Текст книги "Когда вечность была нашей (ЛП)"
Автор книги: Шайлин Ганди
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)
Я дополняю образ длинными серьгами и выхожу в гостиную. Разжигая камин, я вспоминаю, что сказала Кейт, будто никогда больше не влюблюсь. Чтоне могу.
Это по-прежнему кажется правдой, и меня это устраивает. Но то, что я не могу снова влюбиться, не означает, что я ушла в монастырь.
Я подумываю позвонить лучшей подруге и сказать ей об этом, но в итоге решаю не делать этого. Она только вразумит меня, а я на самом деле этого не хочу.
Потому что впервые за долгое время сегодняшний день кажется мне идеальным днём для того, чтобы сделать что-нибудь, о чём я потом пожалею.
После
Грейсон появляется с подарками – коричневым бумажным пакетом, от которого пахнет фритюрницей, бутылкой скотча и, если быть точной, ещё одним каберне.
– Жир и алкоголь, – говорю я, распахивая дверь. – Прямо как будто ты пытаешься меня очаровать.
– Вау. Да. Именно этим я и занимаюсь. Хотя если бы я знал, что ты откроешь дверь, выглядя воттак, я бы принёс целую грёбаную корову. И весь чёртов винный магазин в придачу.
По позвоночнику пробегает трепет. Как у него это получается? Я говорю что-то невинное, а он без видимых усилий поднимает ставки.
Я изо всех сил стараюсь звучать невозмутимо.
– Вообще-то, карамельный попкорн был бы самым верным способом добиться результата. Но теперь ты знаешь.
Его взгляд скользит по мне. – Теперь знаю.
В его хрипловатом мурлыканье эти слова звучат совсем иначе, и меня пробирает дрожь. Отлично. Мы обменялись примерно десятью фразами, а я уже понимаю, что играю с огнём.
Какая-то неисправимо порочная часть меня решает, что нужно распахнуть дверь шире.
– Хочешь войти?
– Чёрт возьми, да, – отвечает он.
Ага. Точно влипла.
Внутри я веду Грейсона на кухню. Он ставит еду, а я достаю из шкафчика бумажные стаканы.
– Прости, у меня нет стеклянной посуды...
Когда я оборачиваюсь, он стоит совсем близко, прижимая меня к столешнице стеной мышц и искрящимся взглядом. Всё, что я собиралась сказать, испаряется.
– Ты выглядишь потрясающе, – говорит он.
Я делаю самый поверхностный вдох. – Спасибо. Ты тоже.
– Я хочу тебя потрогать.
Он говорит это и даже не думает отступать.
Я делаю вид, что моё сердце не переселилось под нёбо.
– Это всё из-за подводки? Вау. Теперь я понимаю, почему эта штука стоит сорок баксов за тюбик.
– Нет. Я хотел прикоснуться к тебе ещё в кофейне. Очень хотел, если честно. Но не был уверен, что ты этого хочешь. И у нас была публика. А сейчас нет.
Мой мозг пытается запустить привычные расчёты о последствиях, если я соглашусь. Но механизм глохнет, едва начав работать, потому что впервые мне не хочется думать. Я хочучувствовать.
Как в замедленной съёмке, я ставлю стаканы в сторону и кладу ладонь ему на грудь. Сквозь стиснутые зубы у него вырывается вдох.
Его сердце колотится под моей ладонью, как кулак в дверь, требующий впустить. Его руки поднимаются и удерживают меня у столешницы. Кожаный, тёплый запах куртки обрушивается на меня, с примесью… чего-то, что я не могу опознать. Но именно от этого у меня внутри всё плавится в сладкую волну жара.
– Скажи мне остановиться, – говорит он. – Скажи одно слово, и я оставлю тебя в покое.
Я смотрю ему в глаза, приподнимаю подбородок. И ничего не говорю.
Его океанские глаза темнеют. Когда он наклоняется, я жду поцелуя, но он проходит мимо и прижимается губами к моей шее.
Влажное тепло касается кожи. У меня вырывается тихий, сдающийся звук, когда его язык касается дрожащей точки под ухом. Я выгибаюсь. Он целует и посасывает, достаточно нежно, чтобы не оставить след, и достаточно уверенно, чтобы вся моя рациональность стекла на пол.
Я хватаю его за рубашку и сжимаю другой рукой его волосы. Он сопротивляется, будто и не замечая. Как бы отчаянно я ни пыталась притянуть его ближе, давление его рта остаётся ровным – пытка из прикусываний и мягкого, скользящего жара.
