Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"
Автор книги: Шайлин Ганди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)
До
Я решаю, что, должно быть, сплю.
Но дни идут, а я продолжаю просыпаться во дворце на девятнадцатом этаже рядом с мужчиной, который делает такие вещи, каких ни один мой бывший парень никогда не делал.
Каждое утро Майкл приносит мне кофе в постель. Потом мы едем на работу: он в своё лощёное архитектурное бюро, я – на временную подработку, где свожу воедино данные по кредитам для компании, покупающей и продающей ипотечные займы. Это так же скучно, как и звучит. Но скука не имеет значения, потому что по вечерам мы жмёмся друг к другу на диване и смотрим дурацкие хорроры, за которые другие парни всегда надо мной посмеивались. Майкл прижимает меня к себе во всех напряжённых моментах, якобы ради меня, но каждый раз, когда злодей внезапно выскакивает на экран, он сам подпрыгивает, и я безжалостно его дразню.
Мы целуемся. Переплетаемся в оранжевой полутьме спальни и разговариваем, пока веки не начинают тяжело опускаться.
А ещё у нас нет секса. Мне это нравится.
И я ненавижу это.
В основном – ненавижу.
По выходным Майкл показывает мне такой Вашингтон, какого я никогда не видела. Мы ходим в походы по величественным, взлёты-и-спуски-без-конца тропам национального парка Маунт-Рейнир, а он учит меня правильно распределять вес рюкзака и подбирать слои одежды. Мы бодро поднимаемся по склонам, а потом валяемся на солнце и жуем сушёные фрукты. Дома мы сворачиваемся на противоположных концах дивана, касаясь друг друга ступнями: он читает свои пятьдесят страниц, а я пишу тревелог о нашем походе.
Однажды вечером Майкл откладывает книгу, перебирается ко мне поближе и заглядывает в экран моего ноутбука. Когда я не вздрагиваю, он приподнимает золотистую бровь.
– Ты не волнуешься, что я это прочитаю?
– Нет, – отвечаю я, больше отвлекаясь на его близость, чем на что-либо ещё. Мне отчаянно хочется его поцеловать, но если я это сделаю, этот абзац никогда не будет дописан.
– Я думал, писатели трепетно относятся к своим текстам.
– Я вообще не особо скрытная. – Я киваю на ноутбук. – Тут даже пароля нет.
Он прижимается ближе, плотный и соблазнительный у моего бока.
– То есть кто угодно мог бы просто полезть в твою почту?
Я усмехаюсь.
– В этих апартаментах есть только один «кто угодно», и он не настолько жалок, чтобы шпионить.
– Верно. – Его взгляд скользит по моему лицу. – Я бы придумал что-нибудь куда более изощрённое.
Какое-то время мы просто сидим, пока я не закрываю ноутбук и не прячу его за декоративную подушку. Боже, я могла бы часами смотреть ему в глаза. Это как плавать в океане – с той лишь разницей, что мне хочется трогатьэтот океан крайненеприличными способами.
Он заправляет длинную прядь моих волос за ухо.
– Значит, без секретов?
– Здесь – да. А ты? Есть какие-нибудь скелеты в шкафу, о которых мне стоит знать?
Он и глазом не моргает.
– Ничего такого, о чём я, в конце концов, тебе не расскажу.
Я замираю, пытаясь понять, что именно он имеет в виду, но уже в следующую секунду он целует меня. Мои руки почти сами собой обвивают его шею, и, как и предполагалось, абзац так и остаётся недописанным.
Иногда по ночам мы не ложимся спать допоздна, врубаемJourney на всю гостиную и танцуем в одном нижнем белье. Когда я признаюсь в своей беззастенчивой любви к карамельному попкорну, Майкл покупает домашний поппер и экспериментирует до тех пор, пока не находит идеальное соотношение коричневого сахара и масла – такое, от которого я начинаю стонать.
В первый раз он ухмыляется, как волк.
– Мне нравится, что я только что заставил тебя издать этот звук. Не могу дождаться, когда попробую добиться того же без участия еды.
Я запихиваю в рот целую горсть попкорна и многозначительно шевелю бровями.
– Попробую добиться? Ты сейчас каламбуришь?
– Возможно. – Он крадучись пересекает кухню и наклоняется, чтобы поцеловать меня. Или делает вид. В последний момент он выхватывает зубами кусочек попкорна.
