Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"

Автор книги: Шайлин Ганди

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

После

Пока я жду Грейсона, гул под кожей возвращается с удвоенной силой. Я пытаюсь вымотать его ходьбой взад-вперёд, потом, когда это не помогает, заливаю вином. В качестве последнего средства принимаю самый горячий душ, какой только могу выдержать. Я убеждаю себя, что мне всё равно нужно смыть сегодняшний день, хотя не могу толком объяснить, зачем потом наношу макияж.

Я снова хожу по комнате. Напряжение поднимается до лихорадочного пика.

Я не готова, думаю я, совершенно не готова встретиться лицом к лицу с клоном моего погибшего мужа.

Но спустя шестьдесят семь мучительных минут, когда стук в дверь прорезает потрескивающий шум огня и я распахиваю её, обнаружив на пороге шесть футов три дюйма мужчины, моей первой мыслью оказывается вовсе не то, что он похож на Майкла.

Нет. Он красивее.

Грейсон упирается локтем в дверной косяк и смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови. Его волосы длиннее, чем у Майкла когда-либо были, густые золотистые волны касаются скул. Шрам на брови поблёскивает в свете камина, и в сочетании с кожаной курткой и тёмными джинсами это придаёт ему слегка опасный вид, будто я открыла дверь израненному тигру, уже собранному и готовому к прыжку.

По мне пробегает дрожь. С опозданием я задумываюсь о том, насколько разумно было позволить незнакомцу приехать к моей глухой хижине посреди ночи.

– Привет, – говорю я.

– Привет. – Морщина между бровями Грейсона углубляется. – Ты в порядке?

Я тереблю волосы, заправляя пряди за уши.

– А я должна быть не в порядке?

– Не знаю. Ты скажи. Я думал, что тебя стошнит. Или, возможно, ты просто грохнешься на пол.

Я прислушиваюсь к себе. Ни то ни другое, кажется, не грозит.

– Женщины часто начинают блевать, впервые встречая тебя? Или падать в обморок?

Тень улыбки касается его губ.

– Пока таких реакций не было. Но не каждый день появляется идентичный близнец твоего мужа.

Я приглаживаю свитер обеими руками.

– Знаешь, кажется, я правда в порядке. Ты не так уж похож на него. То есть похож. Но не так сильно, как я ожидала.

Он смотрит на меня скептически.

– Обычно говорят наоборот.

– Нет, правда. По сравнению с Майклом ты гораздо более… – обнажённый, хочется сказать, потому что одного взгляда достаточно, чтобы понять: прошлое Грейсона хранит нечто катастрофическое. В отличие от брата, он носит свою боль открыто. Она мерцает в сине-зелёном льду его глаз, на виду, а не за запертой дверью.

– Красивый? – с надеждой подсказывает он.

Мои губы изгибаются. Это тоже, но я не доставляю ему удовольствия.

– Раненый.

– О. – Он отрывается от косяка. – Ну, чёрт. Не этого я добивался.

Я отступаю назад. – Хочешь зайти?

– Да. Спасибо. – Он переступает порог, его взгляд скользит по комнате. Я не могу понять, оценивает ли он китчевый уют или проверяет, не прячется ли где-нибудь за плетёной мебелью медведь, но когда он поворачивает замок и задвигает цепочку, я подозреваю второе.

– Не думаю, что это её остановит, если она правда захочет войти, – говорю я.

– Вреда не будет.

– Наверное. – Румянец поднимается на мои щёки. С его появлением мне вдруг хочется спрятаться. Он такой большой, такой близкий, и… Боже, я забыла, какимвысоким был Майкл.

– Даже если тебя не стошнит, – говорит он, – ты выглядишь так, будто тебе не помешает выпить.

Я думаю, не означает ли это, что выпить нужноему, но решаю, что это неважно. Годы воздержания с Майклом были делом моральной поддержки, а я не алкогольная полиция. Кивнув, я иду на кухню и наливаю два стакана.

Когда я возвращаюсь, Грейсон стоит у камина.

Вид того, как он хмуро смотрит в огонь, словно решая вопрос жизни и смерти, останавливает меня на месте. Он снял куртку и положил её на кушетку, обнажив тело, выточенной работой в дикой природе. Я знала это по фотографиям, но увидеть вживую – другое дело. Тёмно-зелёная футболка подчёркивает мускулатуру и открывает две татуировки: льва на плече, с глазами цвета сапфира, которые будто светятся, и какой-то кельтский узор на внутренней стороне другого предплечья.

