Я замираю. Я не просила доступ, но… какого чёрта, почему бы и нет? Я беру ключ и выхожу наружу.

Номер семнадцать за углом, в самом конце стоянки. Шторы задвинуты, но из-под них просачивается свет, и я замечаю ту самую греховно-красную машину, припаркованную у двери.

Живот скручивает, но я стучу, прежде чем успеваю передумать. Никто не отвечает. Я смотрю на ключ, потом решаю, чтожена Грейсона не стала бы просто стоять и ждать, и вхожу.

Внутри номер оказывается уютным и чистым, пусть и без особой роскоши. Коричневый ковёр с геометрическим узором сочетается с белоснежной кроватью и двумя мягкими креслами. Настольная лампа разливает тёплый свет. Напротив кровати – закрытая дверь в ванную; оттуда доносится грохочущий шум душа, словно водопад.

Я стараюсь не представлять слишком много и ограничиваюсь осмотром здесь, снаружи, где безопасно. На прикроватной тумбочке я нахожу старинную на вид книгу в тканевом переплёте. «Божественная комедия» Данте. Не только «Ад», как читают многие, а все три части. Мне бы не хотелось находить этот выбор таким притягательным.

Я открываю книгу на месте, отмеченном загнутым уголком. Листая дальше, я нахожу расправленный загиб, ещё один, ещё...

С содроганием я захлопываю книгу и откладываю её. Затем мой взгляд падает на стол, где за место борются ноутбук и до смешного дорогая камера. Камера выглядит только что разобранной, словно Грейсон вернулся с долгой фотосъёмки. Ноутбук открыт, в режиме сна. Любопытство берёт верх, и я провожу пальцем по тачпаду.

Экран вспыхивает. Меня встречает россыпь снимков, все сделанные где-то неподалёку, в лесу.

Я опускаюсь в крутящийся стул и кликаю с одного кадра на другой, будто меня тянет. Фотографии потрясающие. Живые, пульсирующие кусочки мира – одновременно вечного и нетронутого. Мне почти слышится щебет птиц, журчание ручьёв под ногами. Один снимок приковывает внимание и не отпускает. На нём деревья высоко смыкаются над головой, заливая лес сапфировыми тенями. Над решётчатым пологом кроны небо будто загорелось. Свет льётся сквозь ветви реками, водопадами, заполняя кадр, тянется и тянется к лесной подстилке, но так и не достигает её.

Я смотрю, пока внутри, между рёбрами, не образуется пустота. И свет, дождём падающий сквозь деревья, будто заполняет и её.

Каким красивым должен быть человек внутри, думаю я, чтобы видеть мир именно так?

Слева от меня где-то открывается дверь. Я не заметила, как выключился душ, но теперь меня предупреждает шорох ковра, а затем резкий вдох.

На мгновение я думаю захлопнуть ноутбук, но не могу заставить себя так оскорбить фотографию, поэтому оставляю все улики своего любопытства как есть и поворачиваю стул.

Вид Грейсона бьёт меня, как выстрел в грудь. Не потому, что он полуголый, обмотанный полотенцем и блестящий от воды, но я почти этого не замечаю, потому что не могу оторваться от выражения его лица. Будто надежду, страх и обожание разбили, смешали вместе, запихнули в духовку, а потом вытащили недопечёнными.

– Привет, – говорит он.

– Привет.

– Я не был уверен, что ты придёшь.

Я провожу зубами по нижней губе.

– Я решила, что хотя бы выслушать тебя будет правильно.

– О. – Он кивает. – Хорошо. Это хорошо.

Кажется, никто из нас не знает, что делать дальше. Он затягивает полотенце потуже, затем делает несколько неуверенных шагов к чемодану у кровати.

– Эм… ты не против, если я надену штаны?

– Конечно, – говорю я и прикрываю глаза ладонью, отворачиваясь.

Шуршит одежда. Полотенце с глухим стуком падает на ковёр.

– Всё. Я одет.