– Эй! – Я пытаюсь вернуть свою добычу, но, когда это не удаётся, перехожу к ответным мерам. Незаметно выуживаю кубик льда из бокала скотча, который он только что допил, тянусь к нему для собственного «фальшивого» поцелуя и роняю ледяную кубик за ворот футболки.
Он отпрыгивает, смеясь. Через пару минут мы уже валяемся на полу, наплевав на бетон, целуясь, как подростки, напрочь забыв о попкорне.
День за мучительным днём я изучаю каждый сантиметр тела Майкла, кроме тех, которых жажду больше всего. Я достаточно часто чувствую его рядом, чтобы понимать: в этом плане он тоже щедро одарён – нуконечно, он же нелепо идеален, и это бы меня раздражало, если бы не приводило в такой восторг, но его пальцы никогда не опускаются ниже пояса моих трусиков. Он даже не снимает с меня лифчик. Вместо этого он будто ставит себе цель открыть эрогенные зоны, о существовании которых я и не подозревала: скользит губами вдоль моей рёберной дуги, проводит ногтями по нежной внутренней стороне руки, исследуя мой рот языком.
Я всё сильнее закручиваюсь в спираль. Я как тропический шторм: вращаюсь и набираю силу, питаюсь бирюзовым морем и отчаянно хочу обрушиться на берег, где, вероятно, взорвусь с такой мощью, что смету всё вокруг.
Однажды вечером в постели я выдыхаю ему в губы:
– Я почти уверена, что весь дом рухнет, когда мы, наконец, разденемся. Я никогда в жизни так сильно никого не хотела.
Он тихо смеётся.
– Только дом? Я сочту это своим провалом, если мы не сравняем с землёй весь квартал.
– Одиннадцать дней, – говорю я.
– Одиннадцать дней. – Он склоняется и проводит языком по впадинке у меня на шее, и мне приходится с усилием удерживаться, чтобы не сорвать с него боксёры.
Неделю спустя мы два часа едем до горной обсерватории, просто чтобы посмотреть, как выглядит ночное небо за пределами яркого городского купола. Майкл ведёт «Ауди» по одному серпантинному повороту за другим и паркуется на пустой стоянке наверху.
Над головой какой-то божественный великан с таким размахом рассыпал по небу морозные осколки дроблёного алмаза, что я могу лишь смотреть вверх с приоткрытым ртом.
Майкл тоже задирает голову. Мы позволяем этому мерцающему чуду наполнять нас. Я одновременно чувствую себя вечной и только что рождённой – и бесконечно привилегированной тем, что живу в мире, где существует такая величественность. В темноте рука Майкла находит мою.
– Чёрт возьми, – говорит он после десяти минут тишины, залитой звёздами. – Там наверху написана целая философия.
Мои губы изгибаются в улыбке. Я обожаю, когда он уходит в размышления.
– Правда? И что ты там читаешь, на небе?
– Целую книгу. О том, какие мы крошечные. И одновременно о том, что мы полная противоположность этому. Ну вот подумай. Никто другой никогда не переживёт этот момент точно так же. Только ты и я. – Его большой палец рисует круги на тыльной стороне моей ладони. – Никакие другие двое людей, за всю бесконечную жизнь Вселенной, не будут стоять наэтой вершине вэту ночь, глядя наэти звёзды и держась за руки. Это дар только для нас и ни для кого больше. А значит, мы вовсе не ничтожны. Мы бесконечны. Мы проживаем целые жизни, полные мгновений, которые не испытает ни одна другая душа. Это делает насгигантами.
Моё внимание уходит от неба к нему. Мне бы и в голову не пришло посмотреть на это так. Ни за что на свете. Я смотрю на его безнадёжно красивое лицо, приоткрыв губы, и чувствую, как сердце раздувается до невозможных размеров.
И затем, хотя я готова поклясться, что этот момент уже не может стать совершеннее, он всё-таки становится.
– Мина… – в звездном свете его глаза теплеют и будто расширяются. – Я отчаянно в тебя влюблён. Я хочу, чтобы ты это знала.
– Я тоже отчаянно в тебя влюблена.
Вот и всё. Просто… легко. Истинно. Констатация факта, которая никого не удивляет.