Я встряхиваюсь и протягиваю ему вино; он опустошает половину за считанные секунды.

– Каберне, – говорит он. – Отлично. Я всегда его любил.

– Я тоже. Извини за бумажные стаканы. Это всё, что у меня есть.

– Не проблема. Вино есть вино.

– Верно. – Я киваю на татуировки. – Что они означают?

Он пожимает плечами.

– Ничего конкретного. Просто понравилось, как они выглядят.

Я разглядываю льва, который словно смотрит в ответ. У Майкла не было татуировок. У меня тоже, так что я не могу судить по опыту, но всегда думала, что люди вкладывают в них какой-то глубокий смысл.

– Ни одна из твоих татуировок ничего не значит?

– Я этого не говорил. – Его веки дёргаются. – Одна значит.

Я и без вопросов знаю, какую он имеет в виду. Ту, которую никому не показывает.

Мой взгляд скользит к его груди. У ворота футболки есть несколько пуговиц, застёгнута лишь половина. Из изгиба грудной мышцы выглядывает тёмный контур чего-то продолговатого и острого – стилизованный лист, может быть?

Я приказываю себе перестать пялиться. Но я так хочу узнать больше, и по тому, как Грейсон смотрит на меня – внимательно, из-под полуопущенных ресниц, у меня возникает странное чувство, что если я спрошу, он прямо сейчас стянет футболку и позволит мне увидеть всё самой.

Я отвожу взгляд и несу вино к кушетке, потом замираю, понимая, что нам не удастся сидеть там вдвоём, не касаясь друг друга. Я оборачиваюсь, растерянная.

Грейсон усмехается.

– Всё нормально. У меня нет проблем с полом. – Он усаживается по-турецки на ковёр и кивает на моё брошенное гнездо из подушек. – Похоже, тебе там уютно.

Я возвращаюсь на своё место, благодарная за четыре фута пустого воздуха между нами.

– Не могу поверить, что ты проехал весь этот путь среди ночи.

– А я не могу поверить, что ты меня впустила.

Я кручу стакан в руках, но не пью. Наверное, не стоит. Я и так принимаю решения, которые обычно обошла бы стороной.

– Звучало так, будто для тебя это важно.

– Так и было, – говорит он.

– Почему?

Он тяжело вздыхает.

– Я уже сказал. Мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке. И я не мог вынести мысли, что тебя растерзает какое-нибудь дикое животное, а рядом никого не будет. Я понимаю, почему ты сюда приехала, но ты вообще всё это продумала? Дикая природа не то место, где стоит бродить в одиночку. По крайней мере, не в сумерках.

Я бросаю взгляд на огонь. Конечно, я ничего не продумала. Вся моя миссия – плод отчаяния. Желания сделать хоть что-нибудь, кроме тех же болезненных, спотыкающихся шагов, которые я делаю месяцами и которые никуда меня не привели.

Лучше быть честной с собой и с Грейсоном, после того как он так оголил душу.

– У меня нет никакого плана, – говорю я. – И, может быть, мне не стоило приезжать. Но я просто не могла провести в том доме ни минуты больше.

– Послушай, я не говорю, что это была ошибка. – Его голос смягчается. – Я бы просто чувствовал себя гораздо спокойнее, если бы за тобой кто-то присматривал. Хотя бы до тех пор, пока ты не вернёшься домой.

Вернёшься домой.

Слова парализуют меня. Я не могу представить себе возвращение в Сигроув, сон в той же постели, где мы с Майклом когда-то лежали вместе, повторное заключение среди атрибутов жизни, которая, возможно, никогда не была такой, как я надеялась. Я не могу представить, как подниму с пола те документы о разводе, не испытывая тошноты.

Я зажмуриваюсь, отгораживаясь от мыслей.

– Эй. – В голосе Грейсона появляется дымчатая тревога. – Ты куда ушла?

– В плохое место, – говорю я.

– Да. Это заметно.

Я открываю глаза. Он выглядит обеспокоенным. Возможно, потому что его стакан уже пуст.

– Вот. – Я подталкиваю к нему свой. – Это последний алкоголь в доме. Можешь допить. Я и так уже выпила два.