Это изысканно. Мучительно. Я закрываю глаза и почти прошу его поднять меня на столешницу и трахнуть прямо здесь. Прошло так много времени. Слишком, слишком много, и я уже чувствую, как у основания позвоночника собирается электричество – знак того, что я рассыплюсь на куски в считанные мгновения.
Но я хочу, чтобы эта прекрасная мука длилась. Потому что кто знает, когда я почувствую это снова? Когда ещё позволю себе такую слабость?
Может, никогда. Стоит мне поддаться, и Грейсон наверняка найдёт новое завоевание: гору или женщину. Меня это устраивает. Так мне не придётся самой его отпускать.
Он целует путь вниз по моей шее и проводит языком по обнажённой половине ключицы. Когда он отстраняется, я повисаю на столешнице, как тряпичная кукла.
– И это всё? – слабо спрашиваю я.
– Пока что. – Его язык скользит по нижней губе, будто собирая мой вкус. – Сначала я голоден. В смысле, еда. И я должен тебе реванш.
– Реванш?
– В «Монополию».
– «Монополию», – повторяю я, очевидно не в состоянии делать ничего, кроме как эхом возвращать его слова.
Медленная, тягучая улыбка завладевает его ртом. Он точно знает, что делает, гад.
– Ну же, не смотри так разочарованно. В этот раз можем играть на одежду, а не на секреты. Если хочешь.
– В смысле… стрип-«Монополия»?
– М-м-хм.
Я выпрямляюсь. Мои пальцы оставили его волосы в художественном беспорядке, а таинственная татуировка снова выглядывает.
Тихие огоньки любопытства вспыхивают под кожей, проясняя голову.
– Вообще-то… мне нравится эта идея. Очень.
С ухмылкой он тянется через моё плечо за бумажными тарелками.
– Я так и думал.
Как и раньше, мы сидим у камина, но теперь всё иначе. Вчера мы исследовали друг друга, нащупывали границы. Сегодня обмениваемся тлеющими взглядами, не имеющими ничего общего с жаром очага и имеющими всё общее с тем, что мы – двое взрослых, которые уже точно знают, чем закончится этот вечер.
Наши пальцы касаются, пока мы доедаем картошку фри. Чизбургеры тоже исчезают, и когда мы отодвигаем тарелки, Грейсон ложится на бок, делая глотки скотча, а я потягиваю вино.
Он не снял куртку. Капли пота блестят у линии волос.
Я представляю, как ловлю одну губами, как солёная искра распускается на языке.
– Тебе не жарко в этом?
– Я просто плавлюсь. Но у меня не так уж много одежды, и я полностью намерен сначала раздеть тебя.
Живот сжимается. Я прячу лицо в стакане с вином, пытаясь скрыть сбившееся дыхание.
Его улыбка становится ленивой, львиной. Он прекрасно всё видит.
– Ну что, ты готова к десерту, который я принёс?
Мой взгляд скользит вниз по его груди и дальше. Я уже знаю, какое огромное удовольствие меня ждёт. И когда я говорю «огромное», я имею в...
– Эй. – Он щёлкает пальцами и указывает на своё лицо. – Глаза сюда. Я вообще-то не кусок мяса. И я неэто имел в виду.
Жар смущения заливает щёки. Если бы он только знал.
– Да. Прости.
– Как я и говорил, я принёс тебе кое-что. Это где-то поместится?
Моё лицо загорается ещё сильнее.
– Тебе правда нужно найти другой способ это сформулировать.
Его глаза округляются, и я понимаю, что впервые выбилаего из колеи.
– У меня есть для тебя лакомство, – говорит он. – Такое, которое кладут в рот.
Я качаю головой, не находя слов.
– Господи Иисусе. Твой мозг вообщекогда-нибудь выбирается из сточной канавы? Я просто схожу за этим.
Он ставит стакан и исчезает за входной дверью. Через минуту возвращается с пластиковым пакетом из Morton's – той самой семейной лавки в Миллбруке. Он проходит мимо.
Я остаюсь сидеть, пока кровь в щеках не отхлынет. Когда Грейсон начинает греметь на кухне, я беру вино и подхожу к дверному проёму.
– Что ты вообще делаешь?
Он приседает перед открытым шкафчиком и тянется к задней стенке за единственной оставшейся кастрюлей.
– Пытаюсь готовить. Но твоя кухня совсем не помогает. Почему тут так пусто?
– Потому что мы продаём дом.