По дороге домой Майкл держит мою руку поверх рычага передач. Я изучаю его профиль и думаю, смогу ли я вообще сесть на тот самолёт через четыре дня.
Я не могу этого представить.
Не то чтобы этот мужчина был идеален. Почти месяц вместе позволил мне выловить кое-какие недостатки, и в каком-то смысле коллеги Майкла были не так уж неправы. Со мной он никогда не бывает грубым, но своё обаяние приберегает для горстки людей, которых считает интересными: для меня, для вахтёра-шахматиста в нашем доме, для его друга Бена с работы, с которым я когда-то училась в школе и который, кажется, единственный вForsythe & Winter, кого Майкл по-настоящему уважает.
Остальным от него достаётся немного. На людях он вежливо-сдержан, но его терпение быстро истончается, когда кто-то путается в ситуациях, которые ему кажутся элементарными. Например, когда девушка в продуктовом магазине долго возится со сдачей или бариста в кофейне на нашем квартале пишет моё имя неправильно и минут пять подряд выкрикивает имя мультяшной рыбки, прежде чем мы понимаем, что готовмой латте с фундуком. Тогда слова Майкла становятся достаточно резкими, чтобы сквозь вежливую оболочку проступило раздражение.
Ему также требуется куда меньше сна, чем мне. Он ложится поздно и встаёт рано. В будни он читает свои пятьдесят страниц утром, что дарит мне немного дополнительного времени, но в квартире недостаточно хорошая звукоизоляция, чтобы я могла продолжать спать, пока он гремит на кухне, готовя завтрак. Поэтому после работы я дремлю. Иначе я бы просто рассыпалась – совершенно не способна существовать на пяти-шести часах сна, которые каким-то образом поддерживают его.
Никто не идеален, и я не жду, что даже несравненный Майкл Дрейк нарушит это правило. Более того, мне нравится, что он не Принц Очарование.
Иначе я бы заподозрила неладное.
Вернувшись с обсерватории, мы занимаем привычные места на диване и потягиваем вино в темноте.
– Я ещё не купила билет, – говорю я.
Он резко втягивает воздух и ставит бокал на журнальный столик. В полумраке трудно разглядеть, но мне кажется, его рука дрожит.
– Почему? Ты недостаточно зарабатываешь в этой ипотечной конторе?
– Нет, платят они нормально. Просто… я больше не уверена, что хочу лететь.
Он наклоняется ближе и бережно обхватывает мою щёку.
– Но ты должна. Это значит гораздо больше, чем просто сесть на самолёт. Я это знаю. И ты тоже.
Я отстраняюсь, чтобы лучше видеть его лицо, борясь с комком, подступающим к горлу.
– Ты хочешь сказать, что не хочешь, чтобы я осталась?
– Нет. Боже. Я бы руку себе отрубил, лишь бы ты осталась. Но… я не стал бы отрубать твою. Если ты понимаешь, о чём я.
Я качаю головой. Хотелось бы не понимать его с такой мучительной точностью. И ещё не подозревать, что он, возможно, прав.
– А если бы ты поехал со мной?
Он издаёт болезненный звук и отворачивается. Его отсутствие я ощущаю, как ледяной зимний порыв.
– Я не могу, Мина.
– Не можешь? Почему? Судя по всему, у тебя достаточно накоплений. И я знаю, тебе пришлось бы уволиться, но… разве твоя работа настолько незаменима? Ты почти о ней не говоришь. Не похоже, чтобы она тебе так уж нравилась.
Он смотрит в окно; профиль освещён отблесками гавани.
– Всё не так просто. У меня есть… обязательства.
Я хмурюсь. Слово «обязательства» так ему не свойственно, что я даже не представляю, что он имеет в виду.
– Перед кем?
– Перед братом.
Я часто-часто моргаю.
– Я думала, вы не общаетесь.
– Не общались, – он трёт виски. – Почти год после смерти Лили. Но в последнее время он… переживает тяжёлый период, и я ему помогаю. Или пытаюсь. Мы ещё не виделись, но за последние пару месяцев снова начали общаться. Возможно, это мой шанс, наконец, всё исправить. Я должен быть здесь.
Последние пару месяцев. Я почти забыла, как Сара и Брук настаивали, что он ведёт себя странно, но теперь всё встало на свои места.