Он даже не смотрит вниз.

– Мне плевать на вино.

– Но тебе не плевать на меня. – Я имею в виду вопрос, но почему-то это звучит как утверждение.

– Да, – говорит он.

– Потому что я жена твоего брата?

Он колеблется. – Нет.

Я едва заметно качаю головой.

– Тогда я не понимаю.

– Чего?

– Этого. – Я машу рукой. Всё это кажется нереальным. Грейсон Дрейк – знаменитый фотограф, вечный холостяк, Ромео с разбитым сердцем, переживший свою Джульетту, сидит на полу моей гостиной и смотрит на меня с пугающим сочетанием уязвимости и заботы.

Но я ничего не сделала, чтобы заслужить это. Ничего, что оправдывало бы такой интерес.

– Зачем ты приехал? – говорю я. – Ты проделал весь этот путь, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, но… Ну, тебе не должно быть до меня дела. Я не должна быть важна. Должно быть что-то ещё. Причина, по которой ты так на меня смотришь.

Он пристально смотрит, потом проводит рукой по волосам.

– Вау. Ты вообще не ходишь вокруг да около, да?

– Аты?

– Нет. И я это уважаю. – Он берёт мой стакан, не отводя взгляда, и залпом выпивает половину. – Ты правда собираешься заставить меня это сказать?

Моё сердце начинает биться быстрее.

– Думаю, да. Иначе я просто буду разбирать на части каждое твоё действие, пытаясь понять.

Он всё так же не отводит глаз, и я тоже. Наконец он тянется в задний карман, достаёт телефон и нажимает несколько кнопок.

– Вот причина. То, из-за чего я приехал.

Я беру телефон. Комната отступает, треск огня глохнет.

Это фотография. Моя. Я стою на пляже на Гавайях, только что выйдя из океана, на четыре года моложе и на четыре года счастливее. Я помню этот момент с идеальной ясностью – мы с Майклом только что плавали с морскими черепахами у пляжа Ланиакеа. Я никогда раньше не делала ничего подобного.

И с тех пор тоже.

Я прижимаю телефон к груди. Это не самый удачный снимок, даже если тридцатитрёхлетняя я выглядит чертовски хорошо в бикини. Я только что закинула маску и трубку на голову, и красный след отпечатался на лице. Волосы торчат вокруг ушей, отчаянно нуждаясь в расчёске после встречи с морем.

И всё же я вынуждена признать, в этом есть магия. Радость сияет на моём лице, как свет. Я смеюсь, взрываюсь ликованием от самого факта, что жива, и каким-то образом это чувство поднимается из пикселей и бьёт меня прямо в грудь.

Ладно. Может быть, Грейсон и правда знал, с кем разговаривает. Только…

– Я больше так не выгляжу. – Я смотрю так долго, что в горле встаёт ком. – И я больше так не чувствую.

– А могла бы, – тихо говорит он.

– Нет. Это была другая жизнь.

– Чушь. Это была эта. И та девушка? Это ты. И правда в том, что… – В паузе я поднимаю взгляд.

Он выглядит испуганным, но продолжает:

– Правда в том, что женщина на этой фотографии захватывает у меня дух. Онасияет. Она не думает о том, как выглядит, или о том, попадёт ли её фото когда-нибудь в интернет. Ей плевать на рождественские бонусы и на то, что будет в следующем году. На всю эту чушь. Она просто проживает момент. Она знает секрет о том, как жить, который недоступен другим, и я хочу, чтобы она поделилась им со мной. Я хочу, чтобы она прошептала его мне на ухо.

Я не могу пошевелиться. Не могу даже вздохнуть. Мой взгляд снова ныряет к фотографии – куда угодно, лишь бы не видеть обнажённую мольбу на лице Грейсона. Снимок дрожит в руках, издевательское напоминание о том, кем я была раньше. Кеммогла бы быть.

И тут я замечаю значок сердечка внизу. Он закрашен – значит, он сохранил это фото в избранном.

Я молюсь, чтобы голос не дрогнул.

– Сколько раз ты на неё смотрел?

– Тысячу, – хрипло отвечает он. – Больше.

Я сдерживаю слёзы и нажимаю кнопку, открывая метаданные снимка. Дата четырёхлетней давности, и строка, показывающая, что фотография была сохранена из текстового сообщения с номера Майкла.