Он оглядывается через плечо, приподняв бровь.
– Правда?
– Ага. К этому времени на следующей неделе я уже буду в Сигроув, а этот дом станет чужим.
Он ставит добытую кастрюлю на плиту.
– А. Вот почему ты не дала мне больше времени?
– Нет.
Я допиваю вино и выбрасываю стакан. По венам носится нечто куда более крепкое, чем алкоголь.
– Я не дала тебе больше времени, потому что не захотела.
Я никогда не сказала бы такого Майклу, но сейчас это слетает с языка, как дыхание. Я даже не готовлюсь к последствиям. И мне не кажется, что я воображаю одобрение, мелькнувшее на лице Грейсона.
– Ты сегодня какая-то… другая, – говорит он.
– Ячувствую себя иначе.
Не знаю, из-за него или из-за этого места, но что-то во мне… распрямляется. Расцветает в женщину, которая настаивает на двусмысленностях там, где их нет, и с восторгом относится к стрип-«Монополии».
Я сама себя не узнаю.
Нет, не так. Узнаю. Просто девушка в моей коже сегодня – более юная и лёгкая версия меня самой. Может, именно такой я стала бы, если бы мой брат не умер. Или если бы я уехала в Грецию, а не вышла замуж.
– Мне нравится эта твоя сторона, – говорит Грейсон.
– Мне тоже.
Он задерживает взгляд на мне, потом начинает разбирать пакет. Включив конфорку, он растапливает масло с коричневым сахаром и...
Не может быть.
– Ты издеваешься, – говорю я. – Ты делаешь именно то, о чём я думаю?
Он с грохотом засыпает зёрна кукурузы, накрывает кастрюлю крышкой и встряхивает.
– Если ты думаешь, что я делаю тебе карамельный попкорн, то да. Именно это я и делаю.
Его небрежный тон лишает меня дара речи. Когда я, наконец, нахожу голос, говорю: – Я никогда не видела, чтобы кто-то делал это так.
– Ну, я тоже так никогда не делал. Но днём я посмотрел видео на YouTube, а это почти одно и то же. За качество не ручаюсь.
Он встряхивает кастрюлю с той же сосредоточенностью, с какой вчера убирал игру. Его мускулистые плечи перекатываются даже под курткой, и мне кажется невозможным, что человек с таким запасом силы, достаточным, чтобы взойти на самую высокую гору в мире, чёрт возьми, тратит её на такое.
Но он тратит. И это осознание поселяется под моей кожей.
Это не из тех грандиозных жестов, которые Майкл делал так легко, не букет тепличных роз в декабре, не сверкающий бриллиантовый браслет и не ужин при свечах в ресторане с пятью звёздами.
Нет. Этоличное.
Я делаю шаг в комнату.
– Почему ты ничего не сказал раньше, когда я сказала, что тебе стоило принестиименно это?
Он бросает мне озорную, самодовольную улыбку.
– Потому что хотел увидеть выражение твоего лица. И, как выяснилось, оно того стоило на все сто процентов.
Нежная колкость застревает в горле. Одна рука поднимается, чтобы поиграть с серьгой, словно если занять пальцы, эмоции улягутся.
Я понятия не имею, что делать с этим мужчиной.
Я думала, что знаю, но…
Секс, говорю я себе. Просто умопомрачительный секс с ним – день, может, два. Потом он улетит в Новую Зеландию, а ты вернёшься домой и продолжишь жить дальше.
– Что? – спрашивает он. – Почему ты так на меня смотришь?
– Ничего.
Я изображаю улыбку.
– Я просто с нетерпением жду свой десерт.
А потом, потому что не хочу, чтобы он понял, насколько сильно меня задел сам факт того, что он готовит для меня попкорн, я добавляю:
– Оба.
К тому моменту, как мы приканчиваем сладкий попкорн, мне вроде бы удаётся взять себя в руки. Наверное.
Золотой свет за окнами тускнеет до слабого отблеска. Грейсон подбрасывает в камин пару поленьев, освобождает коробку с «Монополией», а потом снова ставит фонарь на стол.
– Можем его зажечь?
– Конечно. Но зачем? Огня и так хватает.
Он смотрит на потрёпанную старую вещь, и по его лицу невозможно понять, о чём он думает.
– Он мне просто нравится. Есть в нём что-то, что напоминает мне о тебе.
– Обомне? Фонарь напоминает тебе о девушке, с которой ты только что познакомился?