Я тянусь к нему. Но Майкл отстраняется, непривычным для него образом, сутуля плечи.
Моё сердце смягчается.
– Тогда ты прав. Тебе стоит остаться, пока всё не станет прочным и надёжным. Как ты думаешь, сколько на это уйдёт? Полгода? Год? Я могла бы подождать. Мы могли бы поехать потом, когда ты будешь готов.
Он яростно проводит рукой по волосам, которые тут же снова падают ему на лоб.
– Но в этом-то и дело. Люди всегда так говорят. А потом не едут. Никогда неживут. Я не могу позволить тебе попасть в эту ловушку ради меня. Я просто знаю: если ты не поедешь сейчас…
Он не заканчивает фразу, ему не нужно. Его взгляд делает это за него.
– Когда я привёз тебя сюда, – говорит он, – я знал, что ты разобьёшь мне сердце. И я к этомуготов. Меня это устраивает.
Что-то внутри меня ломается.
– А если меня – нет?
Даже в темноте его глаза подозрительно блестят. Думаю, приговорённый к смерти в день казни выглядел бы точно так же.
– Я не буду притворяться, что настолько благороден, чтобы остановить тебя, если ты решишь остаться, – говорит он. – Но на самом деле я не этогохочу для тебя, Мина. Я хочу, чтобы ты полетела и расправила крылья. Все те мечты, которые у тебя были в детстве? Я хочу, чтобы исполнилась каждая из них.
Я резко вдыхаю.
– А ты?
– Буду здесь. И буду, чёрт возьми, надеяться, что ты вернёшься ко мне, когда они исполнятся.
– Майкл, я…
– Не надо. – Его лоб морщится. – Потому что я в миллисекунде от того, чтобы попросить тебя забыть всё, что я только что сказал. Так что не отвечай. Просто… подумай об этом. Пожалуйста. Тебе не нужно решать прямо сейчас. У нас ещё есть четыре дня.
Четыре дня. Звучит как мгновение. Звучит как вечность. Но одно я знаю точно: если я отдамся ему, если мы доведём этот возвышенный сон до конца, я уже никогда не смогу от него уйти.
Позже, в спальне, Майкл тихо говорит в темноте: – Скажешь мне кое-что?
Мои глаза всё ещё открыты, я смотрю в потолок и поворачиваю голову. Я думала, он уже спит.
– Конечно, – шепчу я. – Всё что угодно.
– Ты бы любила меня без всего этого? Машины, квартиры, работы? Денег? Если бы я был никем? Если бы у меня ничего не было?
Мои брови сходятся. Вопрос застает меня врасплох, но ведь я только чтопредложила ему взорвать всю свою жизнь ради меня.
– Давай кое-что проясним. – Я прижимаюсь ближе и целую его гладкую грудь. – Тебя могли бы уволить, ты мог бы разориться, набрать сто килограммов, сбрить все эти роскошные волосы и переехать жить в картонную коробку – и я любила бы тебя не меньше, чем люблю сейчас.
Он тихо смеётся, и этого почему-то хватает, чтобы у меня свело живот от желания.
– Ты врёшь, – говорит он, но притягивает меня ближе. – Волосы – это явная подсказка.
Я задумываюсь, не хочет ли он сказать мне что-то ещё. Но к тому моменту, как я решаюсь спросить, он уже спит.
После
Я стою посреди ледяной тишины кабинета Майкла и смотрю на незнакомую папку в глубине шкафа. Она втиснута под странным углом, нарушая аккуратный строй остальных, словно муж запихнул её туда в порыве чувств.
Вот только Майкл не позволял себе порывов.
Я вытаскиваю папку. Я не заглядывала в картотеку месяцами. Да я вообще почти не заходила в эту комнату – из всех мест в нашем доме она принадлежала ему больше всего. И почему-то мысль разобрать её казалась окончательным признанием поражения.
На папке нет надписи, но она тяжёлая, словно набита свинцом. Стоит мне приоткрыть обложку, как наружу высыпаются глянцевые вырезки.
Шок выбивает из груди весь воздух. Лицо Майкла обжигает взгляд, толькоэто не Майкл. Нет. Уэтого мужчины шрам рассекает бровь, заметный даже сквозь кристаллический снег, налипший на щетинистые щёки и густые ресницы.
Это Грейсон.