– Я не понимаю. Зачем Майклу было отправлять это тебе?

Он смеётся, тихо и безрадостно.

– Чтобы я мучил себя тем, чего у меня никогда не будет.

– Нет. Он бы никогда…

– Да, – жёстко перебивает он. Окончательно. – Он бы именно так и поступил.

Я сжимаю губы, потом решаю отпустить эту тему. Пока что. Я почти швыряю ему телефон обратно.

– Ладно. И что теперь? Ты приехал, чтобы… что? Проверить, осталась ли я той самой? Потому что сразу скажу нет.

– Но ты могла бы быть. При определённых обстоятельствах.

– Правда? И при каких же?

– Со мной, – тихо говорит он. – По крайней мере, я так думаю. Или нет. За этим я и приехал, чтобы понять.

– С тобой? – Я пытаюсь осмыслить масштаб этого заявления и терплю неудачу. – Ты хочешь меня спасти? Или это всё-таки попытка спасти самого себя?

– И то и другое. Я никогда не говорил, что не эгоистичный ублюдок.

Я качаю головой. Я не знаю, что сказать.

– Суть в том, что умер Майкл, а не ты. – Он снова смотрит на телефон, и та незащищённая нежность на его лице заставляет мои лёгкие ныть. – И хоть по телефону ты сказала, что с тобой всё в порядке, я понял, что ты врёшь.

Я ёрзаю, но не подтверждаю очевидное.

– Так что, – продолжает он, – ты права. Я приехал не только ради того, чтобы тебя не сожрали медведи. Я приехал, потому что никогда не простил бы себе, если бы не попытался найти девушку с этой фотографии. Если бы позволил ей исчезнуть, даже не попробовав вернуть её.

– Хорошо, – хрипло говорю я. – Допустим, ты прав. И чего ты от меня хочешь? Прямо сейчас?

– В эту самую минуту?

– В эту самую минуту.

Его взгляд скользит к моей шее и ниже – туда, где свитер обнимает линию плеча.

– Не думаю, что тебе понравится мой ответ.

Разряд пробегает по мне и низко оседает, собираясь в нечто жидкое и обжигающее.

Как бы я ни старалась, я не могу отрицать: его интерес действует на меня. Я почувствовала это ещё по телефону, а теперь, когда он здесь...

Потрясённая, я отползаю назад. Дистанция помогает подавить предательскую реакцию. Да и вообще, это ведь не по-настоящему. Просто мой глупый мозг путается из-за того, накого он похож. Илине похож.

– Не считая этого. Чего ты хочешь от меня такого, что я действительно могу дать?

– Просто проведи со мной время. Можем пойти в лес. Или не пойти. Как тебе угодно.

– Провести время? Как? Как друзья?

– Как захочешь.

Я обдумываю это.

– И сколько именно времени?

– У меня есть неделя. Потом я должен уехать за границу, по работе. В Новую Зеландию. Надолго.

К жару в животе присоединяется острая тоска. Интересно, понимает ли он, что это значит для меня, что он умудрился прожить ту жизнь, о которой я когда-то мечтала.

Похоже, нет. Он просто ждёт моего ответа ясными, почти наивными глазами, будто это совершенно нормально – ворваться в жизнь скорбящей вдовы и предложить ей познакомиться с отчуждённым братом-близнецом её покойного мужа.

С другой стороны, терять мне почти нечего. Но неделя исключена.

– Три дня, – говорю я.

– Что? Нет. Я так быстро не работаю. Неделя.

– Три дня. Или никак.

Он задумывается, потом протягивает руку.

– Ладно. Три дня. За это время я постараюсь сделать так, чтобы ты снова улыбалась, как на этом фото. – Он кивает на телефон. – А если не получится можешь сказать мне убираться к чёрту.

Я колеблюсь. Мне страшно его касаться. Страшно того, что это будет значить, что может со мной сделать. Но когда я вкладываю ладонь в его руку, оказывается, что это всего лишь рукопожатие.

– Договорились.

Мы размыкаем руки, он выглядит так, будто хочет сказать что-то ещё, а я думаю, во что только что ввязалась. Ощущение, будто я уже шла по этому пути, скручивает мне живот узлом.

– Что? – спрашивает Грейсон. – Почему ты вдруг так скептически выглядишь?