– А почему нет? Ты только посмотри на него. Он многое видел. Побывал не в одной передряге. Но цвет у него не выцвел, просто кое-где поцарапался. И горит он всё так же ярко. Может, уже не новый, но по силе ничуть не уступает тому, каким был в день, когда его сделали.
Я фыркаю.
– По-моему, ты слишком меня идеализируешь.
Он берёт зажигалку с журнального столика и поднимает стекло фонаря, поджигая фитиль.
– А по-моему, ты, наоборот, недооцениваешь себя.
– Возможно. – Я раскладываю игру. – Но если так, то я не одна такая.
Он прищуривается.
– И что это значит?
– Я просто говорю… – Я замолкаю. Кчему я вообще клоню? – Ты горишь ярко. Ярче, чем кто-либо из всех, кого я встречала. Возможно.
Он долго смотрит на меня. Во взгляде глубина, в которую так и тянет нырнуть.
– Знаешь, годами я думал, что сам себя разрушил. Ия знал, что так и есть. Мне нечего было предложить кому бы то ни было. Но теперь… не знаю. Может, ты права. Может, во мне есть нечто большее, чем я позволял себе верить.
Мгновение растягивается, сгущается. И что-то в груди сжимается вместе с ним.
Секс, говорю я себе. Просто секс.
– Я… – я прочищаю горло, – пойду надену носки.
Он ухмыляется. Напряжение рассеивается.
– Носки? То есть ещё два предмета одежды? Я смотрю, ты уже решила жульничать.
– Нет, дело не в этом. Мне просто холодно.
– Чушь. Ты вся раскраснелась.
– Это вино, – говорю я. Это точно не оно. – К тому же ты всё ещё в куртке. Так что я жульничаю не больше, чем ты.
– Ладно, – говорит он. – Иди. Всё равно я выиграю.
Я показываю ему язык и иду в спальню. Когда возвращаюсь и подхожу к камину, Грейсон уже лежит на животе, подперев подбородок кулаком. Стоит теплу коснуться меня, как ступни мгновенно потеют.
– Готова? – спрашивает он.
Чёрт. Вот уж вопрос с двойным дном. Не будучи уверенной, что вырвется у меня изо рта, если я отвечу, я плюхаюсь на живот, хватаю кости и бросаю.
Мы играем. Его куртка исчезает первой, но дальше удача поворачивается ко мне задом. В качестве первого хода я снимаю серьгу и кладу её на столик.
– Не пойдёт, – говорит он. – Украшения не считаются.
Я приподнимаю бровь.
– Это ещё почему?
– Потому что я так сказал.
– Ага, щас. Ты не можешь выдумывать правила после начала игры.
Он щурится, но когда я хлопаю ресницами с видом самой невинности, сдаётся.
– Ладно. Носерьги считаются за один предмет, в единственном числе. И ещё ты должна ответить на вопрос.
Я раздумываю. Жёсткие условия, но у меня припасён козырь. Тот, что даст мне куда больше, чем украшения.
– Хорошо. Что ты хочешь знать? – Я кладу вторую серьгу поверх первой.
– Что ты сегодня писала? В кофейне?
Я замираю. Должна была догадаться. Но рассказать мне не трудно. Я даже упоминаю, что отправила статью в Travelique.
Пока я объясняю, его глаза поблёскивают, сумерки за окном тают, и их место занимает огненный свет камина.
– В идеальном мире ты бы писала для них?
– Определённо. Мне всегда нравился их контент. Не знаю, бывал ли ты на их сайте, но...
– Был. Я однажды делал для них проект.
– Правда?
– Да. Они с тех пор уговаривают меня взяться за ещё один, но я по уши заваленNat Geo и всё никак не доберусь. С ними, правда, классно работать. Очень гибкие. Если хочешь, могу написать Шивон и сказать, что ты моя знакомая. Одинаковая фамилия её, конечно, насторожит, но если я попрошу, она, скорее всего, пойдёт тебе навстречу.
Пальцы невольно касаются основания горла. На миг я задумываюсь, не стоит ли настоять на том, чтобы пробиваться самой, но мне уже не двадцать два, и я достаточно пожила, чтобы понять: писательство – жестокий бизнес. Такому ноунейму, как я, нужна любая помощь.
– Ты бы сделал это? Ради меня?
– Я бы… – Он прикусывает губу. Меняет курс. – Да. Конечно. Я позвоню ей завтра.
– Спасибо, – говорю я. – Правда, спасибо-спасибо. Это…
Его губы изгибаются в улыбке.