Идентичный близнец моего мужа. Мужчина, о существовании которого я даже не подозревала, пока три года назад не увидела эту фотографию в продуктовом магазине.
Дыхание сбивается. Грейсон смотрит с обложкиNational Geographic, его взгляд одновременно пронзительный и измученный. Очевидно, он только что вырвался из лавины, похоронившей его заживо, и его золотистые брови сведены. И в его лице есть… что-то. Ужасное, тянущее, словно тоска, будто он заглянул в лицо смерти и ещё не решил, стоит ли идти за ней следом. Полные губы приоткрыты, застыв в мгновении перед словами, и я, как и тысячу раз до этого, думаю, что же он собирался сказать. Какое важное послание он чувствовал необходимость донести, будучи вытащенным с самой кромки небытия.
Я швыряю журнал на пол, словно он обжёг меня, но в руках всё ещё остаётся стопка. Вырезка из жёлтого журнала. Потом ещё одна. И ещё.
Это не имеет смысла. Майкл избегал разговоров о Грейсоне с той самой встречи в Сиэтле. Он не стал бы следить за каждым шагом брата, даже издалека.
И всё же мои пальцы перелистывают снимок за снимком. Вот мужчина, так похожий на моего мужа, в кожаной куртке, в которую Майкл ни за что бы не облачился. Вот Грейсон на палубе яхты, злобно смотрящий через воду на фотографа, ладонь распластана по обнажённой груди – настолько великолепной, что мне становится стыдно за то, что я это замечаю. Из-под его пальцев расползаются чернильные линии татуировки, но фотограф не запечатлел то, что он скрывает, и, как бы я ни избегала этих мерзких статей, я знаю, так будет на каждом снимке. Эту татуировку никто никогда не смог поймать камерой. Несмотря на догадки, лишь женщины, которых он любил, и неизбежно бросал, знают, что она изображает.
Образы выжигаются в памяти. Грейсон, небрежно опершийся рукой на руль мотоцикла, показывающий камере средний палец. Он в ночном клубе, отворачивающийся от женщины, которая, вероятно, позирует для Victoria's Secret.
Фотографии внезапно заканчиваются, и в руках у меня оказывается стопка страниц, вырезанных с хирургической точностью из самогоNational Geographic.
Работы Грейсона.
Руки дрожат, но, как бы я ни пыталась, я не могу перестать листать. Африканский племенной старейшина в традиционных одеяниях держит над головой мобильный телефон, ловя сигнал под полной луной. Подземное озеро отражает буйную зелень джунглей над ним. Стая из миллиона серебристых рыб разлетается в стороны, когда голодная морская птица пикирует в воду, широко раскрыв красный клюв.
Эти фотографии – чистая визуальная поэзия, и я отбрасываю страницы прочь. Они разлетаются по полу.
Грудь тяжело вздымается. Среди беспорядка я замечаю пачку офисной бумаги, лежащую лицом вниз, и наклоняюсь, чтобы поднять её. На мгновение я не могу понять, что вижу, разве они не должны быть в манильской папке под моей кроватью?
Вот только это не те документы о разводе, которые я спрятала в прошлом году. Натех были расплывшиеся пятна от капель воды с моих мокрых волос, упавших на ещё тёплые чернила.
Эти – безупречны. Идеально выровнены, скреплены степлером.
Иподписаны.
Майклом. Почерком, который я знаю так же хорошо, как собственный голос.
Сердце умирает в груди. Просто глохнет между ударами, оставляя под рёбрами онемевший, безжизненный ком. Та крошечная искра, что ещё оставалась, только что погасла.
Я швыряю документы о разводе в стену и выхожу.
Внизу я нахожу свой телефон. Я понятия не имею, что собираюсь с ним делать, пока отстранённые пальцы не нажимают на имя матери.
Обычно я никогда не звоню в августе, и она это знает, потому что отвечает после первого же гудка.
– Мина? Дорогая? Что случилось?
Я яростно моргаю. К моему удивлению, сила привычки оказывается мощнее разлома, разрывающего мне душу.
– Ничего, мам. Я в порядке. Привет.
– Привет. – Она выдыхает. – Ты меня напугала.
– Прости. Я знаю, мы… давно не разговаривали.