– Просто… у меня безумное чувство, что сейчас ты скажешь, будто нам нужно правило «никакого секса».

– Никакого секса? – Он произносит это так, словно слышит иностранные слова. – Что? Чёрта с два. Я с радостью трахнул бы тебя прямо сейчас, здесь, у камина, если бы ты захотела. Я представлял себе это достаточно много раз.

Узел напряжения внутри меня только затягивается.

– О. Ты… представлял?

Чёрт. Я звучу так, будто умираю от жажды. Будто не пила воды три дня.

Или шесть месяцев.

– Могу гарантировать, что тебе понравилась бы каждая минута, – говорит он. – И минут было бы много.

Из меня вырывается писк. – Сделай одолжение.

– А?

– Не говори так больше. Пожалуйста.

Его рот дёргается то ли в хмурой складке, то ли в улыбке.

– Значит, нет?

– Определённо нет. Я не настолько глупа, чтобы думать, будто секс с близнецом мужчины, по которому я всё ещё скорблю, не откроет ящик Пандоры с проблемами, которых лучше избегать.

Я отвожу взгляд и фокусируюсь на побитом красном фонаре, пытаясь изгнать образ, который он только что вызвал. Пламя внутри ровно светится, как устойчивая звезда, и я заставляю себя думать о вечерах с настольными играми при этом свете, о том, как мечтала когда-нибудь делать это с партнёром.

– Если честно, я бы лучше…

Грейсон наклоняется вперёд, губы приоткрыты. – Да?

– Сыграла в «Монополию».

Он моргает, будто ждёт шутки.

– Сыграла… в «Монополию»?

– Угу.

– Ладно, – медленно говорит он. – Совсем не то, что я ожидал услышать.

Я пожимаю плечами. – Ты сам сказал, что мы можем делать всё, что я захочу.

В его выражении появляется лукавство.

– Хорошо. Но предупреждаю: я не джентльмен. Я не буду тебе поддаваться. И я забираю фишку-ботинок.

– Отлично. А мне нравится собачка.

– Прекрасно. Только одно условие. Мы играем не только на деньги.

Я напрягаюсь, ожидая чего-то сексуального.

– Например?

– На вопросы. Ну, несекреты. Я не буду лезть в душу. Но каждый раз, когда ты платишь мне ренту, ты отвечаешь на вопрос. То же самое и для меня.

Я обдумываю это.

– Типа «Правда или действие»? Только без действий?

Он широко улыбается, открыто, по-мальчишески, и на мгновение видно, каким он мог бы быть, если бы Лили не умерла, если бы между ним и Майклом не случился разрыв, выжегший их обоих дотла.

– Именно.

– Хм, – говорю я. – Это звучит… неожиданно весело.

– Иногда мне удаётся придумать что-то дельное. – В тоне притворная скромность, но он явно собой доволен.

К счастью, монопольное поле в домике не постигла судьба остальных вещей. Я нахожу коробку внизу тумбы под телевизором, ровно там, где она всегда лежала. Сдув слой пыли, мы с Грейсоном растягиваемся на животах и раскладываем положенные стопки разноцветных бумажных денег.

Он действительно оказывается беспощадным: скупает участок за участком, строит дома при первой возможности, закладывает и выкупает обратно, как профессионал. Но первый вопрос выигрываю я.

Я подпираю подбородок сжатыми кулаками и смотрю, как огонь играет на его лице.

– Ну… откуда у тебя этот шрам на брови?

Он выглядит застигнутым врасплох, но быстро берёт себя в руки.

– Легко. Велосипед.

– И всё?

– Ага.

Я сдуваюсь. Я представляла драку в баре. Или обманутого мужа с клюшкой для гольфа.

Не то чтобы я предпочла это, но образ шестилетнего Грейсона, перелетающего через руль велосипеда, не производит такого же эффекта.

– Моя очередь, – говорит он, когда я попадаю на Теннесси-авеню. – Расскажи про свой первый поцелуй.

Я замираю. Чёрт. Почему его вопрос настолько лучше моего?

– Это зависит от обстоятельств, – говорю я.

Он хмурится.

– Каких?

Я кручу фишку, поворачивая собачку на оранжевом прямоугольнике.

– Ты хочешь услышать про первый раз, когда мои губы коснулись чьих-то губ? Или про первый раз, когда парень действительнохотел меня поцеловать?