Я снова смотрю на него. На нём чёрные джоггеры с белыми полосами по бокам. Без рубашки. Я задаюсь вопросом, не часть ли это какой-то дьявольской стратегии, но если и так, меня точно не должны сбить с толку эти полосы татуированных мышц и натянутых сухожилий, которые он так бессовестно выставляет напо...

Так. Я отвлекаюсь.

Грейсон садится на край кровати. Я разворачиваю стул к нему – достаточно близко, чтобы дотянуться, если бы захотела.

Чего я совершенно точно не хочу.

– Мне жаль. – Он прочищает горло. Капли воды искрятся на его груди и щеках, каждая соперничает за внимание в слишком жизнерадостном свете лампы. – Это первое и последнее, что я скажу, потому что хочу, чтобы ты знала: это главное. Мне очень жаль, Мина. Я никогда не хотел тебе лгать или причинять боль. Я знаю, что сделал ужасный выбор, по-настоящему ужасный, но в нём не было злого умысла. И у меня никогда не было к тебе ничего, кроме любви. И сейчас у меня к тебе – только любовь.

Я сглатываю, горло колет.

– Прости, если мне трудно в это поверить.

– Я знаю. – Он проводит пальцами по мокрым волосам назад. Несколько прядей тут же падают обратно, касаясь кончика его носа. – Поэтому я попробую объяснить так, чтобы это имело смысл. Просто… я не знаю, с чего начать.

Я думаю. Не с самого начала. Это я уже сама поняла – а именно, что Грейсон приехал в Сигроув на рабочий выезд. Просто не на свой. Это был выезд Майкла, потому что Брук, Сара и все вForsythe & Winte r считали, что перед ними именноон. Грейсон пользовался именем Майкла. Водил его машину. Жил его жизнью.

– Почему бы тебе не начать с того, зачем ты изображал своего брата, когда мы познакомились?

Он коротко и чётко кивает, будто с облегчением.

– Это просто. Потому что Майкл был в реабилитационном центре и не хотел, чтобы кто-то на работе об этом узнал. Он работал вForsythe & Winter всего два года, но уже успел сделать себе имя – перспективный архитектор, большие ожидания и всё такое. Ему нужно было соответствовать. Но с алкоголем стало настолько плохо, что он должен был что-то предпринять, а слабость он показывать не умел. Поэтому вместо того, чтобы взять личный отпуск, он обратился ко мне.

Я хмурюсь.

– Ладно. Дальше.

Он вздыхает.

– Тогда я был просто нищим, голодным парнем, которому нравилось фотографировать. Мне некуда было идти, и я был готов на всё, лишь бы наладить наши отношения. Так что, когда он попросил меня на пару месяцев притвориться им, я сразу согласился. Нужно было всего лишь приходить в офис, быть таким же мудаком, как он, и делать вид, что я понимаю, о чём говорю. Что оказалось на удивление легко, учитывая, что я ничего не смыслю в архитектуре. А тем временем Майкл делал всю настоящую работу из лечебного центра.

Я киваю, поражённая лишь тем, насколько это логично. Я узнаю в этом Майкла целиком и полностью. И вспоминаю, что Сара и Брук говорили много лет назад о том, что он вёл себя странно.

– Тогда какого чёрта ты мне этого не сказал? Когда я села к тебе в машину?

Губы Грейсона изгибаются в тоскливой улыбке.

– Я пытался.

Я сверлю его взглядом.

– Ты сейчас должен говорить мне правду.

– Я и говорю. Клянусь. – Он поднимает руки, растопырив пальцы. – Я собирался рассказать тебе всё прямо тогда. Но потом ты спросила, Майкл ли я, а я спросил, поехала бы ты в Сиэтл, если бы нет. И тут ты попыталась выйти. И тогда я солгал. Ну, чуть-чуть. Один раз. Потому что я очень, очень не хотел, чтобы ты выходила, Мина. Хочешь верь, хочешь нет, но я уже тогда знал. Чёрт возьми, я уже знал, что ты разобьёшь мне сердце, и был таким самоуверенным ублюдком, что думал – всё закончится хорошо. Я даже ждал этого. Мне казалось, будет весело.