Я не произношу очевидного, что несмотря на то, что они с папой живут всего в двух милях отсюда, мы всегда соблюдаем радиомолчание в это время года. Даже спустя почти сорок лет, даже после того, как я, оказывается, потеряла мужа, месяц годовщины смерти моего брата по-прежнему выбивает мать из колеи. В обычных обстоятельствах я бы уважала её уход в себя и подождала до сентября.
Но сейчас обстоятельства совсем не обычные.
– Это не твоя вина, – её голос смягчается. – Я… Ну. Мы обе знаем, какая я в это время.
Я закрываю глаза и сжимаю телефон до скрипа пластика, цепляясь за тембр её голоса, словно он способен вытянуть из меня хоть что-то, кроме предательства, которое я только что увидела.
– Я думала о тебе, – нерешительно продолжает она. – И мне стало интересно… может быть, ты… сделала что-нибудь особенное на прошлой неделе?
Мои глаза распахиваются. Для моей матери смерть Джаспера навсегда запятнала день моего рождения – пятном, которое ни время, ни расстояние так и не смогли смыть. В детстве мы никогда не праздновали. Пока мои друзья отмечали шесть, девять, тринадцать лет, я получала торт и шарики в половину даты. Мне исполнялось шесть с половиной. Девять с половиной. А затем, в ужасном, роковом совпадении, тридцать шесть с половиной в день смерти Майкла, оставив мне два проклятых дня.
И сейчас это самое близкое, где моя мать когда-либо подошла к признанию моего настоящего дня рождения.
Поэтому я лгу.
– Да, Кейт сводила меня выпить. Потом нам сделали массаж. Было здорово.
– Массаж! Как прекрасно. ВВудхаус Спа?
– Да.
– О, я обожаю это место. Джекки – моя любимая. Такие маленькие руки, но такая сила. А кто был твоим терапевтом?
– Эм… Лэнс? – говорю я и прикусываю согнутый палец, потому чтоЛэнс звучит скорее как гитарист с YouTube, чем массажист из Сигрув, который разминает мышцы под тибетские напевы.
Очевидно, у мамы возникает та же мысль, или она знает по имени всех терапевтовВудхаус, потому что её голос становится плоским, как раздавленная на дороге лягушка.
– Ты ведь никуда не ходила, да?
– Эм… нет. Но я не хочу, чтобы ты волновалась. Я правда в порядке, мам.
– Правда ли?
Я прижимаю кулак к виску. Я не в порядке. Я настолько противоположность «в порядке», что мне хочется кричать, но это только напугает её.
– Когда ты в последний раз выходила из дома? – настаивает она.
– Не знаю. Аты когда в последний раз выходила? – огрызаюсь я и тут же жалею. – Прости. Это было мерзко. Я просто… на взводе. Вообще-то именно поэтому я и позвонила. Кейт предложила мне взять отпуск, и я думаю, она права. Я хочу дать себе шанс восстановиться, где-нибудь подальше отсюда.
Мама резко вдыхает. – Одна? Но куда ты поедешь?
В лес, думаю я, потому что не могу больше ни секунды находиться в этом доме. Меня больше не волнует, будет ли уход предательством по отношению к мужчине, которого я так безоглядно любила. Потому что он предал меня тоже. Отстранившись. Уйдя в работу.
Подписав документы о разводе и умерев в тридцать девять, так и не набравшись смелости их использовать.
Я сглатываю.
– Не волнуйся, ничего безумного. Я думала воспользоваться домиком. Природа… она очень помогла мне тем летом, когда умерла Марго.
– Ах, домик. Ну, это замечательно, что ты хочешь поехать, но…
Живот сводит. – Но?
– Мы его продали.
Земля уходит из-под ног.
– Продали? Когда? Почему я не знала?
– Мы с папой приняли предложение на прошлой неделе. Мы не были там уже год, и я не думала, что тебе это ещё интересно.
Я задерживаю дыхание, но спорить не могу. Домик находится к северо-востоку от Сиэтла, в глуши возле Скайкомиша – ехать достаточно далеко, и за последние двадцать лет я выбиралась туда всего несколько раз.
– Хотя ты всё ещё можешь съездить, если хочешь, – с надеждой добавляет она. – Закрытие сделки только на следующей неделе. Вся мебель ещё там, грузчики приедут в среду. У тебя будет четыре дня.