– Теперь мне это просто необходимо услышать, – решает он. – Первый вариант.

Старая привычка заставляет меня зажаться, но любопытство в его глазах развязывает язык. Боже, я не думала об этом годами. Майкл бы не одобрил.

– Мне было четырнадцать. Марго поспорила со мной, что я притворюсь тонущей в городском бассейне, и спасатель вытащит меня.

Он уставляется на меня. – Спасатель… Подожди, что?

Я прячу лицо.

– Да. Спасатель. Он был на класс старше, и я три года по нему сохла. Марго так устала это слушать, что придумала этот идиотский план, чтобы он меня поцеловал. Сейчас я понимаю, что это было совсем не окей. Но у Марго было такое… влияние. Рядом с ней я становилась смелее, чем была на самом деле.

Глаза Грейсона сужаются, будто он пытается понять, шучу ли я.

– То есть этот парень вытащил тебя из воды и сделал искусственное дыхание? Я думал, так бывает только в кино.

Щёки обжигает жар.

– Да. Мне сейчас стыдно. Я, наверное, напугала его до смерти. Потом я узнала, что тоже ему нравилась. Он собирался набраться смелости и что-то сделать, но после истории с бассейном мне было так неловко, что я каждый раз убегала, когда видела его в коридоре. Так что, в конце концов, я получила по заслугам. То есть ничего.

– Чёрт. Это всё равно, возможно, самая крутая история первого поцелуя на свете.

Мои губы сами расползаются в удивлённой улыбке. Я такого не ожидала, но пусть будет.

– Твоя очередь.

Минуты перетекают в часы. Когда огонь гаснет, мы продолжаем играть при свете фонаря. Я узнаю, что любимая страна Грейсона – Египет, что когда-то он был нищим, пока не начал работать сNational Geographic, и ненавидел бедность, потому что чувствовал себя неудачником по сравнению с Майклом; что, несмотря на множество романов, он ни разу не спал с замужней женщиной – «брось, у меня естькакие-то моральные принципы», и что у него пожизненная фобия получить травму и больше никогда не иметь возможности лазить по горам.

– Правда? – говорю я. – Почему это для тебя так важно?

Он бросает косой взгляд на догорающие угли.

– Думаю, потому что альпинизм одна из немногих вещей, которые я действительно могу контролировать. Ну посмотри на меня.

Я смотрю – хотя и так делаю это почти весь вечер.

– Мне каким-то образом сорок лет, – продолжает он, – совершенно против моей воли.

– Тебе тридцать девять.

Уголок его рта дёргается в улыбке.

– Ладно, почти сорок. Число, до которого я никогда не думал дожить. И уж точно не представлял, что доживу до сорока и буду одинок. Но и это я почему-то не могу исправить. Так что горы – это вроде утешительного приза.

– Потому что это единственная битва, которую ты действительно можешь выиграть?

– Да. Именно. – Он утвердительно кивает. – Ты понимаешь.

– Думаю, да. Это немного похоже на меня и бег.

Между его бровями появляется складка.

– В каком смысле?

– Когда я была с Майклом, бег был способом… отвлечься. Убедить себя, что я счастлива, когда на самом деле мне иногда просто хотелось кричать.

Его глаза вспыхивают. Моё признание явно его потрясло.

– С какой стати тебе вообще хотелось кричать? – спрашивает он. – И, что ещё важнее, почему ты этого не делала?

– Потому что, – отвечаю я, – половина брака это просто поддержание мира.

– Это… звучит неправильно.

– Откуда тебе знать? Ты никогда не был женат.

Он не вздрагивает, но выражение его лица создаёт впечатление, будто был.

– Так вот чем ты занималась последние четырнадцать лет, Мина? Поддерживала мир?

Я ковыряю ногти. Вопрос вползает мне в живот, как червяк. Первый порыв – уклониться, но что-то в том, как Грейсон смотрит на меня, заставляет задуматься.

Неужели я прожила весь свой брак, так влюблённая в то, что могло бы быть, в то, к чему я прикасалась лишь в первые опьяняющие недели, а потом лишь украдкой, что так и не остановилась, чтобы посмотреть, что у меня есть на самом деле? Неужели последние шесть месяцев я оплакиваю мужчину, который перестал существовать задолго до своей смерти?