– Это… что? Писательница потеряла дар речи?
– Это… невероятно щедро с твоей стороны, – отчётливо произношу я. – Поразительный и беспрецедентный акт великодушия. Я даже не знаю, как смогу тебя отблагодарить.
– Отблагодаришь меня минут через десять.
Я ёрзаю, но никакие движения не гасят внезапную дрожь, которую вызывает его уверенность. Он снова это делает.
– Может, через пять, – добавляет он.
Тонкий, нетерпеливый звук вырывается у меня из горла, и наши взгляды сцепляются. В его – обнажённое, жгучее желание, прокладывающее дымящуюся дорожку у меня внутри.
И вот уже не остаётся места притворству. Ни отсрочкам. Вся комната нагревается, плавится в текучий вихрь мягкого света и сине-зелёных глаз, от которых я размягчаюсь по краям.
Грейсон облизывает губы и бросает кости. И попадает на «Марвин Гарденс». Которая принадлежит мне.
Его обувь и носки уже у двери, но вместо того, чтобы стянуть рубашку, как я ожидаю, он встаёт и стягивает джинсы, открывая ярко-красные боксёры и длинные, мускулистые ноги. Его квадрицепсы так чётко очерчены, что над коленями сходятся внутрь, образуя перевёрнутое сердце.
Боже. А этот выпирающий бугор…
Я не знаю, куда девать глаза, поэтому просто оставляю их там, где они есть. К чёрту. Он всё равно не станет отводить взгляд.
С понимающей улыбкой он снова садится, теперь по-турецки, явно чтобы подразнить меня этим зрелищем.
– Твоя очередь.
Я усмиряю дрожь в пальцах, бросаю кости и, конечно же, попадаю на его клетку. Балтийский проспект. Чёрт. Я всегда смеялась над этими дешёвыми фиолетовыми, но только не сейчас.
Когда я не двигаюсь, он спрашивает: – Тебе помочь с этим носком?
Я переворачиваюсь и сажусь так же, как он.
– Вообще-то да. – Я перекидываю ногу через поле и кладу ступню ему на колени.
Он берёт мою ногу и хмурится, сразу понимая на ощупь, что тут что-то не так. И когда он стягивает носок, под ним оказывается ещё один.
Его лоб морщится.
– Какого чёрта? Сколько их на тебе?
Я пожимаю плечом.
– Пять пар. Плюс-минус.
– Чёрт, – выдыхает он, и в глазах вспыхивает уважение. – Мне конец.
– Да.
Вместо того чтобы вернуть мне ногу, он обводит пальцами щиколотку.
– Надо было догадаться, что ты будешь играть грязно.
Моё дыхание учащается.
– Ясказала, что иду надеть носки. Я просто не уточнила, сколько. А ты не спросил.
Его улыбка растекается, как медленный поток мёда.
– Проказница.
На долю секунды я спотыкаюсь о мысль, что Майкл тоже так меня называл. Но затем она теряет очертания.
Мужчина напротив меня совсем не похож на моего мужа. Может, когда-то был, в юности, до того, как они сломали друг друга, но сейчас…
В Грейсоне нет ничего от человека, с которым я прожила четырнадцать лет. Он напоминает лишь того открытого, сердечного мужчину, каким я хотела видеть Майкла. Того, кого, как мне казалось, я видела, но кто спрятался прежде, чем я успела убедиться.
Пальцы Грейсона скользят выше, цепляя носки и стягивая их. Он отбрасывает кучку в сторону, потом подтягивает вторую ногу и освобождает её тоже.
– Ты только что снял с меня девять вещей, – мой голос хриплый, протест слаб. – И кто теперь играет грязно?
– Я просто выравниваю шансы.
– Ты жульничаешь. По крайней мере, дай мне что-нибудь взамен.
– Ладно. – Его глаза блестят. – Боксёры или рубашка?
Боксёры или рубашка. Во рту пересыхает, как в Сахаре. Я едва выговариваю: – Рубашка.
Он раздвигает мои ноги, поднимается на колени и тянет рубашку через голову.
Это как сцена из фильма про художественную галерею. Когда с шедевра срывают покрывало и весь зал ахает.
Грейсон Дрейк настолько красив, что у меня на глаза наворачиваются слёзы. В нём есть и какая-то… безжалостность: мышцы очерчены так резко, что огонь высекает на коже тени, словно резцом.