– Тогда я обязательно поеду. Прямо сейчас. – Срочность вспыхивает в мышцах. Я бросаюсь к лестнице и взлетаю по ней через две ступени. В гардеробной я закидываю одежду в свой древний фиолетовый чемодан на колёсиках. – Ключ всё ещё там же?
– Да, но… ты уверена, что с тобой всё в порядке? Почему это звучит так срочно?
Я бормочу что-то про смену обстановки. Мама снова переходит в режим тревоги, но у меня нет душевных сил вытаскивать её сейчас. Я выжата досуха, во мне осталась лишь жгучая потребность сбежать.
Закончив разговор, я засовываю ноутбук в чемодан, хватаю кроссовки и тащу всё в гараж. Впереди четыре, а то и пять часов дороги, зависит от трафика в Сиэтле, а на часах уже далеко за три.
На полпути я замираю. Серебристый Porsche Cayman Майкла – его «машина-каприз», а не тот внедорожник, в котором он погиб, стоит рядом с моей, словно умоляя вырваться из бетонной клетки гаража.
При его жизни я ни разу не садилась за руль. Я всегда боялась поцарапать бампер или пролить что-нибудь на драгоценную кожу, и тогда он замкнулся бы на несколько дней.
Теперь под кожей пульсирует дикая, упрямая дерзость. Я не даю себе времени задуматься, просто перебрасываю вещи в Cayman.
Поменяв свои ключи на ключи Майкла, я вылетаю на подъездную дорожку и разворачиваюсь с визгом шин.
Мой муж был бы в ужасе. Или горд. Я не могу решить, и в этот момент мне всё равно.
В зеркале заднего вида гаражная дверь опускается, как гильотина, отмечая смерть моего кошмарного заточения в коробке из стекла и стали.
Боже, Кейт была права. Уже через милю я чувствую, будто просыпаюсь. У меня есть цель. Есть место, куда ехать. Когда Сигроув остаётся позади, внутренний напор растёт, сливаясь с мощным рёвом двигателя. Машина тянет вперёд, жадная до открытой дороги.
Только выехав на шоссе, я вспоминаю, что я далеко не такой хороший водитель, каким был Майкл. Но всё равно прохожу каждый лесной поворот, подкармливая автомобиль газом. Голодный двигатель принимает всё и просит ещё.
И тут пробуждаются воспоминания, вьются из-под пола, как живые тени. Я вспоминаю нашу первую поездку с Майклом, именно этот крутой поворот, то, как он вёл Audi, будто родился за рулём. Я вспоминаю, как за окном мелькнула эта заправка, как в животе ухнуло, когда я пыталась отрицать притяжение к мужчине.
В надежде изгнать призраков, я выуживаю телефон и надиктовываю сообщение, но даже после того, как оповещаю Кейт, у меня остаётся больше четырёх часов, которые нужно чем-то заполнить. Четыре часа, чтобы пробираться сквозь полосу препятствий из воспоминаний, острых, как ножи, подстерегающих за каждым поворотом.
Поэтому я приказываю телефону вслух зачитывать мои личные письма. Я избегала этого месяцами в основном потому, что бесконечные слова сочувствия от людей, с которыми я не общалась годами, лишь сильнее меня выматывают. Но сейчас я готова ухватиться за что угодно.
К моему удивлению, эта стратегия работает. По крайней мере, какое-то время. До тех пор, пока телефон не объявляет сообщение, от которого я резко сворачиваю с дороги.
Машина визжит тормозами и замирает в считаных сантиметрах от валуна. Я едва осознаю, насколько близка была авария, просто смотрю на шеренгу деревьев за лобовым стеклом.
– Повтори, – приказываю я.
– У вас есть непрочитанное письмо от Грейсона Дрейка, – радостно щебечет телефон. – Хотите, чтобы я его прочитал?
Бодрый, механический австралийский голос, который я когда-то выбрала по прихоти, ничуть не помогает растопить лёд, мгновенно сковавший мою кровь.
Грейсон Дрейк.
Он не был на нашей свадьбе. Никогда не присылал рождественских открыток. Не имел никакого отношения к нашей жизни, за исключением того ужасного дня, который я до сих пор называюТем самым разом. После него Майкл попросил меня никогда больше о нём не говорить.