– Я не знаю, – честно говорю я. Повторять, что я всегда винила Грейсона в отстранённости Майкла, что огромный кусок своей жизни посвятила попыткам исправить причинённый им ущерб, не поможет.

Потому что у меня есть смутное подозрение, что он прав. Он никогда не был за это ответственен. Это былМайкл.

– Я многого не знаю, – говорит Грейсон. – Но я точно знаю, что нельзя усмирять себя ради других. Если тебе хочется кричать – кричи. А если хочется сделать что-то ещё… делай и это тоже. – Когда его взгляд опускается к моему рту, я понимаю, что мы свернули на совсем другую тему.

Жар заливает щёки.

– Может, ты и прав, – торопливо говорю я. – Но тогда это значит и то, что тебе не нужно лазить по горам только для того, чтобы чувствовать, будто ты хоть как-то управляешь своей жизнью.

К счастью, он не ловит меня на смене темы.

– Верно. Но ты ведь понимаешь, что давать мудрые советы куда легче, чем следовать им самому?

Я фыркаю. Острая напряжённость в воздухе смягчается.

– К тому же, – добавляет он, – альпинизм держит меня в форме. И мне бы не хотелось каждый день ненавидеть отражение в зеркале.

– Это звучит невозможным.

– Да? Почему?

Ладно, возможно, это направление не лучше, но я не могу остановиться.

– Да ладно. Посмотри на себя – весь в мышцах. Ты выглядишь как грех. Ты мог бы целый год пролежать на диване и всё равно сводить женщин с ума.

Клянусь, его грудь даже приподнимается, хотя он лежит.

– Ты считаешь, что я выгляжу как грех?

– Считаю.

– И это хорошо?

Я задумываюсь.

– Я на девяносто девять процентов уверена, что это ровно противоположное хорошему.

Он расплывается в улыбке, и то, что могло бы стать ужасно неловким моментом, превращается в обмен дурацкими ухмылками.

– Для протокола, – говорит он, – я тоже считаю тебя потрясающе красивой. На случай, если ты не заметила.

– Ну, спасибо. Хотя не такой, как раньше.

– Такой же, как раньше. Если судить по той фотографии. – Его взгляд теплеет. Я не знаю, почему сначала сравнила его со льдом. Тёплые тропические волны щекочут пальцы ног, приглашая зайти. – Может, ты сейчас чуть слишком худая, но это поправимо. Завтра я принесу тебе чизбургер. Два чизбургера, если ты позволишь мне выиграть.

Моя неловкость растворяется. Мы смеёмся, а потом я бросаю кости и попадаю на Парк-Плейс, ставя свою собачку рядом с одним из его отелей.

– Чёрт, – я подсчитываю активы, но даже если заложу всё, мне не хватает.

– Игра, сет, матч, – говорит он. – А теперь у меня есть последний вопрос. Тот, который я приберёг.

Я сгребаю все деньги и передвигаю их через поле. Он принимает их, его пальцы скользят по моим.

Я резко отдёргиваю руку. – Эм… да. Спрашивай.

– Я хочу знать твой самый любимый момент. Вообще. За всю жизнь.

Мои глаза распахиваются. Вот это вопрос.

Воспоминания наперебой лезут в голову – в основном с Майклом: момент, когда я подошла к его машине и впервые увидела его лицо; тот раз, когда я открыла глаза в подземной пещере в Канаде; первый раз, когда он был во мне; ночь, когда мы лежали в полуночных волнах на Гавайях и просто разговаривали, и каждое слово было ниточкой, сшивавшей нас вместе.

Но ни одно из них не дотягивает.

Я прочищаю горло.

– Однажды, когда мы с Майклом только познакомились, мы поехали к обсерватории на вершине горы. Не так далеко отсюда, кстати. Когда мы вышли, он посмотрел на небо и сказал что-то о том, какие мы маленькие, но как наша малость делает нас вечными. Я помню, как держала его за руку, и меня накрыло это неописуемое чувство.

Грейсон внимательно изучает моё лицо. – Какое?

– Как… – я прикусываю губу, – как те картинкиMagic Eye, которые я любила в детстве. Весь мир вдруг сфокусировался, и жизнь обрела смысл так, как никогда раньше. Ячувствовала, что мы, стоящие там, это дар только для нас, навсегда, до конца времён, который больше никогда не повторится ни для кого. В тот момент я поняла, что жизнь не о завтрашнем дне и не о вчерашнем – потому что их всё равно не существует. Она только о том, что мы делаем с нашим «здесь и сейчас».