Он, должно быть, бегает как одержимый, думаю я. Это видно. Я ясно представляю как он гонит себя до изнеможения, мчится за чем-то, что никогда не догонит. За тем, что ускользнуло от него очень давно.
Он опускается на руки и колени и начинает подбираться ко мне. Симфоническая грация всех этих рельефов и углов, движущихся в унисон, лишает меня способности думать.
Он отшвыривает игровое поле. Я даже не смотрю, куда оно улетает. Только грохот пластика и бумаги, и он уже проходит через разделяющее нас пространство, будто его и не было.
Я едва успеваю заметить татуировку над его сердцем, прежде чем он достигает меня. Одна рука крепко обвивает, опуская меня на пол под собой.
Я ахаю. Я падаю, падаю и падаю, и он падает вместе со мной, я лежу на спине, обхватив его талию ногами, а его губы снова врезаются мне в шею, и я не могу дышать, не могу видеть, не могу ничего, кроме как продолжать падать всё дальше, задаваясь вопросом, остановлюсь ли я когда-нибудь. Его рука вплетается в мои волосы, натягивая кожу головы, и когда я подаюсь бёдрами вверх в немой мольбе, он стонет, горячо выдыхая мне в ухо.
– Грейсон… – Мои руки скользят по его обнажённым бокам.
Он посасывает моё горло, пока у меня не срывается стон, затем поднимает голову и смотрит на меня. Его зрачки распахнуты – маленькие омуты бесконечности под серебристо блестящим шрамом.
– Мина. – Он произносит моё имя, превращая его в шершавое, сладкое подношение. – Я мог бы слушать, как ты так произносишь моё имя, всю ночь. Скажи ещё раз.
– Грейсон.
– Ммм. Ещё.
– Грейсон. Грей...О.
Между нашими телами его пальцы цепляют пояс моих штанов. Без слов я приподнимаюсь и выскальзываю из них. Он отбрасывает их куда-то рядом с игрой.
Закончив с этим, он стягивает с меня футболку. Я помогаю ему, лежу, прижатая, защищённая лишь несколькими клочками чёрного кружева и раскалённым сиянием, вспыхивающим в тысячах точек там, где моя кожа соприкасается с его. Я ною, трепещу, пьянею от ощущения его твёрдого, горячего тела.
– Мне теперь тоже положен вопрос? – шепчу я. – Раз я выиграла?
– Конечно. Любой.
– Твоя татуировка… на каком она языке?
Рука в моих волосах сжимается сильнее.
– На арабском.
Я цепляюсь за последний клочок рассудка.
– О. Ты сделал татуировку в Египте?
– Нет. В Тунисе.
Я вглядываюсь в незнакомые знаки над его сердцем. Что бы там ни было, это короткое слово.
– Что там написано?
– Это… имя.
– Чьё? – Я не знаю, зачем спрашиваю. Я и так знаю. Лили.
Пальцы на моём бедре сжимаются.
– Это действительно важно сейчас?
Я поднимаю взгляд. Странно, но да. В этом и кроется часть его болезненной красоты, в этой открытой сломанности, во всех следах прошлого, которые его искалечили и которые он даже не пытается скрыть.
– Поцелуй меня, – говорю я.
– Чёрт возьми, – рычит он. – Я уж думал, ты никогда не попросишь.
Когда он склоняется и накрывает мой рот своим, мир растворяется в искрящейся тьме.
Это так… по-другому.
Если мой муж был треском молнии, истеричным и резким, то Грейсон целует так, словно заполняет провал, уходящий на годы вглубь, капля за каплей. Его язык скользит по моему долгими, почти благоговейными движениями. Скотч придаёт ему дымный вкус, такой же, как его голос, как разрастающееся пламя, пожирающее темноту.
Я отвечаю на поцелуй. Волна растёт и растёт, цунами, тянущее за собой что-то настолько глубоко укоренившееся, что я не могу нащупать его конца. И тогда я, наконец, признаю то, от чего уворачивалась весь вечер.
Это не просто секс. Я емудоверяю. Он ни разу не захлопнул ставни. Не отгородился от меня. Он показал все свои острые края и именно поэтому мне здесь, в этом огромном, пустом лесу, спокойнее, чем когда-либо было в моей стеклянной крепости.
Одну руку я зарываю ему в волосы, другой скольжу по его спине.
Его язык погружается глубже – медленно, неотвратимо. Я раскрываюсь настолько, насколько могу. И это куда больше, чем просто раздвинутые ноги или приоткрытые губы. Это обнажение самой себя, приношение собственных теней в обмен на всё, что он позволил мне увидеть. Этоузнавание.