И я не говорила. Хотя молчание мало что изменило. Что бы ни произошло между ними в тот день, именно оно стало искрой, из-за которой мой муж начал меняться. Поэтому я ненавижу Грейсона и буду ненавидеть всегда.
Я даже не знала, что он вообще в курсе моего существования.
Сбивчиво дыша, я включаю аварийку и хватаю телефон. На экране письмо, отправленное два месяца назад, и тема из одного слова: «Перемирие».
По спине пробегает холод. Это слово используют немногие, но в нём вес целой истории. Это острие, последняя точка долгой и мучительной войны, которую мне приходится вести даже после того, как один из её участников ушёл.
Я вдыхаю тёплый, застоявшийся воздух салона и нажимаю.
Привет, Мина,
Я понимаю, что у тебя, вероятно, нет никакого желания слышать обо мне – и по вполне понятным причинам. Но теперь, когда Майкла не стало, у меня осталось чувство незавершённости. Думаю, ты можешь чувствовать нечто похожее. Разумеется, ты ни в чём не обязана мне, но я хотел бы встретиться за чашкой кофе и расставить некоторые точки над «i», если ты не против. Я могу приехать в Сигроув.
Дай знать.
Надеюсь увидеться,
Грейсон
Под подписью с пугающим оптимизмом притаился его номер телефона. Я почти не смотрю на него, бросаю телефон на сиденье и выезжаю обратно на двенадцатое шоссе.
Следующие двадцать минут мои мысли бесполезно крутятся по кругу. Вежливый, извиняющийся тон Грейсона сбивает с толку – он никак не вяжется с образом хронического пьяницы, который показывает средний палец папарацци и игнорирует моделей в ночных клубах.
Но, в конце концов, это не имеет значения. Даже если через несколько часов я буду проезжать прямо через Сиэтл. Если Грейсон думает, что я ему позвоню, не говоря уже о том, чтобы встретиться за кофе, он сильно ошибается.
Я повторяю это как мантру следующие три часа. К тому моменту, как окраины Сиэтла начинают тесниться за лобовым стеклом, моя решимость окончательно крепнет. В пробке на трассе 405 я открываю телефон и смахиваю письмо Грейсона влево – удалить. Затем очищаю корзину, чтобы лишить себя возможности передумать.
И только позже, когда я аккуратно загоняю «Порше» на гравийную дорожку у домика, между лопатками опускается тяжесть, похожая на ноющую боль.
Я игнорирую её. В сгущающихся сумерках сосредотачиваюсь на знакомой коричневой обшивке дома и хвойно-зелёных наличниках. На заднем плане зубчатые горы заповедникаУайлд-Скай вздымаются, словно зазубренные клыки спящего чудовища, их вершины припорошены снегом. Уходящий день цепляется за сверкающие пики, окрашивая их в сумеречный, кроваво-алый цвет.
Я распахиваю дверцу машины. Снаружи резкий аромат сосен смешивается с пряной свежестью бормочущего ручья, но даже вечерняя прохлада не может прочистить мне голову.
Грейсон Дрейк. Не могу поверить, что он написал мне.
Я хватаю телефон и захлопываю дверцу с излишней силой, затем брожу в заросший задний двор. За колышущейся травой начинается лес – переплетение синих теней.
Меня накрывает ощущение узнавания, словно это местождало меня. Словно всегда знало, что однажды снова мне понадобится.
Я встряхиваюсь. На это будет время потом. На крыльце нахожу ключ под резной деревянной фигуркой медведя и вхожу, даже не разгружая машину.
Внутри я петляю через тёмную гостиную в свою старую спальню, где сворачиваюсь калачиком, накрывшись вязаным пледом с изножья кровати.
Через несколько мгновений мои глаза закрываются. Спустя часы я просыпаюсь в полной темноте. Ночь наполнена шумом ручья и тоскливым вздохом гнущихся от ветра сосен.
Я нащупываю телефон, касаюсь экрана и тут же отдёргиваю руку:23:11.
Вот уж действительно. Из всех минут между закатом и рассветом, именно эта.
Сглотнув, я жду, пока наступит 23:12, и открываю почту. Я не листаю вверх или вниз, просто смотрю на то место, где было письмо Грейсона. Впервые я признаю: из всех людей, которых я знаю, он единственный, кто действительно может понять, каково это. Кто любил так глубоко, что смерть любимого разорвала его на части.