Он судорожно втягивает воздух.

Я тоже.

– Боже, я так давно этого не чувствовала. А тогда было опьяняюще, и просветляюще, и… и…

Мой голос увядает под тяжёлым хмурым взглядом Грейсона.

– Чёрт, – говорит он. – Я не хотел заставить тебя плакать.

Я опускаю глаза. Несколько слёз блестят на бледно-зелёном игровом поле. Я сажусь и яростно вытираю щёки, отчаянно желая ещё вина.

– Прости. Просто… правда в том, что тогда мне казалось, будто вся моя жизнь решилась в тот момент. А потом всё сложилось совсем не так, как я ожидала. Совсем, мать его, не так.

– Я знаю это чувство, – мягко говорит он.

Я киваю. Я не сомневаюсь, что знает. Я весь вечер намеренно избегала вопросов о Лили, но на мгновение кажется, будто её призрак здесь, с нами, безмолвный корабль, проходящий в глубинах его взгляда.

– Объятие помогло бы? – спрашивает он.

Я подтягиваю колени к груди.

– Нет. Всё нормально. Я в порядке.

– Ладно. Просто скажи, что тебе нужно.

– Думаю, немного сна. Уже почти четыре.

Он кивает и начинает убирать игру.

Я смотрю на него, поражённая тем, насколько уверенно он выглядит, просто складывая настольную игру. Мне интересно, так же быстро и уверенно двигаются его руки, когда он делает снимок, и было ли у него такое же решительное выражение лица, когда он фотографировал то торнадо.

– Но, может быть, – осторожно говорю я, – ты мог бы уложить меня?

Когда его пальцы замирают на стопке жёлтых сотен, я спешу уточнить:

– Не сексом. Просто было бы приятно, если бы ты минутку полежал со мной. Может, рассказал историю про одно из мест, где ты был.

– Конечно. – Он прочищает горло, хотя это мало сглаживает хрипотцу. – Я могу.

– Спасибо. И, знаешь… похоже, ты всё-таки оказался джентльменом.

Проходит несколько долгих секунд.

– Это точно не то слово, которым я бы себя описал.

В спальне я закрываю дверь, чтобы переодеться в пижаму, потом впускаю Грейсона и забираюсь под одеяло. Он выключает свет, погружая нас в освобождающую темноту. Когда он ложится на кровать, матрас прогибается, но ощущается это скорее как снятый груз, чем как добавленный.

Я думаю придвинуться к стене, но после той партии в «Монополию» чувствую себя ближе к нему, чем к кому-либо за очень долгое время.

К чёрту, решаю я. Жизнь коротка.

Прижимаюсь к нему, укладывая щёку на твёрдую плоскость его груди. Я стараюсь не замечать, насколько хорошо мне подходит это место. Зато замечаю руку, обнимающую меня, пальцы, робко играющие с моей поясницей.

– Про какую страну хочешь послушать? – спрашивает он.

Я думаю, не мерещится ли мне дрожь в его голосе.

– Про твою любимую. Про Египет.

– Египет. – Его тон становится почти благоговейным, будто он смакует каждую букву. Мне точно кажется. – Хороший выбор.

Мои ресницы скользят по щекам, пока он рисует мне картины словами, пропитанными дымом. Он рассказывает о ярких пыльных площадях и организованном хаосе мужчин, перегоняющих коз по пустынным песчаным дорогам. О особой сладости запаха воды в пустыне. О каменных храмах, розовеющих на закате, и невозможном благоговении от прикосновения голыми пальцами к тысячелетним иероглифам.

Я впитываю всё это. Чувствую тяжесть истории, величие пирамид, поцелуй сахарского ветра на коже.

– Я бы хотела туда поехать, – говорю я в темноте. – Когда-нибудь.

– Тебе стоит. – Он поворачивается ко мне, обхватывая ладонью мою щёку, и я сжимаюсь, зная, что у меня не хватит сил отказать ему, если он попытается поцеловать меня прямо сейчас.

Но он лишь заправляет прядь волос мне за ухо и говорит: – Спокойной ночи, Мина.

– Спокойной ночи, – шепчу я в ответ.

– Ты справишься одна?