Никаких котят, как оказалось. Только пара потрёпанных битвами, всё ещё сражающихся тигров, добровольно поглощающих друг друга, пока мир за нашей спиной тускнеет.
Он отпускает мои губы. Его волосы скользят по моей шее, а припухшие губы прокладывают дорожку к моей груди, где зубы дразнят меня прямо сквозь бюстгальтер.
Моя спина выгибается. Он оттягивает ткань в сторону и втягивает вершину соска в рот, и с моих губ срывается сладкий стон.
Я запускаю руки ему в боксёры и сжимаю зад, бессознательно подаваясь бёдрами вверх в отчаянном требовании завершения. Он подчиняется лишь отчасти. Его рука скользит ниже, накрывая меня между ног, и большой палец выводит сводящие с ума круги прямо сквозь трусики, в том самом месте, от которого мне хочется взлететь к потолку.
Я вскрикиваю и прижимаюсь к нему крепче. Он приподнимается и снова целует меня, крадя один вдох за другим, пока его пальцы отодвигают узкую полоску ткани и проникают в меня. Я приподнимаю бёдра, позволяя ему, и скручиваюсь, горю, теряю себя и забываю обо всём, кроме того, как он ощущается вокруг меня, во мне, шепча моё имя мне в губы.
Как раз в тот момент, когда я начинаю бояться, что он доведёт меня до края слишком рано, его рука отступает к изгибу моей талии.
Он отстраняется и смотрит мне в лицо.
– Чёрт, – говорит он. – Я так долго мечтал об этом. Ты даже не представляешь.
Я смотрю на него сквозь полуопущенные веки, не пытаясь бороться с пьяной тяжестью блаженства. Если он ещё хоть немного потянет, я, пожалуй, и правда умру.
– Тебе не обязательно говорить.
– Я знаю, – отвечает он. – Но я хочу, чтобы ты знала… это не просто попытка затащить тебя в постель.
– Всё нормально, если и так.
– Нет, это… я…
Он выглядит таким… решительным. Будто ему нужно что-то сделать, прежде чем мы пойдём дальше.
– Ты что? Почему ты так на меня смотришь?
– Потому что, – он изучает меня с расстояния в несколько сантиметров, переводя взгляд с одного глаза на другой. Вся прежняя глубина вернулась, но теперь кажется бездонной. – Правда в том, что я так сильно люблю тебя, что не знаю, что с этим делать. Я, мать его, так влюблён в тебя, что мне больно.
– Ты… подожди, что?
– Ты слышала.
Мне в лицо словно вылили ведро ледяной воды. Я вырываю руки и отползаю назад, упираясь ладонью ему в грудь, отталкивая.
– Ты этого не имеешь в виду.
Он морщится.
– Боже. Прости. Чёрт. Я не хотел тебя напугать. Мне просто нужно было, чтобы ты знала.
– Что... что ты каким-то образом влюблён в меня? Хотя мы только познакомились?
– Иисус, не говори так. Как будто это нелепо. Всё немного сложнее, чем...
– Нет. Не сложнее. Я понимаю, ты, может, пару раз посмотрел на моё фото в телефоне, но это не значит, что ты знаешь менядостаточно, чтобы быть в меня влюблённым. Мне кажется, ты… путаешься.
– Ты злишься, – говорит он.
– Нет. Я в шоке. То есть, поэтому у тебя никогда не задерживаются девушки? Потому что ты признаёшься в любви каждой, кого затащишь в постель?
– Чёрт возьми. – Он отступает, зажимая переносицу. – Я всё делаю не так.
– А есть правильный способ сказать человеку, которого знаешь два дня, что ты в него влюблён?
– Есть, – отвечает он. – Просто не так. Я даже говорил себе подождать. Убедиться, что с тобой всё в порядке. Но сегодня ты выглядела лучше, а потом… честно, я не думал, что ты всё ещё так на меня реагируешь.
Вся кровь отливает от лица. Наступает тяжёлая, глухая тишина.
– Что значит «всё ещё»?
– О, господи. – Он вскакивает и начинает ходить кругами. От него исходит столько энергии, что кажется, будто в комнате день. – Почему я вообще решил, что это хорошая идея? Ты меня возненавидишь, когда я всё расскажу. По твоему лицу видно – ты больше со мной не заговоришь.
Я сжимаю губы и поднимаюсь, не желая позволить ему возвышаться надо мной.
– Ты можешь, пожалуйста, объяснить, что сейчас происходит?
Он останавливается. Рука зарывается в волосы, взъерошивая их.
– Я слишком труслив, чтобы сказать это вслух. Просто… посмотри в мой пиджак.
– Что?
– В кармане пиджака. Там есть кое-что, что ты должна увидеть.
Я открываю рот. Закрываю. И, не осознавая решения, делаю шаг к брошенной одежде, запускаю руку в его куртку. Ладонь встречает холодный металл.
Я вытаскиваю предмет и застываю.
– Что это, чёрт возьми, – говорю я, хотя это не вопрос. Я прекрасно знаю, что держу в руках. Перекрученная серебряная цепочка с той самой ракушкой пука, которую я однажды подняла с песка на Оаху.
– Я ношу её с собой уже четыре года, – говорит он. – Пытался избавиться. Даже выбрасывал несколько раз. Но каждый раз потом нырял в мусор, чтобы достать обратно. В конце концов, я просто перестал пытаться.
Я резко поднимаю взгляд.
– Почему Майкл отдал это тебе?
– Он не отдавал, – он тяжело глотает. – Ты отдала.
– Что.
– Да. Ты… сидела у меня на коленях и надела эту цепочку мне на шею. Я никогда этого не забуду.
Воздух вырывается из лёгких. Меня ослепляет желание швырнуть ожерелье в огонь, но вместо этого я наклоняю ладонь, и оно с лязгом падает на пол.
– О чём ты говоришь? Чтоты был со мной на Гавайях? А не Майкл?
– Да. – Он стоит в одних боксёрах и, при всей своей физической уверенности, выглядит потерянным, как только можно. – Дело в том, что я… знаю тебя давно, Мина. Не два дня.
Челюсть сжимается.
– Нет. Это невозможно. А твои татуировки? Твой шрам?
– Они не такие уж старые.
Сквозь горло вырывается сдавленный крик.
– Ты говорил, что получил шрам, катаясь на велосипеде.
– Так и было, – его брови приподнимаются. – Но ты не спросила подробностей. А если бы спросила, я бы сказал, что это был мотоцикл. В Тибете. Три года назад. И что я разбился, потому что был пьян. А был пьян потому, что пытался перестать думать о тебе.
Глаза жжёт.
Чёрт. Только не плакать. Не плакать.
– Что? Почему?
– Почему я думал о тебе?
– Нет. Почему ты поехал на Гавайи? Почему Майкл на это согласился? Он же должен был. Чтобы вы могли так поменяться.
– Да, согласился.
– Почему? Чтобы он мог работать?
– Нет.
– Тогда зачем?! – я почти кричу. – Почему Майкл отправил своего близнеца развлекаться с его женой на пляже? Не спать ночами, глядя на звёзды? Говорить ей, что любит её, чёрт возьми? Что она одна на семь миллиардов? Что могло заставить егосогласиться?!
Грейсон делает шаг ко мне, но я резко выставляю руку.
– Не смей меня трогать.
– Прости. Не буду. – Его голос звучит так, будто он сам разбивается на части. – Я всё тебе расскажу. Просто… пожалуйста, пойми, это была не моя идея. Майкл просто позвонил мне однажды, ни с того ни с сего, в панике. Ну, не в настоящейпанике, ты знаешь, какой он был. Но он звучал напряжённо, а для него это почти конец света. Он сказал, что дал тебе обещание, которое не может выполнить. И если он его нарушит, ты его не простишь. Он сказал, что у него не осталось выбора, кроме как попросить меня о помощи, и дажетогда он пытался тебя не подвести. Правда пытался. Он заставил меня ждать в туалете в аэропорту, и я честно думал, что никуда не полечу, пока он не написал в последний момент, что не может заставить себя сделать это сам. Потом он пришёл, отдал мне свою одежду и телефон… Ну. Остальное ты знаешь. Ты там была.
Я отшатываюсь назад. Рука нащупывает шерстяной плед на кушетке. Я натягиваю его на себя, пряча кожу.
Мне кажется, что я задыхаюсь.
Боже, та поездка. Тот волшебный, опьяняющий вихрь, за который я цеплялась столько лет. Сколько раз я снова и снова прощала Майклу его отстранённость, из-за обжигающей теплоты той недели? Сколько раз убеждала себя, что мужчина, в которого я влюбилась, всё ещё существует, что наш отпуск – неопровержимое доказательство? Сколько раз говорила себе, что если буду стараться сильнее, смогу до него достучаться?
